Оксюморон

— Держите их! — Куда! Куда! — Остановитесь! — Снимай это на телефон! — Хватит! — Остановите этих пьяных уродов! Плески воды заставили остолбенеть всех людей и заставить их завизжать разом. Вода пошла вибрирующими волнами, беспокоя ее в бассейне. Вкус хлорки и посторонняя жидкость в ушах отрезвило врагов, что затеяли драку посреди вечеринки. Под водой каждый разжимает тяжелые кулаки, отпуская своего ненавистника, уже и непонятно, какого спора на этот раз. Две мокрые головы выныривают, хватаясь за воздух, вытирая капли с лица. Парни тяжело дышат, опять хватаясь за друг друга, только сейчас не для того, чтобы утопить другого, а чтобы самому не утонуть. — Хенджин, Сынмин, вам пора домой, — перед ними, возвышаясь, стоит Чанбин, скрестив руки на груди. На него, снизу вверх смотрит пара мокрых провинившихся щенков, что жмутся друг к другу и глотают воздух, только больше задыхаясь этим.

***

В огромный просторный лофт, заглядывает солнышко, что вот-вот уйдет спать, но перед этим ей стало так интересно, что же за резкое передвижение началось в этом помещении для вечеринок. Скоро здесь начнется вечеринка по случаю дня рождения Чанбина. Интересно, как всё пройдет? Вечеринка для более близкого круга людей, хотя здесь и те, которых Чанбин хотя бы знает. Пространства было много, с высокими потолками и уютными комнатками, большой бассейн под звездным небом, сильнее завораживал, крича о роскошности этого места. Все должно пройти хорошо, в организации ему помогут друзья.

