Оксюморон

Пакет шуршит с закусками, и стукается о ногу, висит на руке, прячась в кармане штанов. Шуршание раздается на весь тихий переулок. Темно, одиноко и загадочно. Аллея фонарей провожает по этой сомнительной дороге, сутулясь, как будто оберегая путника. Спальный район был устрашающим, ни души вокруг. Но это был единственный короткий путь от дома до общежития. Минхо не вызвал такси, объясняя свой поступок тем, что хотел по дороге зайти в магазин — по просьбе Хана, тот хотел чего пожевать, когда они встретятся за просмотром фильма. Но парень идет, по тротуару, злой и раздражённый, в душе бушевала несправедливость. Почему совместные вечера у них с Ханом вместе. А ходить в магазин — только Минхо. Конечно, тому, в любом случае, чтобы встретиться с Ханом, в общаге, пришлось бы выйти на улицу, и тогда тому по пути в магазин, но Хан не согласился пойти на встречу ему. Ну и что, что Минхо проиграл в камень-ножницы-бумага, когда они созвонились по видео-звонку, ведь Хан мог сжалиться. У них давно не конфетно-букетный период, они давно перешли эту стадию отношений, они же пожилая ворчливая пара. У них настолько уже стерты границы между собой, ничего не стесняясь перед друг другом, обсуждали темы, которые парочки редко, когда поднимают, позволяли быть перед друг другом мерзкими — сидеть перед партнером в растянутых-смешных трусах или целоваться по утрам с не чищенными зубами и быть все еще до безумия влюбленным в партнера. А был ли у них этот конфетно-букетный период? — Минхо и вспомнить не может. У них, что ни день, то — конфета, что ни концерт Минхо, то — букет. — Мяу! Задумавшись о своем, Минхо еле улавливает писк, который его окликнул на этой одинокой улице. Он смотрит в сторону, откуда послышалось жалобное мяуканье и видит котёнка, который выглядывает из темного отступа между домами. Жуткая картина. Страшно на самом деле подходить ближе, страшно, что темнота может поглотить полностью, а котёнок это только мираж тьмы, который манит ближе. Минхо столбенеет, качаясь с ноги на ногу, не понимая, с какой секунды ему лучше начать драть от сюда, потому что внезапный компаньон его напугал. Но, как только он замечает металлический отблеск на кошачьем тельце, то сразу накидывается на беспомощное животное. Котёнок был обмотан леской — заслуга хулиганов. Сердце кровью обливается, само сжимается, как тельце котёнка в этой беспощадной леске. — Уроды, — шепчет себе под нос Минхо, вкладывая весь огонь и ненависть в это слово. Хмурится, пытаясь разглядеть, в полумраке, леску, где ее начало и конец. У него нет с собой ножниц, очень сильно горюет, что с собой у него нет его спортивной сумки с бесконечной генерацией нужных вещей. Поэтому он пытается аккуратно прощупать пищащего, чтобы найти конец этого мучения. Леска терлась о кожу котёнка, мешая ему двигаться без боли. Освободив котёнка, он подальше выбрасывает комок лески, и гладит бедного замученного животного, с огромными грустными глазами смотрит на своего спасителя и ластится сильнее, чтобы его натертые места сгладили и уняли его страдания. — Бедняжка, — заглядывает в грустные глаза, которые вот-вот заплачут и сам приподнимает бровки домиком. — Будь аккуратен, малыш. Он неохотно встает, шурша пакетом и идет дальше. — Мяу! Оглянувшись, котёнок шел верно за ним, и задирал мордочку, так предано и отчаянно, что Минхо чуть не ударяет по своим рукам, чтобы сдержать себя, не понятно, конкретно, от чего: чтобы он не остался с этим комочком боли, или, чтобы не забрал его от этого устрашающего места, не оглядываясь. Но он опять садится на корточки, к котёнку, и гладит его по макушке. — Нет, ты не можешь идти за мной, — с горечью дрожит его голос, а котёнок не слушает, он занят его ласковой рукой, нежится об него и утыкается мордочкой в ладошку, подцепляя лапками его, как будто обнимает руку Минхо. Парень с котёнком перемещается, чуть дальше от темного отступа, и садится под фонарем, чтобы получше разглядеть бедняжку. Черный котик с белыми носочками, животиком и мордочкой, обнюхивает джинсы Минхо, а потом трется о его ляжку, сидя, рядом с ним, на асфальте. — Тебе нравятся мои штаны? — в ответ только мурлыканье. — Конечно, потому что перед выходом мои коты полежали на них, не давали мне уйти, — голос стал еще тоскливей, и он медленно гладил того по спинке. — Где же твоя семья, малыш? Котёнок только положил мордочку тому на ногу и дальше принимал поглаживания и мурчал. Минхо захотел убрать пакет, потому что он немного мешал ему, и шуршание привлекло внимание котёнка, который начал обнюхивать и лезть туда. — Хей-хей, ты хочешь есть? — смотрит на пакет. — У меня еда только для белки, ты такое не ешь, — еще тише начал говорить, сдерживая ноющую боль в груди. Котик продолжает ластиться к Минхо, запрыгивая к нему на колени, давая себя погладить по пузику, сильно жадный, голодный, как и от ласк, так и от отсутствия еды. Маленький, потерянный зверек заставляет сердце Минхо растаять, разливаясь горящей лавой по всему телу. Весь его постоянный — твердый и холодный образ крошится в такие моменты, у самого глаза на мокром месте, потому что не знает, что ему делать с ним. Он сам становится, как этот зверёк, жалким, маленьким и беспомощным. Есть несколько вариантов событий. Во-первых, в любом случае он не может взять это создание, к себе, в общагу, туда с животными нельзя. Ему и так хватает своего зоопарка, особенно в лице мартышек — Хенджина и Сынмина. Во-вторых, забрать его к себе домой, к родителям, он не может, там и так три кота тусуются, мама просто не выдержит, да и коты просто схрумают его, они и так друг друга каждый день чуть не убивают. Тогда, есть точный вариант — это отправить в приют. Но Минхо так жалко. Он уже не хочет его отпускать, хотя и понимает, что так будет лучше для всех. Но тут, в голову Минхо приходит безумная идея. Он ухмыляется своим мыслям и сильнее тискает котика, как свою музу, что дала плод для безумной идеи.

***

Хан занимался очень важными делами — поиск фильма, который, возможно, они с Минхо так до конца и не досмотрят, если будет настолько сильно скучно или затянуто, то они просто найдут развлечение друг в друге. Хан уже подготовился: помылся, освежил постельное белье, выгнал соседа по комнате. Остается реально поискать нормальный фильм, но только первые десять минут — нет, значит нет. Увы и ах. Смотря в телефон, время говорит, что Минхо как-то задерживается. Он же всегда быстро шагает, почему так долго? Не может выбрать, какие чипсы лучше взять — это мило, но очень медленно. Хан сидит на кровати, в руках телефон, на коленках ноутбук, глянув в сторону окна, он видит, что уже темно. — Ничего там с ним не случилось, взрослый мальчик уже, мне нужно переживать за других людей, которым на пути попадется Минхо, а не за него переживать, — фыркает парень, но спокойно не ложится, а почему-то продолжает сидеть. Его тревожит отсутствие Минхо в такой поздний час. Он вспоминает их сегодняшний видео-звонок и просьбы Минхо, чтобы Хан пошел с ним, но тот его подкалывал и отказался идти, говоря о том, что у него очень важная миссия — искать фильм. Но теперь не до фильма. И вообще не до чего, потому что он теперь не понимает, почему отказался встретить его. — И какой я парень после этого? — тревожно встает и подходит к окну, пытаясь что-то там рассмотреть, теребит край футболки. Он так сосредоточился, так натянул себя, как струну, что чуть не рвется, когда по комнате, которая ожидала хоть какого-то хорошего заключения этой давящего напряжения, разносится по ней звук уведомления. Он бросается в сторону телефона, на кровати, сразу разблокирует.

LeeKnow оффлайн

      23:37       — Мне плохо, помоги       — *геолокация*

***

Минхо опирается о столб фонаря, и размеренно качается и гладит котёнка. Мелкая ухмылка не сходила с лица от своей грязной игры. Ничего. Это воспитательский процесс. Будет знать, как его бросать одного и разгуливать по улицам. Он находится не так далеко от общежития, всего в двух кварталах. В груди покалывает совесть, что неправильно он поступил. Котик играется с ним, пытаясь разогнать тревогу его человека. — Минхо! Раздался крик эхом, по всей улице. Смотря в сторону звука, Минхо видит, как на него бежит Хан. — Минхо! Крик становится громче, потому что ближе. Минхо ухмыляется, а котёнок перепугался смене динамики одинокой улицы и прячется в руках парня. Хан, как только добегает, падает на колени: — Хоша! Ты в порядке? Что случилось? — громко задыхаясь, чуть не хныча, расспрашивает он. Хватает парня за плечи, осматривает его всего. Он боится, он ужасно напуган — это говорят его глаза, и Минхо это сразу же читает. И пытается своей улыбкой приободрить своего парня. — Всё хорошо, — улыбается он, и заботливо, растаявшим взглядом, смотрит на перепуганную белку. — Тебе сейчас стало хорошо, а было плохо? Что случилось? — опять метался, все разглядывая Минхо на наличие чего-то плохого. — У тебя опять ногу потянуло? — Нет-нет, — отмахивается тот, прикрывает глаза и все так же улыбался. — Все правда хорошо, Хани. Смотри какой котёнок! — и восторженно поднимает животное на уровень глаз Хана, тот всё это время не замечал зверька на коленках парня. Хан всё ещё задыхался, его грудь вздымалась очень быстро, сердце тяжело стучало, что отдавало пульсацией в голову, пот тёк по лицу, смешиваясь со слезами, глаза в смятении. Он стоял на коленях, перед Минхо, и дрожащими зрачками рассматривал довольное лицо своего парня с котёнком в руках. Он выбежал в пижаме, светлая легкая ткань штанов уже испачкалась об асфальт, пока тот продолжает так и стоять на коленях, не замечая ноющую боль от удара, и успел накинуть на себя кофту, в которой постоянно курил. Волосы взлохмачены, потому что недавно их помыл, и решил не укладывать и не сушить их. Он лёг на асфальт, не беспокоясь уже ни о чём. Он всё так же переводил дыхание и в ладонях спрятал свое лицо. Но томно вздохнул и долго обратно набирал в лёгкие воздух, чтобы крикнуть, на всю улицу, что есть мочи: — ЛИ МИНХО! Хан опять вскакивает, чтобы уже бешенными глазами, посмотреть на наглую морду: — Ты больной?! Ты совсем свихнулся? — раскрыв глаза во всю, он махает руками сильнее обычного, ещё чуть-чуть и ударит Минхо, хотя тот, только это и заслуживает. — Нет! Это я свихнулся! Пока ждал тебя! Пока бежал сюда! Он встал на ноги и чуть отошёл от Минхо, ходил кругами и матерился, ахуевая от происходящего. Массировал лицо, прятал его, хныкал, и просто бормотал свое недовольство. После выплеска эмоций, он садится рядом с этим обманщиком. — Честное слово, я бы взял твоё лицо и просто вмазал в этот столб, прокатил бы по асфальту, вывернул бы все суставы и оставил бы в том тёмном безлюдном углу, — со всей желчью произносит он, с огнём в глазах — с нехорошим огнём, но из них катились слёзы, из-за чего огонь всё пытался потушиться, но горел до конца, хоть и выглядел разбитым. Минхо это заслужил. Поэтому он молча