~

Веселье в полном разгаре, неоновые лампы придают атмосферу, музыка заполняет комнату, напитки летят, люди танцуют, душат так воздух. В укромном местечке затаилась компания друзей, огромные шикарные диваны, окружили журнальный столик, где стояли чьи-то напитки в красных стаканах, у Хенджина дежавю. Возможно, им не стоит снова пить. Это никогда не заканчивается добром. Поэтому, чтобы не тревожить себя, он заказывает шоты, его идею поддерживают друзья. Это же не те красные стаканчики, значит не будет всё как всегда. Конечно. В их компании новенький для пьяных вечеринок, и это Сынмин, который сидит напротив Хенджина и сначала отказывался от алкоголя, даже говоря о том, что посидит здесь только первый час. Но вот, подняв тяжелые глаза, которые замечают, как Сынмин потягивает напиток из стаканчика, медленно, рассматривая танцующих людей из-под пышных ресниц. А потом заинтересованный в младшем Чанбин на пробу подставляет тому шот, что принимают без колебания и выпивают залпом, тревожа кадык. В уголке, откуда видно всю вечеринку, друзья болтают без умолку, в дуэтах, в маленьких подгруппках, или обсуждают какую-то тему все вместе, давая каждому высказаться. Жалуются, мурлычат друг другу под ухо, или решают, что им нужно успеть сделать за лето. — Надо похудеть, — выронил признание Феликс, и сгибает ноги, ставя ступни на диван, — а то я как-то наел, — и ладонями обхватывает ляжки, жмякая, проверяя на мягкость, — мои ляжки слишком большие, — из-за алкоголя и вновь разочаровании в себе Феликс драматично дует губки, разливаясь в своем горе. — Ликси, ну ты чего? Нормально всё, вон у Минхо какие сочные пышные ляжки, это же красиво смотрится, — пытается успокоить, их танцора, Хенджин и хлопает того по коленке. — Не говорите об его ляжках, а то я завожусь! — Хан прячет покрасневшее лицо от алкоголя, и чуть скатывается с дивана. — Хан, выйди! — вскидывает руку Минхо, в сторону бассейна, прогоняя со стола, либо, чтобы он просто вышел на веранду, на улицу — подальше от них, либо, чтобы тот утопился в том самом бассейне, не смущав Минхо. Минхо закатывает глаза, пряча их в стол, а рядом сидящий Хенджин хватает Феликса за коленку и пытается приободрить. Но Хан решил по-другому поддержать, залпом выпивает шот и звонко ставит его на стол: — А вообще, чем больше ляжки — тем лучше звук! — бодро выкрикивает, чуть перебивая музыку, за что получает: подзатыльник от Минхо и его красные уши на показ всем; хохот от Хенджина, что сразу понял, о чем речь и запрокидывает голову, прикрывая рот, а второй рукой все еще сжимает коленку танцора; усмешку от Сынмина, глаза которого показывают его разморенность от алкоголя; тяжелый выдох от трезвого Чана; смешанную реакцию от Чонина, который не понимает — ему противно от этого или его раскрепощенные хены забавляют пьяненького макне; Чанбин замирает с шотом в руках, тяжело глотая слюну, пытаясь не смотреть на танцора, в голове только сегодняшние шорты младшего, но он очень сильно благодарен, что это никакие-нибудь короткие шорты или и вовсе велосипедки, это были модные длинные и широкие шорты по колено, хотя, конечно, из-за согнутых ног, всей длины как будто и не было, от этого только хуже; и Феликс, что прикрывает лицо от смущения, но улыбается. Чанбин пошел делать очередной обход по дому в сопровождении Чана, Хан и Минхо пошли где-нибудь уединиться, уверяя друзей, что они только поболтают и сразу вернутся, хотя красные уши Минхо и его крепкая хватка за Хана, что резко тянет на себя, заставляя быстрее идти, не говорит о том, что там будет просто разговор. Феликс замечает, что Чонин что-то копошится среди шотов и стаканчиков, и тянет за локоть, выводя из-за стола и идет с ним проветриться на веранду, туда, где люди веселятся в бассейне. Диваны опустели, но даже так все равно шумно. Алкоголь так греет, что тело уже горит и душит, есть желание выйти вслед за друзьями на веранду и вдохнуть свежего воздуха, но взгляд падает напротив, на темную челку, что прячет опущенные глаза, неужели Сынмин уснул. — Э! Пекус! — через весь стол, против музыки, пытается добраться до Сынмина. — Всё? Разморило?! — усмехается Хенджин, алкогольно хихикая. На чей-то писк, голова поднимается с более чем ясными глазами, их обладатель не спал и даже неполностью опьянел. Он перезагружался, да, такая функция доступна у него только когда в организм попадет алкоголь. — Че, пекус, первый раз алкоголь пробуешь? — ухмыляется так гадко, растягивая губы на пол лица и подтягивается ближе к Сынмину, но все равно держась от него на расстоянии. — У меня уже был опыт с алкоголем, — закатывает глаза от таких вопросов. Все же очень уставшим выглядит, мешки под глазами все так же возглавляют над внешним видом. — Чего? Правда что ли? — удивлен Хенджин, поднимает брови вверх, издевается, показывая это одним своим видом. — Как такое вообще может быть? Отличник, любимчик всех преподавателей, тот самый сын маминой подруги — и пробовал алкоголь! — по-актерски ужасается, прикрывая рот ладошкой, и качает головой. Сынмин растягивает губы в отвращении, тянет уголки вниз, и пытается не смотреть в сторону этого непутевого актёра, который на самом деле был удивлен такому. — Отстань от меня, Хвандрила, — бурчит устало Сынмин. — Тебя поди очень сильно выносит, раз стесняешься перед нами пить, — Хенджин ложится на диван, опираясь одним локтем, чтобы быть ближе к Сынмину, но не двигаться в его сторону. Он заглядывает на стол, где на предполагаемой территории пекуса, стоит только один пустой шот и стаканчик, в содержании которого и есть сомнения, там с легкостью мог быть обычный сок. Самого же художника уже алкоголь немного крутит у пальца, тяжелит голову и отпускает душу. Мысли думают о другом, не видя проблем в том, что он общается с Сынмином и лезет к нему, как бухой родственник на семейном мероприятии. Не хватает еще спросить скоро ли свадьба и сколько тому лет. — Нормально я переношу алкоголь, — кидает на него недовольный взгляд, оглядывая того, — не то что ты, — фыркает и скрещивает руки, поглубже и поудобней располагается на диване. — Я? — указывает на себя рукой, тыкая чуть ниже шеи, глаза настолько сильно расширились, что полностью видно радужку, а белый цвет глазного яблоко, как будто заполняет всё лицо. — Пф! Хуйня! Давай проверим! Хенджин резко садится на диван и поднимает голову в сторону большого скопления людей, оттуда вся музыка и хлещет, и шумные танцы заполняют пространство. Среди всей танцующей яркой толпы выходит спокойно Чанбин, который направляется в сторону диванов. Чана он где-то потерял, отдал в хорошие руки или продал. Ох уж эти бизнесмены. — Дружище! — выкрикивает Хенджин, заприметив своего низенького широкого друга, вскидывает руку вверх, как будто Чанбин не видит его. — Неси алкашку! Щас с пекусом хуями будем меряться! Причем здесь хуи? И причем тут Чанбин? Чанбин останавливается и моргает, не понимая о чем этот сумасшедший. Была идея резко развернуться, сделав вид, что не знает их. Но Хенджин машет тому рукой, поторапливая, уйти прочь, в сторону бара, и подтягивается ближе к Сынмину, который только закатывает глаза. Бармен — хороший знакомый Чанбина, который с радостью согласился помочь с праздником, не первый раз работают вместе, лично принес крепкие шоты друзьям. Перекрестил их, говоря о том, что это максимальная адская смесь, которую он может намешать на данный момент, никто не был готов, что у этой проблемной парочки опять завяжется конфликт. — Ну давай, не откинь только копыта от первой, — бурчит Сынмин, желая все это быстро закончить, подхватывает с подноса первый шот, держа высоко над головой, будто замахиваясь на Хенджина и прослеживает за действиями старшего, как тот тянется за своей порцией, — А то я не раз видел, каким ты приходишь в комнату после тусовок. — Не нунди, а! Нунмин! — и чокается с шотом соседа. Друзья уже вернулись обратно в их логово, вроде никак не удивившись, что соседи опять устроили суматоху, а вроде и ахуели, что они решили именно так разрешить конфликт. Потерянный Чан тоже успел вернуться, оказывается все это время был с Феликсом и Чонином на веранде. Хан и Минхо, чтоб их черт подрал, тоже вернулись к компании, с красными опухшими губами. Оба закидывают голову одновременно, вливая в себя жидкость, что растекается по горлу, сжигая всё на своем пути, лица жмурятся и тихонько каждый выдыхает. Сынмин подхватывает с подноса нарезанный апельсин, чтобы немного перебить горький привкус, а Хенджин только откидывается на спинку дивана, сжимая руки в кулаки, и трясет, думая, что так сможет потушить пожар. — У-у-о-у! — выкрикивает Хенджин, жмуря глаза, и стирает кистью фантомные слюни, с хлюпающим звуком, и ровно садится, хватая Сынмина за плечо. Сынмин широко расставил ноги и упирается в колени руками, сутулится, скалит зубы, и сжимает мокрые глаза. Апельсин не помог, но сожрал с кожурой. — Ух-х! — стряхивает голову, и собирает себя по кусочкам, пока не сгорело всё дотла. — Ну что сразу по второй? — бодро говорит Сынмин, будто он не умирал секунду назад. Разлепляет глаза и тянется за вторым шотом, подцепляя сразу три дольки апельсина. — Куда! — писклявит Хенджин. — А что, ты уже всё? — смеётся Сынмин, и ставит шот перед своим новым собутыльником. Они оба переглядываются, взгляд вообще не фокусируется, глаза чуть прикрыты, а нос с щеками красные, даже пот выступил на висках. Хенджин дышит ртом, хоть как-то облегчить ситуацию во рту. В помещении, где, все это время был включен кондиционер — стало жарко. Поэтому художник подергал свою футболку, чтобы хоть немного между липкой кожей и тканью появился холодок. И скидывает с плеч кофту, оставляя ее на предплечьях. — Как говорили мне в России: между первой и второй перерывчик небольшой! — подбадривает всё Минхо, интересуясь поединком, за которым следил весь стол с открытыми ртами. Сынмин слегка ударяет тыльной стороной ладони по груди Хенджина и кивает в сторону Минхо, бурча тому под ухо — «дело говорит», и берёт свой шот и чокается с шотом Хенджина. Тот подхватывает свою часть смертельного варева, которое, возможно, проест его насквозь. — Ты то куда, — шипит, на советчика Минхо, Чан. — Мне интересно, кто быстрее умрет, — монотонно бормочет ему Минхо. Чан последний раз оглядывается на Минхо и кладет одну руку на спинку дивана, садится боком, спиной к недоделанному русскому танцору и подхватывает свой стаканчик. Он делает глоток, кинув взгляд в толпу людей, а под бок к нему садится слегка помятый Чонин, прикладывая затылок к плечу старшему. На языке терпкая горькость, которая никак не клеится к когда-то сладкому ананасовому соку. Брови хмурятся и он наклоняется к уху младшему: — Ах ты мелкий хулиган, — обжигает сладким дыханием так, что плечо младшего машинально дергается, чтобы увернуться от мурашек, но никак не смотрит на старшего, только вперед, — ты такой невыносимый, когда пьян, ты же вообще ничего не запоминаешь, что творишь со мной. Их прерывает двойной стук о стол, что оба дергаются и отвлекаются от своих горячих шушуканий, это чуть шоты не разбились, так сильно и быстро их поставили. А дальше парни опять жмурились, выдыхали и растягивали буквы. Сынмин запихал в свой большой рот тонко нарезанные три дольки апельсина и выхватил с подноса еще три и запихал в рот Хенджину. — Закусывай, долбоеб, — с полным ртом апельсинов глухо звучит Сынмин. Прикрывает рот, жуя, но сейчас попытался оторвать кожуру, и кидает в пустой шот, рукавом рубашки вытирает нос, и шмыгает. Хенджин ровно опять садится и с закрытыми глазами пережевывает то, что запихали, вообще не разбираясь во вкусе, всё жжет, всё горит, а из-за этого стало только хуже. Настолько сильно концентрируется в жевании, что находит в этом свою медитацию. Губы теперь неприятно стягивает из-за цитруса. — Че-е-т желудок прихватило-о, — хрипит Хенджин. — А всякую, ик, херню ешь. Сынмин даже в таком состоянии всё так же успевал указывать Хенджину на то, что тот неправильно делает. — Бля, ребят, ну, вы, конечно, — качает головой Чанбин, сидя на подлокотнике дивана, и осматривает некогда приличного отличника, что уже расстёгивает первые пуговицы рубашки, и своего собутыльника Хенджина, первый раз видя его пьяного в своем трезвом сознании. — Вы там реально, че пьете такого, что вы уже оба в слюни, — подскакивает и выхватывает предпоследний шот с подноса, пригубив этой адской смеси. — Может вы хоть что-нибудь съедите, там пицца есть! — напоминает Феликс. Оба выпивших хмуро переглядываются, и Хенджин толкает Сынмина с дивана, продвигаясь самому. — Пошли, пошли, — бурчит Хенджин, не волнуясь, что Сынмин сейчас и вовсе грохнется с дивана, и вообще так быстро с него не может подняться. Толкает его в спину, а потом еще укладывает ладонь на задницу, отпихивая его дальше. Две тушки с неопределенной координацией движения растворяются в толпе, ухватываясь за друг друга, чтобы не грохнуться. Сидя они еще нормально себя чувствуют, но, как только встали, сразу захотелось обратно сесть, а лучше лечь, а лучше поблевать. Друзья их провожают и пораженно качают головой. Дальше продолжают потягивать свои легкие напитки, и пытаются не переживать за чужие жизни, когда те попадут на пути у их бухущих в тряпку друзей. Вот они перекусили пиццы, друг друга толкая, перекидываясь колкими словами, вот они юркнули в танцующую волну, как будто ныряя в воду, вот они находят другой алкоголь и перекидываются взглядами, показывая то, что они всё продолжают пить, и кто больше и крепче выпьет, а вот уже Хенджин сидит на барной стойке, ноги свесив, и где-то добыл красное большое яблоко. Ну, как — где-то, на баре. Пока бармен куда-то запропастился. Сынмин находит Хвана, идя, как на маяк, и занимает место рядом с ним, только на барном стуле. Тут, уже ему приходится сильно закидывать голову, чтобы увидеть пьяную морду художника. — Ты еще и я-яблоко ешь? — кричит Сынмин, чтобы перерубить волну музыки и добраться словами до Хенджина. — Аг-га! Его бы, ик, почистить, — кричит в ответ, смотря то на красное яблоко, то на красного Сынмина. — Ты еще в состоянии хоть что-то делать? — удивляется он и крутит стаканчик, размешивая жуткую муть в нем. — А ты уже нет, пекус? — широко лыбится Хван, и делает опасный трюк, чуть ли не ложится на барную стойку, чтобы добраться до ножа, который лежит внутри этого барного островка, на рабочей поверхности бармена. Нож лежал на доске, где до этого резали апельсин для крепких шотов. Но до него бы еще дотянуться, из-за чего Хенджин чуть полностью не перекидывается через барную стойку. Сынмин смотрит на эти жалкие попытки, заместо того, чтобы заставить этого халтурщика встать, обойти стойку и спокойно забрать нож, или самому встать и помочь этому придурку, он просто хватается за его ляжку, чтобы тот не упал кубарем, вниз, за стойку. — Е-с-с-с! — ликует Хван, с ножом в руке и начинает чистить яблоко. — Ты разъебёшь все свои пальцы, — уверено констатирует факт и внимательно следит, как руки держат яблоко и как с помощью ножа начинают счищать кожуру — спиралькой. — Пф-ф! — смеётся он, — я столько раз это делал, что в любом состоянии могу это сделать, тем более, — он останавливается и поднимает глаза на медика, смотря на него сверху вниз, и чуть сутулится, чтобы получше заглянуть в глаза напротив, — я и не пьяный, — серьезно и монотонного говорит он, но его стеклянные затуманенные глаза говорят совсем о другом. Когда яблоко было почищено, немного не ровно и где-то кожура была толсто срезана, но в принципе, оно прилично выглядело. — Отрежь и мне. — С хуяли? — Я тебя держал над пропастью, — преувеличивает Сынмин. На что Хенджин качает головой, но вновь берет нож и режет на четыре дольки, срезая сердцевинки, все отходы выкидывает в уже пустой стакан Сынмина. И отдает вымогателю две дольки, чтобы тот захлопнулся. Отвлекаясь на разговоры, компания друзей не замечает, как долго их клоунов уже нет. Даже не подозревают, что друзей развезло так сильно, что те открылись всему миру, приставая к каждому, поедая пиццу и успевая поигрывать в настольные игры с выпивкой. — Чанбин, — к их столу подошел паренек, Со поднимает на того глаза с улыбкой, его только что оторвали от смешной беседы с Минхо и Чаном, — там, по-моему, твои дружки, в саду, — кивает в сторону веранды, — разбуянились... Чанбин только хмыкает, оглядывая друзей, видя, как те закатывают глаза, совсем не удивляясь этому, и именинник совсем не понимает, зачем его тревожить по такой чепухе. Пойти посмотреть на представление? Спасибо, насмотрелся и насмотрится еще. — ...походу дело идет к драке. Ребята вытягивают лица и кидают взгляд в сторону веранды, сразу подскакивают, Чанбин идет первый. Веранда, бассейн, а потом переход в сад. Ночь уже давит улицу, но фонарики разгоняют тьму, освещая миленькие столики, и стол для маленького тенниса. Чуть ближе к бассейну стоял маленький пластиковый стол, а на нем лежит сломанная Дженга. — ...да ты специально! — Да пошёл ты! — Ты тряс стол! — Да неспециально я! Это у тебя руки кривые! Не можешь принять свое поражение?! Пьяные крики разливались по всему двору, некоторые слова были сжёваны, местами их никто не мог понять, кроме их самих. Хенджин хватает за грудки Сынмина и встряхивает. Медик тоже не теряется и сжимает одежду соперника. Голова уже давно не соображала, было всё, как в тумане, а сил не было, была только злость. Раздражение от лица напротив. Крики людей чувствовались, как в куполе, беся своей глухостью. Зубы сводит, а каждый толчок, от себя, приносил удовольствие и легкость. Особенно, когда от одного такого завала, легкость ощущается из-за полета за чужой тушкой. Голова гудела и была, как под водой.