принимал всё, что говорил ему Хан, и полностью выслушал то, еще тогда с отборным багажом матов. Шутник Минхо не заслуживает эмоционального Хана. Даже спустя пять лет отношений и всей жизни дружбы, Минхо не может понять предел. И ему больно, что его партнёру больно. В один момент ему было приятно, что о нём беспокоятся, потому что сам в душе чувствовал пустоту, когда Хан отказался его встретить. Такое было чувство, что его не любят и не придают значение. Но теперь, видя, как Хану плохо, от его же шутки, которая перешла границы, чувствует, что теперь, как будто это он не любит своего партнёра. — Хани, прости меня, — шёпотом наклонился к нему, чтобы заглянуть в плачущие глаза, что закрывают волосы, и тянется рукой к его лицу, чтобы стереть стекающие слёзы. — Отъебись от меня, — сквозь зубы цедит Хан, толкает Минхо от себя. Но не уходит, а продолжает дальше сидеть, на холодном грязном асфальте, под фонарем, вместе с Минхо. А котёнок притаился на коленках, следя за всем происходящим. Хан склонил голову и шерудил по карманам кофты, сразу находя там пачку сигарет с зажигалкой. Доставая, из пачки, сигарету, прям ртом, и сразу поджигает её, глубоко вдыхая и также медленно выдыхая дым, поднимая голову вверх. Смотрел в противоположную сторону от Минхо. Улица вновь стала тихой. Только тлела сигарета и Хан громко вздыхал, цедил дым сквозь зубы. Спустя несколько затяжек, Хан подаёт голос: — Вот знаешь, Минхо, есть одна басня, — он всё продолжает смотреть в сторону, рассматривая многоэтажки напротив, его вид измученный, и Минхо закусывает губу, — про мальчика, который кричал волки. Минхо закатывает глаза и цокает. — Ты знаешь её? — он был очень серьёзным и безэмоциональным. — Хани. — Я тебе её почитаю... — Ну, Хани. — А если бы с тобой и правда что-то случилось? — наконец-то, поворачивается к нему, всматриваясь в глаза напротив, своими красными и опухшими. — Я виноват. Я поступил, как уебан... — задыхаясь от вида грустных глаз, которые он уже видел сегодня — у котёнка. — Да... Ветер гулял по улочке, гоняя, туда-сюда, чёлки парней. Но всё ещё был тёплым и лёгким. Сигарета тлела в руках. Фонарь скучающе наклонялся над парочкой. А поцелуй их был со вкусом табака и сожаления. Минхо всё же смог выхватить лицо Хана и гладил того, большими пальцами, по щёчкам. Жадно целуя губы, по которым успел соскучится. Хан отвечал, с большей агрессией и отчаянием, углублял поцелуй, не боясь слюней. Вдвоём громко дышали, перехватывали главенство, сжигали друг друга дотла. Оторвавшись со звонким чмоком, Хан кладет голову на плечо Минхо и утыкается носом в шею. Молча они переводили дыхание, пока Хан вновь не прервал их тишину: — Откуда кот? — смотрит вниз, на колени Минхо, на него же смотрят удивительные большие глаза — бусинки. И поглаживает лоб котёнка, большим пальцем. — Я его спас, теперь я для него — всё. Хан тушит сигарету о бордюр, пока та не начала жечь его пальцы, и обнимает Минхо за шею, прижимаясь всё ближе. Утыкаясь носом уже в раковину чувствительного уха, он трепетно дышит и водит кончиком носом. — Но для меня ты тоже — всё, — шепчет на ухо, с придыханием, посылая мурашки и дрожь по всему телу Минхо, но особенно его будоражат слова. — Я был зол и очень расстроен, что ты меня не встретил, — признаётся Минхо, всё так же шёпотом, не руша их идиллию. — Я понял, прости меня, я — ужасный парень, — и оставляет на шее один поцелуй, оставляя губы в том же месте. — Ты тоже меня прости, и ты — не ужасный парень, это я — ужасный, — прикрывает глаза Минхо, от горячего дыхания на шее. — Всё хорошо, — шёпотом успокаивает Хан. — Хорошо, — успокаивается Минхо. Парень одаривает шею своими поцелуями и начинает кусать, просто скребя кожу так же, как и котёнок покусывает пальцы своего спасителя. Все так показывают свою любовь к Минхо. Вдалеке, впервые, послышалось шорканье колес. На переулке добавился еще один свет, предупреждающий о машине. Так и есть, сюда заехала большая чёрная машина, ослепляя своими фарами. Она остановилась, возле парочки, и водительское стекло начало опускаться. Хан смотрел на это с широко открытыми глазами и сжал руку своего парня. А Минхо только ухмылялся. За стеклом появилась обеспокоенная голова Чанбина, хотя нет, он был в ужасе. Увидав эту возлюбленную парочку, под фонарём, он ничего не понял. Как и Хан. Что тут делает Чанбин? — Садись, — всё так же шёпотом говорит и подталкивает Хана. Сам встаёт, подхватывая котёнка и забытый пакет. Оба садятся в машину, без вопросов. Как только задние места были заняты, в салоне включился свет и Чанбин недоуменно и с выпученными глазами смотрел на друзей. — Поехали в ветеринарку, — кидает Минхо, улыбаясь ахуевшему взгляду водителя. — Чего блять? — выдыхает тот и жмурит глаза. Минхо с таким же сообщением, как и Хану, пришёл в диалог к Чанбину, потому что тот не раз выручал, да ещё и потому, что он с машиной. До ветеринарной клинике все равно далековато. Минхо все просчитал. За Чанбина решили всё сами.