***

Расскажу вам, только на ушко, что таксисту показалось, что Хенджин и Сынмин были хорошими приятелями. Сначала, сев в машину, они какое-то время молчали, каждый всматривался в свое окно, разглядывая одинаковые деревья. Шмыгая носом, всё чувствуя запах треклятой хлорки. Но потом, в салоне, они встретились взглядами и не выдержали свои смешинки, сразу расслабляя атмосферу в машине. Стёкла запотели от их перегара, из-за громкого смеха. Они приобнимались, хлопали друг друга по спинам, забавляясь сложившейся ситуации. Поругались из-за настольной игры, хоть они и успели завести спор на количество очков в разных игр. Сначала всем было весело, все тянулись к таким интересным парням, о чем-то шутя, знакомясь, и просто болтая, пока их полностью не овладело соперничество, особенно азартного Сынмина, что даже в таких мелочах хотелось выиграть. В любом состоянии. Таксист протирая стекло, улыбался их разговорам, если те не были хорошими приятелями, то точно те, которые давно не виделись. Говоря о том, об этом. «А помнишь, то, друг», «Помнишь это, дружище». «То» и «это» сменялись на разные общие воспоминания, о которых хотелось забыть, но сейчас на языке вертелось только то, как задорно визжал Хенджин в душе, когда Сынмин перекрыл горячую воду, лишая Хвана варки своего тела. Или то с каким лицом пришёл Сынмин к Хенджину, когда обнаружил, что листы его тетради с конспектами, были все склеены друг к другу. С вечеринки не прям их выперли, но друзья посчитали, что на сегодня им хватит. Феликс нашел им сменную одежду, пока выжимал их полностью мокрые тряпки. А сами они пытались не навернуться в ванну, пытаясь смыть с лица плёнку, после непланового купания в бассейне. Шныряло их, возле раковины, в разные стороны. Что-то мычали под недовольный бубнеж Феликса. В тепле их развозило быстрее, если было такое ощущение, что водичка в бассейне смогла их отрезвить, то сейчас видно, невооруженным глазом, в какие они дрова, и как они вываливаются из маленького помещения, прилетая в руки к Хану и Минхо. — Это ты-ы, во всё-ом виноват, — поглядывал на Сынмина, своими красными сухими глазами, от раздражении хлорки, пока находился в руках Минхо. Хенджин медленно говорил, медленно моргал, и медленно думал, запаздывая в своих действиях, не поспевая за конечностями. Не осознавая, что вообще с ним происходит. А Сынмин мычал в руках Хана, лёжа пластом. Бедный дизайнер пытался удержать, поди уже, мертвую тушку, катаясь по полу в носках. Минхо что-то недовольно им говорил, и пытался одной рукой посмотреть в телефон о прибытии такси.

***

— Како-о-й же ты тяж-ж-ёлый. И оба чуть не падают на пороге своей комнаты. Хенджин тащит Сынмина, перекинув руку того через свое плечо. Они смеются друг над другом. Каждый перетягивал на свою сторону, когда специально, когда случайно. Они тревожат темную комнату, которая пыталась отдохнуть от них. У входа, обувь была еле снята с ног и была безжалостно выкинута. Обувь перемешалась в парах, меняясь друг с другом своими половинками, кроссовок Сынмина и вовсе не смог и лежал подошвой к вверху. Они не вставили карту в систему — не включили электричество, и в комнате было темно, до этого совсем не соображая в своих действиях, а сейчас и вовсе не понимая, где они, как они и что они. — Душнила, блять, — шепчет Хенджин, пытаясь, оттолкнуть соседа от себя, но только тот сильнее наваливается и скидывает их на кровать. Поменялись так местами, только упали они не в воду, а в королевство подушек. Хенджин клянется, что больше никогда не будет пить, особенно в компании Сынмина. И особенно с ним спорить. Он, наконец-то, понял, что нельзя с этим шутить. Ким, как спичка, тем более вечная, он никогда не стушится с какого-то спора, а будет гореть до того, пока не выиграет, пока не получит признание, пока не удовлетвориться победой. А под спиной огромные бугры одеяла и подушек, а сверху уложился еще и Сынмин. Хенджин выдыхает, понимая, что его слабые руки уже никак не смогут отпихнуть от себя соседа, и из последних сил пытается вытащить подушки, чтобы они вдвоем смогли лечь. Ведь здесь была сложная конструкция, подушки были, как гнездо, которое только для одного человека — Хенджина. Идеально подходило к его телу, окружая его теплом и заботой, своей мягкостью и фантомной тяжестью. Сейчас тяжесть ощущалась в прямом смысле, тепло находилось слишком близко, становилось жарче из-за горячего тела. Подушки, что были укрытием от сложного мира, что были спасителями от одиночества, что были заменителями человеческого тепла — падают на пол. На кровати осталось только подушка под одной головой, одеяло в ногах и два пьяных размякших тела. Хенджин смотрел в потолок, всё ещё не привыкнув к темноте, поэтому он проверяет не с закрытыми ли глазами он лежит. Под ухом сипит Сынмин, единственное, что осталось из шума в этой комнате. Он никогда так близко его не слышал. Вслушиваясь в его дыхание, подстраивается под его ритм, вздымая грудью одновременно. Так сильно сфокусировался на этом, что вздрагивает, когда чувствует движение от Сынмина и сразу, после этого, раздается громкий звук на всю комнату, который быстро рассеивается. Было понятно, что это упал телефон на пол. Сынмин вытащил его из своего кармана, потому что мешался, и решил так от него избавиться. — Сынмин, — тихо хрипит Хенджин. В ответ — тишина. В голове пусто, непонятно, чего он хотел. Зачем позвал того? Во второй раз имя младшего произносится в этой комнате. Имя как будто полежало во рту, тая на языке, оставляя после себя сладковатую лужу. Под нос утыкается макушка Сынмина, ощущается запах волос, перемешан с запахом кожи головы и с хлоркой. Или это еще в носу у Хенджина стоит запах хлорки. Вообще они до сих пор в этой химии, ощущение грязное, противное, хочется с себя это все смыть. Даже как-то неудобно лежать с Сынмином в одной кровати в таком виде, но успокаивает себя тем, что Ким в точно таком же положении, как и он. Желаний вставать вообще никаких не было. Завтра с этим разберутся. Рука, что лежала под Сынмином, укладывается тому на спину, чтобы тот не упал, раз лежит у края. А вдруг волчок придет? Хенджин сразу даст по морде серому зверю. А вторую руку кладет на плечо, конечно же, для подстраховки. Тепло. Это все из-за алкоголя. Хенджин пытается найти оправдания. Но они ему не помогут. Возможно, не надолго, но он хочет получить тепло с полна, даже, если оно несильно искреннее. Он чувствует честь в этих мягких объятиях. Он не настолько дикарь, что первый раз ощущает объятия. Его всегда обнимает Феликс, не важно, что сделал Хенджин, не важно, что говорит, как себя ведет, и не важно, где они находятся. Чан его обнимал, когда нужна была поддержка, парень вообще всегда готов к объятиям, но чаще всего он их дарит вместе с советом, убеждаясь, что с его младшим все хорошо, и он достаточно получил свою дозу объятий. Чонин обнимает, когда сильно счастлив, прижимая к себе очень крепко, не рассчитывая свои силы, пытаясь вжать свои чувства в друга, чтобы он точно его понял, громко смеясь над ухом, или дарил объятия, когда заставал слезы Хвана, не зная, куда самого себя деть и что говорить, он молча обнимал, утыкаясь в плечо. С Чанбином только пьяные объятия или объятия для расставаний, на долгое время, перед каникулами и после них. У Минхо есть четкое расписание — раз в год, на день рождения и то, если их заслужил. На протяжении остальных дней всего года, его может и заклинить, когда молча подходит и обнимает, о чем-то думая в своей голове, после, ничего не рассказывая и переводя все в шутку, продолжая издеваться. Хан никогда не обнимал Хвана, по понятным причинам, Чанбина и Чана обнимает как братанов, вкладывая всю силу и уважение. Купается в объятиях Минхо и Феликса, а над Чонином только издевается, докучая младшего. Кого попало он не обнимает, вкладывая в объятия более личные и ценные смыслы. Как ведет себя Сынмин в объятиях, и что в них вкладывает — никто не знает. Рука медленно поглаживает спину, Хенджин об этом не задумывается, только уже во время процесса замечает крепкую спину под футболкой спизженную у Чанбина, она была растянутая, висела на парне, и была с каплей соуса, которая никогда уже не отстирается. Строгой рубашки нет, на ногах вообще поношенные треники, чуть коротковатые, оголяя щиколотки, все так же спизженные у Чанбина. На голове вообще гнездо, когда-то идеальные волосы теперь смотрят во все стороны, они стали жесткими от хлорки, Хенджин это ощущает, когда до них дотрагивается, окуная руку в них, распутывая колтуны. Привыкнув к темноте, он видит очертания лица, совсем немного, только линии закрытых глаз. Он приподнимает челку, заглаживая ее вверх, в темноте мало что он может разглядеть и никак не сможет сказать, идет ли так Сынмину, но лоб — как лоб, ничего необычного, нет татуировок, родимых пятен в форме созвездий или обрывистого шрама в виде молнии. Предполагает он только морщинки, потому что тот часто хмурится. Большим пальцем проводит по лбу, и никак на это не реагируют. А как же его чуткий сон? Может Сынмина стоит перед сном всегда так отпаивать, чтобы не мешать ему своими шорохами по комнате спокойно спать? Хенджин обрывисто выдыхает. Он чувствует, как ему приятно — вот так лежать, когда ощущает тяжесть, что придавливает к кровати, так он чувствует безопасность. В детстве с ним часто так спала мама, кладя большую руку на маленького Хенджинчика или его немного придавливая, укладываясь на него, так мальчик чувствовал себя спокойно, и сразу засыпал. Сейчас он пьян, лежит в кровати с человеком и от него ничего не требуют, им не пользуются, не пристают. Только используют, как подушку, никогда не задумывался, что это будет намного лучше, чем переспать снова с кем-то по пьяни. Думать о Сынмине в этом плане — это последнее, что хочет Хенджин, поэтому он жмурит глаза, чтобы быстрее уснуть. Мысли его пугают. Он перестанет пить. Ему не нравится, что за него говорит алкоголь. Мысли о том, что ему будет не хватать Сынмина — его раздражающего лица и недовольного голоса, потому что завтра Хенджин уедет домой к родителям. И не увидит соседа до конца лета.

***

«Головка — бобо, в ротике — кака» — с таким чувством пробуждается Сынмин. Еле осознаёт себя, свое тело, и весь вчерашний потерянный день, который он вряд ли сможет в одиночку восстановить. Всё очень остро воспринимает, тело негодует, как от тянущей боли, так и от жары. Он лежит, как на раскалённой сковороде, бедной рубленной котлеткой. В голове пусто, даже не может понять, снилось ли ему что-то. А как начался вчерашний день или как он закончился тем более ответов не нашлось в черепушке. Поэтому он сладко держал глаза закрытыми и носом обо что-то упирался, во что-то тканевое, но немягкое, как этого хотелось бы. Ткань пахла временем — старой забытой вещью — и хлоркой. И делилась теплом и движением. Рукой он проводит по тому, на чем лежит и пользуется ею, как опорой, приподнимая половину своего мешковатого, тяжелого тела. Голова, как водяной шарик, что тянется вниз и качается в разные стороны. Немного открыв глаза, в уже светлой душной комнате, он размыто разглядывает свою подушку. Тепло и движение дарила грудь Хенджина, которая все это время медленно вздымалась, говоря об его умеренном сне. Нависнуть над своим несносным соседом, и понять, что он проснулся в чужой кровати — дается ему не сразу. Но никак не отреагировав, он садится на кровать, ставя ноги на пол, и сразу же натыкаясь на что-то твердое, которое точно не было ровным полом. Поддев это ногой и прокатив по полу немного вперед, чтобы не нагибаться, и чтобы так получше рассмотреть, он видит свой телефон. Он утыкается локтями в колени, сутулится, и разминает лицо, все еще щурясь от утренней комнаты на западной стороне. Распределив тяжесть глаз по всему лицу, ему удается оглянуться по сторонам. В ужасной тишине и в ужасном бардаке на полу — он находится в это беспамятное утро. Его это не шокирует, не пугает, он просто хочет забыться — хотя куда сильнее — в ванне, это был самый быстрый способ оказаться ближе к воде, потому что во рту сушило, что хотелось плакать, и хоть упиться слезами, и закинуться бы таблетками, так как голову начинают потихоньку прокалывать острыми копьями. Заметив, что все вокруг пахнет хлоркой, Сынмин понял, что это проблема его носа. Увидев в отражении зеркала опухшее лицо и страшный взрыв на голове, он просто замирает от своего вида. Он был одет в чужую одежду, даже не может предположить чья она. Волосы запутанные, так же, как и Сынмин сейчас. Неприятная плёнка на руках и по всему телу — сковывает его движения. Тут же у него открывается очевидное предположительное воспоминание о вчерашнем дне — неужели он купался в бассейне. Но при каких обстоятельствах — всё ещё эта информация была плотно запечатана или утеряна. Единственное, что он понял, что больше никогда не станет напиваться в ноль, чтобы не просыпаться со всякими Хванами, в чужих шмотках, и с ужасной тягучей болью абсолютно везде.

~

Возня пробуждает сонную кикимору, которая была закопана в подушках. Одно малейшее движение и хрупкая конструкция падает на пол. Этого Хван не замечает и пытается сильнее закутаться, чтобы спрятаться от шума и от сквозняка. Голые щиколотки подмерзали, но все никак не могли поддеть одеяло, а только всё хуже запутывали ноги в ткань и разгоняли сон. Он раздраженно вздыхает, и приподнимается, окончательно разрушая пирамидку из подушек, которая все это время была сложена на нём. На разрушение века сразу реагирует Сынмин, что размытым фантомом появляется перед Хенджином. Тот, как слепой котенок, не может разлепить глазки, а все сильнее жмурится и кривится от боли абсолютно везде, даже душевной. Темнеет в глазах, кружится голова, от чего он хватается за нее, чтобы удержать взрыв, и болезненно стонет, жалуясь на свою разбитость этого утра. А утра ли? К губам подносится холодное и стеклянное, что пугает его, как от неожиданности, так и от контраста температур. — Пей, — тихо приказывает Сынмин. И чуть наклоняет стакан с водой. Не успел Хван жадно сделать три глотка, как стакан отнимают. И он одаривает Сынмина своими недовольными, а самое главное, открытыми глазами. Правда всё ещё в виде маленьких щелочек. В комнате, для него, было слишком светло. — Выпей это, — хрипит Ким, шурша блистером, и саморучно, запихивает в рот соседу таблетку, давая опять воду. Хван даже поперхнулся, не успевая за темпом, поэтому выхватывает стакан, сам контролируя процесс. Сынмин ему еще пихает разные таблетки, разных цветов и форм, на что тот уже самостоятельно их пьет, все еще не вникая, чем именно его там кормят. Даже если там яд, в данный момент, это отличная новость для Хвана. В это утро, особенно, не хотелось жить, и переживать последствия вчерашнего. Ким что-то бурчит про таблетки, а так же спрашивает соседа, о том не тянет ли того блевать или тот не желает поссать. Художник совсем ничего не понимает, он все еще где-то в сонной пелене, в трансе, просто что-то пихают в рот. Спасибо, что не хуй. А жаль. Найдя в себе силы, он поднимает глаза на Сынмина, и видит его тревожное выражение лица. Зачем он так за него переживает? Отпаивает таблетками, делится своими витаминами? Всё просто, чтобы узнать: — Что было вчера? — так обеспокоенно спрашивает тот. — Др Чанбина... — басит Хенджин, не узнавая свой голос, слышится так, будто он сейчас наблюёт себе в ладошки. — Это я помню. А как я так напился? — Мы пили вместе, — бурчит Хенджин, ровно садится на кровать и упирается о стену, сжимая ноющие виски. — И как всегда повздорили. — Ну это понятно, — соглашается Сынмин, кивая головой. — А одежда эта чья? И я что, купался в бассейне? Я весь был в хлорке, я ее до сих пор чувствую, — парень был уже в своей повседневной одежде, но в руках, он держал свои ночные чужие тряпки. Такие же старые потрепанные шмотки были и на Хване. Он, в принципе, помятый, на лице складки от подушки, волосы в разные стороны смотрят, глазки опухшие и липнут друг к другу. На нем была безразмерная оранжевая футболка-поло, которая уж точно никогда и никак не входит в гардероб живописца. — У меня тоже весь нос в ней, я не помню. У меня голова, жесть, болит, — жмурится Хван и шмыгает. Сынмин встал с кровати, продолжая свое дело — собирать сумку с вещами. — Тебе тоже надо собирать сумку, уже обед вообще-то. — Точно, — соглашается Хван и ложится обратно, укутываясь, уже полностью, одеялом.