Feeling kind of sick tonight

***

— Чан-хен, ты же обещал! За прилавком стоит разочарованный гость, что чуть ли ножкой не топает от досады, смотря на баристу своими лисьими грустными глазами. На что Чан вновь вздыхает: — Ничего я не обещал, я сказал, что было бы неплохо. В кофейне раздается звук колокольчиков, и перед стойкой появляется девушка, что ярко улыбается баристе. — Добрый день, — контрольно улыбается Чан, когда видит нового гостя. Чонин оглядывается и чуть отходит от стойки, садится рядом, на барный стул, все поглядывая на девушку, что крутила локон на пальце. — Добрый день, можно, пожалуйста, банановый латте. — Конечно, может вы желаете еще пирожное? — и указывает на витрину со сладостями. Девушку это на несколько секунд интересует, изучает содержание витрины и облизывает губы. — Давайте чизкейк классический. — Здесь? С собой? — С собой, — широко улыбается, своими яркими глазами окутывает парня напротив, а тот только дежурно ей улыбается. Чонин отворачивается совсем от них, не выдерживая видеть ванильно-наивную девушку, что строит глазки, в надежде, что красивый бариста её заметит. В зале было занято пару столиков, парочки мило общались друг с другом, попивали кофе из нежно-мятных кружек, в прохладном и уютном месте в последние недели лета. Над ухом щебечет жалкая парочка, за окном размеренно гуляют люди. Нос раздражается кофейными нотками, а глаза устали, их разморило и хочется лечь на кофейные мягкие диванчики, и, чтоб его здесь и забыли. Когда розы ветров опять зашевелились на всю кофейню, Чонин обратно поворачивается и уже не видит рядом девушку, от нее остался цветочный шлейф и нотки только сваренного кофе. Парень поднимает глаза на Чана, а тот уже выжидающе смотрел на него. — Так, чтобы было неплохо, надо время найти, — возвращается к их прерванному диалогу, и хмурит брови, выхватывает из подставки, рядом с кассой — трубочку, и прикоснулся губами к ней, слегка покусывал ее, все смотря на старшего. — Я никак не могу, — дежурная улыбка уже отпустила работника, а глаза опустили шторки — веки. — Я работаю. — Я понимаю, но ведь раньше у тебя было время, — больше взгрустнул Чонин, предано смотря на старшего, на его уставшее измученное бледное лицо. Тот тряпкой протирает стойку, уходя дальше к кофемашинам. — Потому что сейчас я пашу за двоих, если не за троих, — выдыхает Чан и приводит свое рабочее место в порядок. — Этот чертов Субин, видите ли, потянул ножку, и не может работать, и поэтому уехал домой, к родителям, — звонко поднимает голос, высмеивая, и закатывает глаза, размахивая тряпкой в разные стороны. Младшему не нравилось, что его хен так много работает. Совсем ни разу не отдохнул за это лето. — Давай я тебя заменю, — приходит, в его голову, отличная идея, что глаза сияют от ее гениальности. Чонин выглядит совсем, как ребенок, сильно забавляя Чана. — Как это мило, лисёнок хочет мне помочь, — у самого глазки сияют от милоты, и нижняя губа выпячивается. — Не называй меня так, — дуется, хмурится, и смущается. Чан, высказанное, игнорирует: — Для новичка — это будет стресс, да и для меня будет дополнительным стрессом. Да и куда там, нет, ты мне ничем не поможешь, — качает головой старший. — А после работы? — все тлеет надеждой и все так же нервно жует трубочку. А Чан отворачивается к рабочему столу, продолжая что-то химичить, прибегая к помощи блендера: — Я пишу дипломную. — Вот давай я буду писать твою дипломную, пока ты работаешь, а потом вечером мы потусуемся, — все не унимался Чонин и пытался придумать выход из их сложившейся ситуации. — Ха-ха, ты такой милый, — умиляется Чан, и оборачивается к младшему, чтобы тому показать свою не менее милую и настоящую улыбку, перед тем, как включит блендер, который зашумит на всю