***

Красная кожура яблока свисала и пружинила в воздухе, пока нож срезал ее от плода. Хенджин сидел в розовом фартуке с белым горошком и с нарисованным розовым бантиком на груди. Он чистит яблочко для милой малышки, которая с большими зачарованными глазами, смотрит, как фрукт избавляется от своей красной накидки. И смотрит на усердное лицо помощника воспитателя Хенджина. Мама Хенджина работает воспитателем в детском саду, и ее сын каждые полгода приезжает домой и помогает ей с детьми. Вот уже который год дети рады видеть молодого человека в его любимом милом фартучке и с заколотыми волосами в хвостик, и с висящими спереди прядями. В этом году он немного изменился, из привычного темного цвета волос, стал светлее, что никак не портило его привлекательность. Хенджин любил присматривать за детьми, особенно красть их души. Детское лицо всегда интересно и легко рисовать. Полностью круглые черты лица, большие глаза и щечки. Дети всегда искренно и так наивно удивлялись, когда видели себя на листе бумаги, и считали Хвана богом, поклонялись ему, преподносили конфеты. Любили раскрашивать его серые пейзажи на прогулках, и всегда просили нарисовать собачку или котика, или слоника, или жирафика, а потом ходили гордо с поднятой головой и хвастались своим животным. Хенджин так отдыхал, но никогда не задумывался о полноценной работе воспитателя или работе учителя. Все равно капризы детей не были его любимым десертом. Он отвык: от родной кровати; от любимого дома; от нормальной еды; от общения с мамой и с папой и с маленькими карапузами. Теперь наслаждается временем, подальше от учебы, от заевших лиц. — Спасибо! — выкрикивает радостно девочка, и хватает двумя ручонками четыре дольки яблока, которые всё ещё делают вид, что они целое яблочко. Хенджин держал фрукт одной своей большой рукой и смог его, без доски, поделить на части, чтобы малышка смогла без труда полакомиться ими. Такая разница ладошек была мила и смешна. — Джиён, может тебе сердцевинку срезать? — предлагает Хван, опять потянувшись к яблоку. Только вспомнил, что она любит без проблем есть сладость. — Давай! После первой почищенной дольки, она сразу его кусает и очень широко улыбается, вся светится. — Джинни-оппа! А я скоро в школу пойду! — хвастается Джиён, сидя на ярком пластиковом стульчике, качая ножками и впиваясь маленькими зубками в плод. — Ух ты! Ты когда стала такой взрослой? — искренне удивляется Хенджин, а малышка прихорашивается его словами, смущенно пытается спрятаться в ворот платья. Парень правда не уследил, как так время быстро убежало, он ее ещё совсем пупсом помнит. А тут уже школа. Они больше не увидятся, не сможет ей чистить яблоки, и пытаться вырезать в них смешные рожицы. Чужие дети так быстро растут. — Вот только не знаю, что с Ёнсу делать, — взгрустнула Джиён. — А что с ним? — Он же здесь останется, а мне не нужны отношения на расстоянии! Хван давится слюной и кашляет в рукав своей нежно-синей кофте. Такого он не ожидал услышать. Он знал, что здесь в садике похлеще будет, чем на всяких шоу для выяснений отношений или сериалах на миллиард серий, но не думал, что это так дойдет до него. — Оппа! Держи яблоко! — она протягивает ему две последние почищенные дольки. — Я наелась! — улыбается ему. — Нет-нет, ты чего, потом съешь тогда. — Оно испортится! — топает ножкой та. — Я тогда его спрячу и оно не испортится, — он хочет положить в пакет, тогда больше шанса на то, что яблоко моментально не почернеет. — Ешь! Отказываться больше не стал, так как ему насильно пихают дольки в лицо. Во время сон-часа, мама с сыном прячутся в коморке, отдыхают от детского шума и трапезничают, проводя время вместе. Он уже успел соскучится по маминым маленьким перекусам в судочках, по этой тесной комнатке, и по разговорам. О том, что им за сегодня нужно успеть сделать, где, возможно, требуется уборка и обсуждение успехом малышей за пройденный день. — Сегодняшние поделки получились у них удивительно, ты хорошо постарался, Джинни. Родители малышей будут очень рады, — хвалит родная женщина, перекладывая кусочки мясо в судочек сына, так как поняла, что не рассчитала с порцией, собирая им обед сегодня, ранним утром. — Да, спасибо, — мямлит с набитым ртом, склоняясь над своей едой, для него эти стульчики и стол были маленькими, нежели для миниатюрной женщины, которая комфортно себя чувствовала. — Как дела в Академии? — раздаётся обычный вопрос для родителя. — Всё нормально, — произносится обычный ответ для ребенка. — Так себе никого и не нашел? Даже нет никого на примете? Хенджин вздыхает на мясо, утомляется от вопросов по этой скользкой теме, поэтому продолжает молчать, делает вид, что занят едой. Пережидает волну однотипных вопросов. — Да неужто в такой шикарной и богатой Академии с такими творческими и потенциальными факультетами — нет подходящей девушки для моего сына? — удивляется женщина. — Сехуна помнишь? Он недавно женился, — восхищенно вздыхает, хватаясь за сердце, — какое красивое платье у его невестки было, ой-ой, мне такое и не снилось, дорогущее поди! Хенджин только ухмыляется и кивает головой, уткнувшись взглядом в стол, подцепляет палочками еду. Не хочется расстраивать маму, тем более у них часто бывали недопонимания, поэтому он лишний раз где-нибудь да и промолчит. Пока что его это несильно тревожит, не мешает. Поэтому он и переехал в общежитие, чтобы не было всяких вопросов, а куда он идет, а у кого был, а почему пьяный, а с кем он это спал в одной кровати в зюзю, обжимался с ним, а на утро растаял от его светлого опухшего лица и от его заботливых рук. Меньше вопросов — больше пространства для жизни. — Ах, или это ты к себе никого не подпускаешь? Вон как девчонки-малышки глаз с тебя не сводят. Всё время спрашивают: «А когда Джинни-оппа придет?» — и женщина парадирует детский писклявый голос, поднимая бровки домиком от обиды. — Мой сын холодная божественная статуя, что же ты с девицами то делаешь! Эх, ты и в детстве был такой, сам себе на уме. — Мам, я же человек-искусство, — саркастично отзывается тот. — Еще какое, — повторяет за сыном, только закатывает глаза в недовольном тоне. — Тут у детей столько романтики, в сериалах столько драмы не найдешь, может они тебя и вдохновят, настроят на нужный лад чувств. На что Хенджин усмехается и встает со стула, убирая пустые судочки. Мама всегда его этим смешила... ...своей наивностью. День шел один за другим, делая каждый день одни и те же комбинации задач, работа в саду становится рутиной. Дети, конечно, пытаются сделать что-то разнообразное, но всегда один сценарий: кто-то будет капризничать; кто-то будет задавать много вопросов; кто-то будет кого-то обижать; кто-то будет кричать; кто-то будет скучать по маме и многое другое. На третий день сам Хенджин начал скучать по академской рутине, на четвертый день начал скучать по друзьям, но с которыми мог всё ещё переписываться, на пятый день начал скучать по наглой роже, которая почему-то не просыпается на кровати напротив, наверное, потому что второй кровати вообще не существует в его комнате, но только по нотациям, по ворчливым и недовольным упрекам начал скучать на восьмой день. В скетчбуке помимо клумб и детских смеющихся лиц, начался вырисовываться, по скуке, какой-то персонаж. Не давая ему должного внимания, он просто продолжал заполнять хотя бы один лист скетбука в день. Заметив свой интерес в прорисовывании челки, этого персонажа, и больших овальных губ, он встрепенулся. Он опровергает свою тоску, когда только замечает ее, а особенно, когда осознает к кому это испытывает. Он всё возвращается в ту теплую и тесную постель той ночи, когда лежит в родной кровати, совсем один в комнате. Лежа, в одну из бессонных ночей, кровать была неудобная, она жглась, как будто выпихивала парня с себя. Комфортная поза никак не находится, от этого Хенджин чуть не психует, чуть ногами не бьет по постели. В квартире полностью тихо, не слышно совсем ничего. Окна плотно зашторены, потому что на утро придет солнце и вовсе выгонит с кровати. А голова забита всякой фигнёй. Всё не может усядется за одной думой, поэтому и крутит их, как жонглер со своими горящими булавами. Тревога заполняет его до краев, да так, что приходится сжать губы и прикусить язык. Голова пухнет от мыслей: о заказах; об обещании для отца съездить с ним куда-нибудь; о работе в детском саду; о разочаровании мамы своим сыном; о новом полугодии; о скорых днях рождениях друзей; о покупке новой краски, на которую так жаба давит. И о тяжести и теплоты той ночи; о крепкой спине; о запутанных волосах; об опухших глазах; о небрежном виде. Не было той строгой рубашки, что душила, как смотрителя, так и, на первый взгляд, и самого носителя, раз застегнуты всегда были все пуговицы. Всегда прилежная и опрятная прическа, в ту веселую ночь, была просто ужасной, и хозяин никак за это не переживал. Еще тогда, до прыжка в бассейн, что тоже входит, как в нестандартное поведение, на волосы вылили сладкий коктейль, случайно, совсем немного не попал в рот. Поэтому челка была мокрой и липкой, то зализана, то нет, то стояла колом, всё время её зачесывали руками или вскидывали голову, чтобы отросшие волосы не мешались. А как тот смеялся, смотрел, разговаривал — дико завораживало. Это не был тот самый Ким Сынмин, о котором знал Хенджин. Ким Сынмин был человеком. А не роботом, как всегда думал Хван. Он был настоящим, не был запрограммирован, не был идеальным во всем. Раньше, даже прицепиться не за что было, что невероятно бесило, а увидев его пьяного — легкого, веселого, азартного и крикливого, а после — помятого, разморённого, бледного и болезненного, хочется кричать о том, что Ким — человек, он такой же, как и Хван. Он напился в сопли, чтобы доказать Хвану, что не слабак. Но доказал совсем не это. Подушку сжимают сильно, и утыкают в неё лицо. Непонятно от кого прячась, в комнате и так темно, и красных щек не видно. Одну руку вплетает в свои волосы и сразу вспоминает, кто ему помог не опозориться в Академии, и кто не дал уссаться от смеха друзьям Хвана. Ким Сынмин, скребя зубами, помог ему покрасить волосы, позаботиться о нем в уязвимый момент, не смотря на их терки, бесконечную вражду и просто недовольством данной персоны. Не смеялся, не испортил волосы, не поиздевался, а сразу предложил помощь и все сделал красиво и аккуратно. Его сестра удивительна, раз научила его таким интересным навыкам. Это было самое странное, что когда-либо испытывал Хенджин. Когда твой враг относится к тебе с добром. И это заставляет смущаться и очень сильно привлекает и интересует. Он, как побитый жизнью котенок, к которому протягивают руку, а он шарахается, боясь чужого прикосновения, ведь не знает наверняка, намерения этих рук. Это всё бред. Кто угодно, но не этот придурок. Но фантомные прикосновения на щеках и на губах, от утреннего спаивания таблетками, на сонную голову, обжигали приятно кожу, делая это все таким правильным. На утро Хенджин отказывается вставать, пугая маму. Проводит весь день под одеялом, прячась от солнца, от семьи, от мыслей, от ответственности. А самое главное он уже спрятался от Сынмина, в сеульской родительской квартире, где прожил всю жизнь. Теперь осталось спрятаться от самого себя. Оставь, оставь меня в покое! Зачем? Зачем ты ко мне пристал?

***

Полосатые дети

8 участников

      Lixxx       16:24       — Быстро фото-отчет, кто что делает!       — Я пью джус и загораю На фото можно было увидеть его изящные стройные ножки, пальчики которых были в мозолях и в пластырях. И открытое огромное окно, укромного места коридора общежития, и правда светило на него солнышко. Откуда-то он достал шезлонг, но это совсем никого не волнует.       CB97       16:28       — Работа))) Чан прислал фотографию стаканчика на фоне своего рабочего места в кафе, на столешнице стояла открытая пачка молока, питчер и темпер. А на картонном стакане, который и держали на переднем плане, было написано: «идите нахуй».       J.ONE       16:30       Голосовое сообщение: 0:20       Звучит свист: Ликси, вот это ножки, — произнес Джисон с ухмылкой, и сразу послышался приглушенный и недовольный голос Минхо.       — Я тебе дам по голове! ...ножки, — и оба смеются.       — Мы с Минхо в забегаловке. Минхо мне жарит мясо! Едим-пердим.       — Пердит тут только Джисон, — послышалось опять четкое недовольство и посторонние людские шумы на фоне.       — Да-да, ага. После голосовой идет их селфи: недовольного Минхо в панаме, что прячет его брови, и с опущенной маской на подбородок. И довольный Джисон, который показывает свои щечки и жмурит глазки. Оба были в серых объёмных толстовках и показывали их любимый жест — мира, только у Минхо пальцы были немного искажены, выглядело так, как будто он этими пальцами готов воткнуть в чужие глаза.       I.N       16:31       Голосовое сообщение: 0:04       — Девочки, не могу говорить, с братом иду на смерть! И прикрепленная фотография показывает — американские горки.       J.ONE       16:31       — Чанбин, жду фото-отчет телок в бассейне       — Или как там богачи отдыхают?       SPEARB       16:34       Видео-сообщение:       Чанбин приподнимает одну бровь, сидит с растрепанными волнистыми волосами, и переворачивает камеру, снимая уже всё то, что происходит вокруг него, крутится на стуле, демонстрирует студию-звукозаписи:       — Телок тут никаких нет, тут только я и эта сучка, — хлопает рукой по аппаратуре с клавишами, а на фоне видно экран со звуковыми дорожками. — Но скоро должна прийти другая сучка, — поворачивает камеру в сторону и показывает пустой стул, что стоит рядом с ним и тоже похлопывает по нему, — с которой у нас будет братская дружба в дёсны.       CB97       16:34       — После работы;))       J.ONE       16:35       — Как интересно, дружить жестко в дёсны — это я люблю       — А хули меня не позвали?!       SPEARB       16:35       — Залетай, пупсик)       J.ONE       16:35       — Лечу)       LeeKnow       16:35       — )))       J.ONE       16:36       — Мужики, извините, в другой раз...       SPEARB       16:36       — АХАХААХ       CB97       16:36       — АХАХАХАХАХ       Lixxx       16:40       — Хенджин? Сынмин? Вы че как?       SeungminK       16:41       — Я сейчас у отца в клинике, помогаю ему       I.N       16:41       — Пекус! Ты ебанутый?       — Кстати, я обосрался, че за горки лютые...       Lixxx       16:41       — Минни! Отдыхай!!       SeungminK       16:42       — Да-да, скоро смена закончится, домой пойду       CB97       16:42       — Вот, молодец, работает парень       — Не то что вы...       — Сынмин, хоть платят?       SeungminK       16:43       — Нет;)       CB97       16:43       — Бля...       — Иди поспи.       Lixxx       16:44       — Хенджин, ты там живой?       DramaQueen       16:46       — Я тупо смотрю в стену       I.N       16:46       — Вооот! Пекус, учись, как надо отдыхать       — Хенджин, ты еблан?       DramaQueen       16:48       — Я заебался       — В садике уработался       I.N       16:48       — Яблочки свои нарезал       LeeKnow       16:48       — Глазные?       I.N       16:48       — Хм...       DramaQueen       16:48       — Нет.///       I.N       16:48       — Да       LeeKnow       16:48       — Пизда.       SPEARB       16:49       — Ну Минхо сегодня в ударе Сынмин посмеивается с телефоном в руке. На его плечах накинут белый халат, а шапочка, с самого начала смены, покоится рядом, на столе. Он сидит в кабинете, с большой грудой бумаг. Хорошо, что уже всё успел разобрать и теперь сидит и ждет, когда стрелка покажет на пять часов и он сможет встать и уйти. Уйдет он домой к семье, к сестре, к маме, к огороду и к неразобранному урожаю. Понимает, что до позднего вечера вместе с сестрой, они из кухни не встанут, пока не покончат с продуктами. Только Сынмин не знал, что будет на этот раз, что их плодоносный огород приготовил на этот вечер. Медик знал только одно, что стешет язык в пыль от разговоров с любимой сестрой. Его разлука с домом превышала полгода, для Сынмина это было что-то новое. Жить отдельно от родителей, подальше от родного дома, самостоятельно, с поехавшим соседом. Он никогда и не задумывался о сложности жизни в одиночку, и о том, как сильно любит свою семью. Какой бы она не была временами — слишком шумной, болтливой, упёртой, и озабоченной хозяйством, они его вырастили, понимали и принимали его таким какой он есть. Очень сильно благодарен им. На часах пять вечера, халат в шкафу, мышцы размяты, телефон не забыт, а кабинет закрыт. Он идет домой.