кофейню. А Чонина опять клинит от комплимента, что трубочка просто болтается во рту. Шум блендера заканчивается и Чан вновь говорит: — Но ты лучше к своим сложным экзаменам готовься, всякие косточки, клеточки, микробики, — повышает голос, писклявит милые формы слов. — Да и тем более, мой диплом на тему «Уголовно-исполнительные аспекты амнистии, помилования и судимости», ты хоть что-то в юриспруденции шаришь? Тот все продолжает над чем-то химичить и опускается на корточки, к холодильнику. — Да, — уверенно произносит Чонин, выпрямляясь в спине, показывая свою важность, еще и подбородок закидывает, но трубочка всё ещё свисает с рта. — Ты меня недооцениваешь, я же хотел на юриста первоначально поступать. Чан ухмыляется: — Ты мне врёшь, Йенна... От прозвища уши таят сладкой жижей. Улыбка пытается скрытно растянуться на пол лица, пока Чонин пытается полностью не растаять, не пачкая только что вымытую столешницу. — ...я же знаю, что ты подавал документы только в Оксюморон и только на лечебное дело, и больше ни на кого, — Чан полностью разворачивается к Чонину, и ставит руки в боки, с улыбкой смотрит на него, пока глаза хитрились. — Ты многое обо мне не знаешь, — заявил отважно Чонин. — Да неужели? — дразнит Чан, щуря глаза, и наклоняет голову в бок. — Мне, кажется, я всё знаю о тебе. Хоть что спроси. — Что мне нравится? — сразу же спрашивает младший, ни на секунду не задумавшись. С интересом наклоняется вперед, локтями упираясь о стойку, чуть не ложась на нее. Чан улыбается шире, и тоже подается вперед, облокачивается руками о столешницу, близко находясь у чужого лица, и смеется: — Я? Оба незаметно отстраняются, чтобы полностью взглянуть на лицо собеседника, и оба чуть нервно похихикивают, смущенно улыбаясь. У Чонина расширяются глаза, а сердце стучит, как бешенное. Холодный пот выступил моментально, а в горле будто что-то застряло — слова, мысли и сердце. И трубочка сейчас встанет поперек горла. Все смешалось в одно. Спокойная музыка на фоне, на всю кофейню, никак не успокаивает, только больше надувает сердце в горле, как раз через эту самую трубочку. — Ладно-ладно, — отмахивается Чан, отстраняясь от стойки, — молочные коктейли, ты за них душу готов продать, — и отворачивается обратно к своему рабочему месту, показывая свою спину в белой рубашке. — Конечно, — нервно смеётся Чонин, чуть не укладывая голову на кофейный мрамор. Черную трубочку он, наконец-то, вытаскивает из зубного плена, она покусана от нервов. Разочарованный вздох падает на столешницу, но сразу, на то место, ставят большой стакан с молочным коктейлем, который оформлен взбитыми сливками и ягодами. Вот чем, всё это время, бариста был занят. Чонин поднимает удивленные глаза на Чана. — Я нашел применение для твоей трубочки. Но Чонин так и не отвечает, всё ещё пребывая в шоке, и начинает стремительно смущаться, превращаясь в цвет розового клубничного коктейля. Чан, не брезгуя, выхватывает из пальцев младшего слюнявую пожеванную трубочку и тыкает в коктейль, испаряя ее, наполовину, в взбитых сливках. — Спасибо, — смущенно бубнит Чонин. — Но не стоило. Чан игнорирует и только продолжает улыбаться, пододвигая стакан ближе к младшему. Чонин меняется в лице, на самом деле рад такой сладости, ведь только она может привести его в чувства, что аж ножками болтает, как ребенок. Обхватывает трубочку губами, наслаждаясь молочным коктейлем, и глаза поднимает очень высоко, выше Чана, чтобы посмотреть на доску с меню, и найти цену коктейлю. — И сколько стоит такая прелесть, — проговаривает в слух, рассматривает доску. — Не думай о цене, — качает головой Чан. — Э? Ну, почему? — Не беспокойся, за счет заведения, — и улыбается ему самой теплой живой и настоящей улыбкой, показывая свои ямочки на щеках.

~

Чан сидит в своей комнате, наконец-то, один, в тишине, только стук по клавиатуре сбивает умиротворение, и показывает то, что в комнате еще кто-то живет. Единственный источник света это экран ноутбука и свет из окна вечерней улицы. Еще, что перебивает тишину, в этой комнате, так это стук в дверь. — Открыто! — предупреждает Чан, не отвлекаясь от дел в ноутбуке. Слышно отрывающуюся дверь, топот, шуршание и бормотание: — И почему же у тебя открыто? — послышалось падение обуви. — О, Чонин! — узнает недовольное бурчание своего младшенького, и настроение сразу же меняется, он отрывается от своих дел и устремляет взгляд на проход в комнату, выжидает, когда Чонин появится в его поле зрении. Младший не заставляет себя ждать. И Чан радушно ему улыбается, показывая зубы. — Да потому что пекусы тут проходной двор устроили, — закатывает глаза, — то — то, то — это, — встряхивает головой от усталости, постоянных вопросов и ходьбы просто так. Он возвращается обратно к ноутбуку, чтобы дописать мысль, пока не забыл. — Оу, ты занят? Я мешаю? Хоть Чан и говорил, что он занят всегда, в сегодняшнем сообщении, для Чонина, было сказано, о том, что он выиграл себе выходной, но медик поди его неправильно понял, и зря пришел. — Нет, для тебя, Чонин, я всегда найду время и с радостью приму, — Чан все так же дарит улыбку младшенькому, уже миловидно прикрывая глаза, а Чонин, от слов старшего, замирает. Гордость раскаляется по всей груди, ополяя горло. Ему приятно такое слышать, что даже забывает зачем пришел. Но пакет в руке, напоминает о намерениях его визита. — Тогда, — он приподнимает пакет, и слегка шуршит им, — поедим? Не рекомендуется есть вне столовой зоны общежития, но… Лапша бухла в разноцветных коробках, и даже так уже охватила комнату своими специями. Чонин так решил позаботиться о хене, раз тот много работает и забывает поесть. Хотя и сам в последнее время грешит пропусками еды. Нет совсем никакого аппетита. Но взял и вторую порцию для себя, чтобы составить компанию старшему. Если тому вдруг не хватит одной порции, то Чонин с радостью поделиться с ним. Чан так и не смог придумать, чтобы они посмотрели на фоне, поэтому он обреченно падает на спинку стула, слегка покачиваясь, и взглянул на Чонина, который тихо ждал старшего и лапшу. — Всякая фигня в интернете, — заключает Чан, ворчит, как настоящий старик, и принимает решение, есть в тишине, как никак он же в компании с Чонином, зачем им нужен кто-то ещё. Он, скрипя стулом, возвращается в исходное положение, и потирая ладошки, подхватывает палочки и раскрывает заваренную лапшу, перемешивая ее с хлюпаньем. Чонин делает всё то же самое, только медленней, не воодушевляясь идеей долгожданной еды. Его смущал тот факт, что они так ничего не нашли на фон посмотреть. Как же чужой бубнеж для того, чтобы перебивать мысли Чонина и атмосферу между ими двумя. В кофейне было комфортнее, потому что там всегда шумно. Вокруг громкие люди, что живя своей жизнь, всё равно были частью жизни Чонина и Чана — их не оставляли наедине. Шум кофемашин, холодильников и улицы не давали полностью погрузится в свою голову. Всё привлекало к себе внимание, всё продолжало сбивать с мыслей. А сейчас тишина. Только Чан рядом. Громко дышит и громко ест лапшу, с упоением, жмуря глаза, и мелодично мыча, от долгожданной вкусной еды. Теперь весь фокус не на внешний шум, не на чужих людей, а только на Чана. На то, как он вкусно ест, что возвращается аппетит, как он жмурит глаза, что улыбка вновь растягивается на лице. Но все равно, глаза прячет, вмешивая их в лапшу. Поджимает ноги к себе, сидя на стуле — украденный у соседа Чана. Но глаза поднимает, когда звуки еды прекратились. На него смотрел Чан и улыбался. Он откидывает пустую коробочку с палочками и опять возвращает свое внимание к младшему. — Спасибо, Йенни, за еду, было очень вкусно, — улыбается и для проверки вытирает рот салфетками, кидая их в коробку. Чонин счастлив, что Чан счастлив. Светится, кажется живым, более бодрым и теперь точно был сытым. — Ты чего не ешь? — кинул взгляд на полную коробку, в которой все продолжали мешать палочками. — Я не как ты. Вообще быстро есть — это плохо, — опускает глаза опять в лапшу. — Ты хоть жевал? — смеётся Чонин. — Конечно, но было так вкусно, — мечтательно закидывает голову. — Лапша такая была вкусная, не острая — как я люблю, да еще мы туда сыра добавили, м-м! — закатывает глаза от удовольствия, вскруживает голову от воспоминаний недавней трапезы. Чонина забавляет такой Чан. Совсем не хмурый, не раздраженный и не уставший, только если по виду глаз, по помятости лица видно, что он измотан. Какой бы любимой для Чана не была работа, всё равно она высасывает все силы, забирает улыбчивость и доброту, оставляя, за место них, стикеры — фальшь. Сейчас, восстановившись, забыв про работу, Чан похож на того самого старшекурсника с вечеринки для первокурсников, который познакомился с неуклюжим Чонином. Склоняясь над лапшой и всматриваясь в ее бесконечную тянущуюся смесь, как палочки тонут в ней, как она пахнет, хлюпает, и отдает свое вкусное тепло так, что слюни во рту набираются, манит, чтобы ее быстрее съели. И