~

В районе, за городом, в котором Сынмин прожил большую часть жизни, были одни коттеджи — домики с красной крышей, с личными двориками, и с забором. На дорогах редко проезжали машины, поэтому Ким смело и деловито идет по проезжей части и рассматривает всё вокруг, будто вообще здесь первый раз. Но он смотрит — не поменяли ли что-нибудь, во время его отсутствия. Идя между домами, по тихой улочке, пока легкий ветерок приподнимает его челку, Сынмин ностальгирует. Время для этого очень подходит и солнце, которое стремиться к горизонту, и шуршание под ногами, и общая детская площадка на пути. Были в этом районе общие дворики, которые никак не были ограждены, и на этой территории так же была волейбольная площадка. Здесь он раньше много проводил время. Сделано это было для того, чтобы дети дружили между собой, играли вместе, и не были обделены общением. Вот какая-то компания ребят, примерно ровесники Сынмина, сейчас играют в волейбол, серьезно концентрируясь на игре. Кричали, советовали и отбивали мяч. Сынмин засмотрелся, но всё продолжал идти по своему пути, проходя мимо площадки, из-за чего голова поворачивалась в бок, пока глаза были устремлены на поле. Но пришлось ее вернуть в исходное положение, когда закручивать голову уже стало нереально, а детская площадка была пройдена. Иначе бы свернул её и лёг бы на дорогу. Как и говорил Феликс: «с волейболом покончено» Он продолжает свой путь, пряча руки в большие карманы джинс, и чуть ускоряет шаг, и даже покрутился вокруг себя, не переставая идти вперед, гуляя так беззаботно и так по-детски. Большая футболка делает его таким легким и простым, так же как и свободные светлые штаны. Легким шагом, на носочках, ускорился прочь, не оглядываясь. Улыбается воспоминаниям, которые опять останутся на той волейбольной площадке.

~

— И что же сегодня нас займет в этот скучный и некрасочный день? Что же меня заставит взбодриться, получше любого кофе и антидепрессантов? — иронизирует Сынмин, крича с прихожей, зная, что сестра уже его ждет на кухне. — Сынмин-и! — зовет его сестра. Скинув обувь у двери, он лениво, как медведь, доходит до кухни, их двухэтажного дома, и заглядывает, как болванчик, устало улыбаясь своей сестре. — О нет, — меняясь в лице и в настрое, когда глаза чуть спускаются ниже, замечая, что окружает вокруг этой девушки. Она же кивает головой и противно улыбается. Наслаждаясь разочарованием своего младшего брата. — Садись, работник! Яблоки не ждут! Вся кухня была обставлена разноцветными вёдрами с яблоками разных сортов. Какие-то катались на полотенце, на гарнитуре, уже мокренькие, а кто-то только ждет водные процедуры. Среди этого царства, сидела старшая сестра, она была одета в лёгкую одежду, чуть испачканную, подходящую для огорода. Ведь сегодня она весь день работала там и убиралась в доме. Взгляд ее истощенный, но она очень рада видеть Сынмина, поэтому ее настроение улучшается. Сынмин молча проходит в глубь кухни, и не сводит глаз с этого ужаса, что оккупировал комнату. Еще утром — это была просторная кухня, совмещённая с гостиной, с нежным тюлем, и минималистическим интерьером, а сейчас и пустого места нет, чтобы с легкостью поставить ногу. Садится напротив сестры, очень медленно приземляясь на стул. — Давай, раньше начнем — раньше закончим, — выдыхает сестра и берёт уже мытое яблоко, на столе, и, с помощью ножа, срезает отбитые бока. — Откуда столько?! — окидывает всю комнату. — У нас всего-то две яблони в саду, но столько-то как там собралось? Особенно когда у нас сорт зеленый, — Сынмин выхватывает яблоко, что качалось, на полотенце, на столе, и трясет им, — сочно красные то у нас откуда?! Сестра смеётся, от вспыльчивости и смешного лица брата, и после полного срезания некрасивых мест яблока, режет на части и откладывает в миску. — Какие Хёнсу принесла — наша новая соседка, — поясняет для Сынмина. — А ей, в свою очередь, её мама привезла из деревни, — она оборачивается, разглядывая вёдра. — Другие принёс дядя Каджин, еще ведро маме на работе дали, — вздыхает она и закатывает глаза, уже не видя смысл что-то объяснять, купаясь в именах людей. — А нам оно зачем? Что это за точка сбора? — Ну как же, мама уже всё придумала, одни засушим, одни сварим на компот, другие на варенье, другие заморозим, пирог еще испечёт, — она смотрит в потолок, пыталась вспомнить, что ей перечисляла мама, какие еще пытки над яблоками та хотела совершить. — Я понял, — закатывает глаза и приступает к работе. Это их обычное дело — самим перерабатывать продукты, непонятно зачем, ведь можно их купить в магазине. Можно купить абсолютно все, что они хотят сделать с этими яблоками. Но маме нравится сам процесс готовки, но никак не переработки. Да уж, скучает он по тем общажным дням, если в комнате и стало грязно, он может убрать не сразу, а когда появится время или желание, его сосед как-то и не был против бардака. Но в родительском доме всегда было все по-другому. Сейчас ему, как и раньше, приходится мыть дом на пару с сестрой, и пахать в огороде. Вроде и скучал, а вроде и нет. Вроде думал, что не будет скучать по маленькой комнатке общаги, а вроде сейчас и скучает. Но он рад: домашней еде, атмосфере семьи и спокойствию. — М! — воскликнула девушка, что-то вспомнила, пока жевала яблоко. — Я же тут Усока видела! — она выпучила глаза, смотря на реакцию брата. — Я тоже, а что в этом такого? — Ты видел?! Вы разговаривали? — отложила совсем всё лишнее из рук и внимательно всматривалась на парня напротив. — Нет, — кидает Сынмин, и опускает глаза к яблоку, продолжает над ним работать, как раньше. — Я издалека его увидел, вот и всё, так что в этом такого? — все не мог понять он. — Я его видела с каким-то парнем, они за ручку шли. Сынмин никак на это не отреагировал, только пожал плечами: — Прикольно. — Да тот вообще какой-то стремненький, — отмахивается, говоря с набитым ртом яблок. — Нуна, перестань есть их, яблочная кислота прожжёт тебя насквозь. — Но они такие вкусные! На всю кухню стоял запах сочных яблок. Они манили не только сладким ароматом, но и сахарным видом, словно медовые. Что слюни сами накапливаются во рту, еще чуть-чуть и потекут бесстыдно, как у бульдога. Этих красивых милашек они откладывали, потому что им было их жалко перерабатывать, поэтому они либо их ели сразу, либо откладывали в фруктовую вазочку. Сразу ела сестра, а Сынмин держался, но всё же его сломал аромат и довольное лицо сестры. Он берет красивое яблочко и начинает срезать кожуру. — Зачем ты чистишь? — ужаснулась девушка, что пучок, на голове, опасно покачнулся, чуть не разрушаясь полностью. — Он же такой красивый, и яблоки то свои, а не покупные всякие. — Я не хочу с кожурой, мне не нравится. Я его еще и порежу себе на дольки. Так он и делает, расправившись с накидкой, режет яблоко на четыре дольки. Пальцы ужасно жгло от кислоты, маленькие ранки возле ногтей не могут такое терпеть, поэтому Сынмин постоянно жмурится, но продолжает. После того, как яблоко развалилось на четыре кусочка, он вырезает сердцевину. — Какой ты ребенок, — закатывает глаза сестра. — Я — не ты, Наён, жрать с семенами я не буду, у меня и так желудок слабый, — хмурится парень, откусывает первый полностью чистый кусок, и прикрывает глаза от сладкого удовольствия, но и рот немного сводит от кислинки. — Слабый желудок? А как жрать острое, то мы первые, — хохочет она, с приподнятой бровью, и оглядывает всего Сынмина. — Да несильно острое я и ем, — привычка, оказывается, семьи Ким — это закатывать глаза, что опять и сделал самый младший. — Это пустяки, — доедает уже второй кусочек.

~12 вёдер спустя~

— Меня тошнит уже только от одного вида, — ноет Наён. — Согласен, — и кидает нож на доску. — Я не чувствую пальцев. Кроме того, что кислота всё это время тревожила ранки на пальцах, так ещё из-за постоянной влажности кончики пальцев скукожились. — Уже всех обсудили, друзей не осталось, — взгрустнула девушка, опуская голову, и растрепанный пучок болтается за ней. — Перерыв, — глубоко и грубо произносит Сынмин, встает со стула, от которого вспотела вся попа и затекли мышцы и идет к раковине, чтобы хоть немного смягчить адскую боль. Девушка поставила локти на стол и повесила кисти рук, которые были в таком же состоянии, как у брата, только не было беспокойных ранок. Но висят они бездыханно, так же, как и девушка выглядит в принципе, и смотрит в окно: — В смысле уже темно... Сынмин пока намывает руки, тоже смотрит в окно. У обоих безэмоциональное состояние, боль и тлен в глазах. — Тогда никаких перерывов, — заключает младший Ким. — Сразу спать. — Верно, — девушка приподнимается из-за стола. — Ой, вот только, желудок чёт схватило, — держится за живот, опираясь о стол. — А я говорил, — стоит важно, с полотенцем в руках, вытирая их. — У меня есть для желудка. — Спасибо, — улыбается ему девушка, — кстати, не так критично болит. Но мы так хорошо посидели, — подходит ближе к брату, показывая их большую разницу в росте. — Спасибо тебе, братишка, ты у меня такой хороший, такой смышлёный и самая моя лучшая подружка. А эти мудаки — они и в Африке мудаки! — и обнимает его, очень крепко. Успела, всего лишь за полгода, отсутствия дома, сильно заскучать. — Мой Минни-Сынмини так вырос, — и утыкается носом в его шею, потому что он специально нагнулся, чтобы было удобно обнять сестру.