Чонин так и делает. Наматывает на палочки лапшу и погружает в рот, пока лапша болтается, даже не полностью освободившись от всей части в коробочке. Помогая себе, поддеть палочками. Во рту растворяется наслаждение, ударяет в нос и заставляет прикрыть глаза, чтобы только вкус доминировал над всеми пяти органами чувств. Не собрав до конца бесконечно-длинную лапшу, кто-то задел его бровь, удивительно, что он это почувствовал, ведь все чувства были выключены, даже осязание, но это он никак не смог пропустить. Чонин открыл глаза и глянул в левую сторону от куда его побеспокоили, а оказалось, что Чан просто подправил его волосы, которые норовились влезть в вязкую, соленную, очень сырную лапшу. Старший заглядывал в широко раскрытые глаза Чонина и улыбался, заправлял локоны за ухо. — У тебя так волосы отросли, — констатирует факт и разглядывает младшего очень внимательно, не убирает руку от волос, а все дальше юркает в прическу, зачесывая и гладя. Темные пряди переливались на закатном солнце, и рассыпались между пальцев Чана. Это его так завораживало, что показывает свой интерес наклоненной головой на бок. А Чонин замирает, только языком помогает себе поддеть лапшу, чтобы полностью спрятать во рту и пережевать, но и жует медленней, рассматривая лицо Чана, что дыхание замирает, как бы лапша поперек горла не встала, кулаком душит пару палочек, от сильного напряжения. — Почему ты не стрижёшься? Надо что-то ответить, из-за чего глаза бегают по столу, а жевать он стал быстрее, по привычке, прикрывая рот рукой. Но оказалось, что в голове нет никакого ответа на вопрос старшего. Чонин просто не знает. — Я это как-то не замечаю, они мне не мешают, — пожимает плечами и снова глаза возвращает к Чану, — а что? — Ничего, — тоже, как и младший, пожимает плечами, и дальше играется с его волосами. — Красиво выглядит, — на выдохе и шепотом произносит он, проскальзывая рукой по шее и укладывая ее на плечо. У Чонина сердце горит, если только не всё тело полыхает огнем, и это даже не из-за солнца, которое подглядывает за ними на последних минутах своей работы в этом городе. Всё слепит мальчика, и не даёт насладиться красотой старшего. Хочется резко встать и зашторить, чтобы не мешало, но тогда Чана и вовсе не будет видно. А остаться с ним в темноте, один на один — к такому Чонин не готов. Хотя он и не против. — У тебя всё хорошо? — вдруг спрашивает Чан. — Да? — не понял этого Чонин. Рука с плеча исчезает и Чонин выдыхает. — Почему так неуверенно? — Не знаю, что и ответить. — Тебя что-то беспокоит? — Чан сразу стал серьезней, брови его нахмурились и лицо стало сосредоточенней. Атмосфера в комнате сменяется на тревожное ожидание, всё вокруг притихло, понимая, что это не последний обеспокоенный вопрос. — Да не хочется нового семестра, — расслабляется Чонин и откидывается на спинку стула, чем дальше — тем меньше смущения, поднимает руки, в замок, над головой, и потягивается. Уверенная поза дает только показушную уверенность, но Чонина это даже в какой-то мере успокаивает. Чан похож на маму, что раздражает. — А чего так? Чонин пожимает плечами, оттягивает уголки губ вниз — корча рожу, и, наконец-то, с помощью руки укрывается от солнца, чтобы глянуть на Чана, делая себе импровизированный козырек. — Что-то случилось? — всё продолжает Чан. — Да с чего ты вдруг забеспокоился? — вскидывает Чонин, хмуря брови. — Ну... — не смог сразу подобрать слова, и для размышлений и анализирования поведения младшего он немного отворачивается, показывая свой профиль, разглядывает ноутбук, который решил поспать, — ...ты говорил, что, от родителей, приедешь только к последнему дню лета, — оглядывается на солнце, что так красиво освещало младшенького, мягко ложась на его скулы, нос и губы. — Ты рано приехал, и немного... — поворачивается к нему и оглядывается по сторонам, — ...поникший? — так и не понимает, правильно ли слово он смог подобрать. — Что-то случилось? Чан как будто чувствует, что Чонин не в порядке. Я не хочу быть врачом. Чонин, последний год, меняется. Это нормально для человека в принципе, но Чонину это не к лицу. Его чрезмерная задумчивость, медленные действия, и также сильная-безумная радость в один миг, а в другой он сидит, ничего не говорит, и просто спокойно-уныло куда-то смотрит. — С чего ты взял? — вскидывает одну бровь. — Чонин, помнишь? Я о тебе знаю всё, — дразнится, щипая того за плечо. Пытаясь смягчить атмосферу между ними, и успокоить макне. — Доверься мне. Я вижу, что тебя это гложет. Чонин только прячет глаза от старшего, его напрягает то, что от Чана невозможно ничего утаить. Резкое чувство тревоги наступает, от одной только мысли, что от Чана нельзя ничего спрятать. Виртуозно ли Чонин прячет чувства влюбленности к старшему? Или его тайный клад уже давно был раскопан? — Ты же не отстанешь от меня, да? Чан кивает, и сразу же слышится тяжелый вздох. У нас вся семья врачи-хирурги! С красными дипломами оканчивали школы, институты, ты то в кого такой?! — С семьей я немного повздорил, ничего такого в этом нет, и я ещё просто устал, — скинув с себя груз и правда стало легче. — Ты хочешь это со мной обсудить? — Чан опять наклоняет