~

После душа, с помощью полотенца, высушивает волосы, взъерошивая их. И смотрит в одну точку, абсолютно ни о чем не думая, но меняя точку с периодичностью в тридцать секунд. Пока взгляд не падает на его рабочий стол, за которым он много времени просидел, пока учился в школе. Здесь даже что-то, да и осталось со школьных времен. Как например стаканчик с разным хламом в виде карандашей, и всяких разных видов пишущих принадлежностей. Этот стаканчик содержит еще предметы с детского сада, как всякие фломастеры, которые давно выдохлись; разные ручки с собачками: с тонким и с толстым стержнем, с жирными чернилами или вообще не пишущие — уже очень давно, но так жалко выкидывать; маленькие обгрызенные карандаши; и даже кисточки. Они торчали из всей этой толпы, самые пушистые — растрепанные жизнью. А железный держатель болтался на самой основе кисти. Сынмин, как сейчас помнит, что на деревянной ручке написано его имя, чтобы в садике он их не потерял. Таких он не видел у Хенджина, у него они совсем по-другому выглядят. Длиннее, изящней, цвет дерева вымокший, пропитанный краской, были обмотаны малярным скотчем у железного держателя. И часто тусовались на раковине, лежа на грязном полотенце на пару с железной лопаточкой. Вообще кисти у них можно везде найти. Они были и в шкафу, и падали у прохода, и валялись вокруг и на столе Хенджина, и стояли в кружке с кофе, на подоконнике можно было найти парочку угнетенных, и часто находились заправлены за ухо художника. Образ Хвана туманит голову, будто засасывает обратно в комнату общежития, от которой бежал.

***

Хенджин точит карандаш. Запах дерева раздражает нос. Один «шик», — режет карандаш в струшку. Он так задумывается и тревожится, что: «тунь», — и заострённый грифель ломается. И он всё продолжал точить. Злился, когда грифель его не слушался и делал все по своему. Шик, шик, шик, шик. Тунь! Сука и все опять заново. Мысли кипели в голове, пар идёт из носа, запах дерева уже тоже чуть ли не горит под пальцами и под ножом. Острый предмет все норовит соскочить с карандаша и проехаться прям по пальцам, чтобы всё залить в алый цвет. В этой картине только этого и не хватает. Для цвета, для вкуса. Карандаш становится меньше, из-за чего сложнее точить. Ладошки потеют и все из них выскальзывает, даже на лбу выступает испарина, что его жутко раздражает и карандаш падает вместе с резаком на пол, их злостно выкидывают, не желая больше видеть. Грифель вновь ломается, но на это не обращают никакого внимания. Хенджин резко встает, ныряет в плотную штору и открывает окно нараспашку. Мокрое лицо вмиг охватывает ночной воздух, и врывается дальше, беспокоя штору, проскальзывая вглубь комнаты. Он остужается, чуть ли не шипит от перепад температур, как холодная вода на раскалённую сковороду. Находит сигареты и запрыгивает на подоконник, делает свои обычные дела: достает, зажигает, тянет, держит, выдыхает, расслабляется. В голове крутится только одно: «что за чертовщина?» Он не думал, что хандра настигнет его опять, в родительском доме, во время каникул, когда он должен отдыхать, а не заполнять голову всяким мусором. Настроение странно-романтическо-депрессивное, вроде из романов, в последнее время, ничего не читал, да и ничего и не смотрел. Откуда такому взяться, просто так Хван на такое не способен, нужны всегда побудители — книги, фильмы, сериалы, манги. А сейчас так задыхается, что не помогает сигарета, так бросает в жар, что открытое окно бессильно, так трясутся руки и ноги, что опора, в виде, подоконника и стены не помогают удержать. Ему страшно, страшно выходить из своего шалаша, обратно в комнату. Ему и так здесь удобно, он словно в самом маленьком отеле Китая, только тут и места будет побольше, чем там. Но ноги он тут выпрямить все равно не может. Разве что не вытянуть ноги в отрытое окно. И выпрыгнуть нахуй После того, как догорела первая сигарета, Хенджин достает вторую. Ему нужно ещё немного подумать. Хотя, что тут думать? Итак всё уже понятно. Хван Хенджин сошел с ума. Он не знал и не предполагал, что его будет так сильно тянуть к своему врагу номер один. Тот самый, который всегда заставляет убираться, ворчит, и всё время ему что-то, да и не нравится — в общем, наводит свои порядки в комнате, где художник прожил два года, а значит является его собственностью и сам может решать, что там делать или не делать. Единственное, что успокаивает его — это то, что Хван считает резкую заинтересованность в Сынмине, только потому, что у него давно никого не было, и потому, что открытый Сынмин ему больше нравится, его свобода, легкость, смех, широкая улыбка и расстёгнутые верхние пуговицы, а ещё и то переодевание в ванне, и то, что Сынмин часто на него обращал внимание, ну, да, потому что они устроили спор и Киму просто необходимо было хоть как-то, но задевать своего соперника словами, а Хвану это, оказывается, и нравилось. Но ведь этого нет в реальной жизни, нет этого открытого Сынмина, есть только серьезный, суровый и занудливый, который встает по восходу солнца, хотя чуть ли не солнце встает после Сынмина; чистит зубы пять раз в день; делает зарядку по утрам; питается здоровой едой; не матерится; и делает домашнее задание; и добросовестно ходит на все пары. Это возмутительно. Он хочет его испортить, посмотреть на это своими глазами. Или задать такой некорректный вопрос, чтобы Сынмин возмутился или лучше засмущался. Интересно, а он умеет смущаться? На какие темы он может легко говорить, кроме учебы? А какой его любимый цвет? А чем он раньше занимался? А какая у него мечта? А почему именно стоматология? Правда только из-за денег? А на кого он будет тратить? Парни или девушки? Если парни, то он актив или пассив? А он громкий? А есть у него фетиши? Или он девственник? По щеке проехалась пощечина, Хенджин сам себя ударил, потому что не смог выдержать поток странных вопросов, что не давали покоя и давали только сильнее тревожиться. Почему он об этом думает? Не может он никак это принять. И никогда не примет. Осталось только подождать и это всё само пройдет, нечего переживать и поднимать всех на уши. Никому не нужно это знать, хоть и хочется высказаться, расставить всё по полочкам, или просто отложить новость подальше, потому что она, как горячий пирожок, больно держать, надо его куда-нибудь положить, чтобы он остыл. Он будет и дальше игнорировать внезапное появление Сынмина на листах его скетчбука. Лицо, возможно, не в точности похоже, так как не рассматривал его никогда для того, чтоб запомнить, но вот челка и большие уши, говорят, о том, что это Ким Сынмин. Ну и подумаешь. Для художника не важно, кто такая модель — проститутка или душнила — главное чтоб сидела ровно и всё. Чтобы хоть как-то еще отвлечься, Хван достает телефон. В их группе потом Чанбин с Чаном, в голосовых сообщениях, раскручивали какие-то шутки, громко хохотали — хорошо проводили время, Чонин им там докидывал, Джисон перерывами спрашивал про трек, который они собрались писать, Минхо и Феликс обсуждали свои уличные танцы и когда они соберутся. Личные сообщения не нужны, когда в принципе им удобно и комфортно всё обсудить здесь. Вот только — Сынмин молчал. Как и Хенджин. Друзья уже давно друг другу пожелали спокойной ночи и оставили в покое их общую группу. Но Хенджин возвращается к тому сообщению Кима, еще вечером, где он говорил, что работает. Хван долго смотрит на это сообщение, перечитывая его всё это время, и представляя с какой интонацией и лицом Сынмин это проговаривает. Он чувствует трепет в грудине и ноющую тяжесть, он переживает, переживает за Сынмина. Вот никогда бы он об этом не подумал. Его это так сильно начинает раздражать, всё то, что он чувствует, он прям начинает сильно закипать, выбрасывает окурок в окно, хорошо, что не перепутал с телефоном, а то юркнул бы за ним, с десятого этажа. Из-за раздражения, он сжимает сильно телефон и случайно открывает профиль Сынмина — его аватарку. Милый. На него смотрит Ким Сынмин, несерьезным лицом, а более нейтральным, даже веселым, челка не закрывает его глаза, а слегка отшторена. И он прикрывает рот рукой, но и она спрятана под большим рукавом серой толстовки. У него не сходятся образы, это все разные Сынмины, а кто из них настоящий? Какой ему Сынмин нравится, а какой раздражает? И можно ли вообще так относится к этому. Немного остыв головой, Хван вспоминает свой огромный стаж в дешевой романтике и откапывает, в чертогах разума, одну вещь, что герои, которые ненавидят друг друга, в конце всё равно остаются вместе, потому что они путали ненависть с любовью. Но ведь Хенджин не в дешевых романах? Он оглядывается по сторонам, и даже отодвигает шторку, чтобы осмотреть комнату. Значит такого бреда с ним произойти не может. Ненависть — это ненависть. Любовь — это любовь. Это же он, а это Ким-душнила-ебучий-Сынмин, им никак не по пути.       02:20       — Не перенапрягайся, лучше отдыхай в заслуженные каникулы. А лучше вообще больше спи, твои синяки тебя красят, но наводят ужас Но набранное сообщение сразу же стирают. О нём никогда никто не узнает.