голову, чтобы взглянуть в глаза младшему, глазками хлопает, пытаясь разглядеть всё, что тревожит Чонина. Одним только своим взглядом показывает, что ему можно доверять. Чонин не знает, в голове пусто, а грудь воротит от переизбытка разных противоречивых чувств, что начинает тошнить, без понятия, от нервов или уже от самого себя, а может от лапши. От неопределенности кружит голову и виски сжимает, а в горле надувается шар, и тянет вниз. Молчание ничего не даст, но говорить нечего, слова рассыпаются в черепушке, и тонут в киселе. Пальцы разминают друг друга в попытках привести в чувства, не замечая, на сколько сильно сжимают и трут. — Тебе некомфортно со мной? — грохочет фраза на всю комнату, хоть и произнесли ее робко, аккуратно и шёпотом. — Чан! — сразу на это реагирует Чонин, поднимает на него возмущенные глаза, ошеломленный такими предположениями и даже выводами от старшего. — Все хорошо, мне комфортно с тобой, я просто... — снова слова теряют свой смысл. Это как запрещенная локация, дальше слова просто блокируют, не желая произноситься. Резкое возмущение тушуется, опять опускает глаза в замешательстве. Предложения не собираются. Дыхание учащается. Брови поднимаются вверх, собираясь у переносицы. И на что, ты удумал, променять высокопочтенную работу хирурга? — ...я не знаю, — это все, что он смог из себя выжать, пока тишина не выжала его из комнаты. Чан напуган, где его шаловливый мальчик-хохотун? Где этот хитрый лисёнок, который так любил уплетать лапшу за обе щеки? Где его нелепые танцы и глупые шутки? Где его задор и состояние: показывать факи своим проблемам? В крайнем случае, где его кокетливый, горячий Чонин — пьяненький, красненький? Это все еще его красивый лисёнок, но с повисшим носом. Его хочется защитить, раньше это чувство вызывалось только от того, чтобы уберечь Чонина от необдуманных действий, чтобы он себя не покалечил — сейчас защитить Чонина надо от самого себя, в голове. Потому что его мозг, точно сжирает себя из внутри. Тыльной стороной пальцев проводит по щеке Чонина, тот поднимает голову, расширяя свои непонимающие глаза. Слегка отстраняется от руки, не веря происходящему. Так как внимание Чан получил, он встает со своего места и идет к своей кровати, и плюхается на нее. Чонин провожает его взглядом, оставаясь один, возле стола. Они, по тихой комнате, перемещаются по одной нитке, движения должны быть робкими и аккуратными, один неверный шаг и она порвется, разрывая всё пространство, в котором они находятся — комната. Упадут в беспроглядную бездну и потеряют друг друга, как и воздух, умирая в одиночестве. Чан хлопает по месту рядом с собой: — Иди ко мне, — шёпотом подзывает к себе. Чонин провалился. Теперь задыхаясь от интимности слов старшего. Мурашки пробегаются от макушки головы до пяток, зудят даже тазобедренные косточки. Язык прикусывает, чтобы сделать вид, что фраза его никак не поменяла, что в ней нет ничего такого. Но встает со стула, на ватных ногах, делая один шаг и он уже упирается коленками о кровать, стоя, возвышаясь над старшим. Тот в свою очередь расправляет руки, приглашая в свои объятия. И он юркает в них. Прячась от мира, в руках Чана. Носом утыкаясь в шею, пока его тело сжимают сильно в руках. Ложась на него полностью, закидывая на него ногу. Чонин чувствует себя в безопасности. Он облегченно вздыхает, опаляя шею холодным воздухом. Рука Чана запутывается в волосах Чонина, вороша там всё, устраивая свои порядки. Массирует кожу головы, разминая запутанные мысли. Спокойствие. Два тела греют друг друга, заменяя солнце за окном, что уже село за горизонт. И без него комната покрылась теплыми красками, празднуя прекращение натянутой атмосфере между этими двумя. Чан всё крепче держит Чонина, боясь отпустить. Сжимает сильнее, чтобы точно быть уверенным в том, что Чонину достаточно поддержки, что этот жест говорит о том, как старшему он важен, то что он рядом, и можно на него положиться. Он забил на свою дипломную работу, сейчас он нужен своему младшенькому, а она может и подождать. — Что бы не случилось, Чонин, — подает хрипловатый голос Чан, разрывая их тихую идиллию на части, — родители тебя любят и заботятся о тебе. Я не знаю, что у вас произошло, но я вижу, как тебе это важно. Ты не бросишь учебу в Оксюмороне и учиться ты плохо тоже не будешь! Брат твой так постарался тебя, дурью башку, пропихнуть туда! И это твоя благодарность?! Чонин еще ближе ложится на Чана, хотя ближе некуда. Притирается к нему, шебурша в его объятиях. И тяжело вздыхает. — А ты, Чан? — бубнит куда-то в шею. — Почему к родителям не поехал? — Я же говорил, — мягко выдыхает он, — у меня работа. — Тебе разве не хочется домой? — Хочется. Меня не было там четыре года, думаю, после выпуска, я должен съездить, — две руки кладет на лопатки младшего и сжимает, будто массируя. — Но мой дом теперь здесь. Гладит младшего по спине, и большим носом упирается в его висок. Нуждаясь в прикосновениях, Чан оставляет там легкий поцелуй. И сразу же Чонин отстраняется удивлённо, он думает ему показалось, но сердце уже заранее быстрее стучит, словно он испугался. Он приподнимается и смотрит на Чана, заставляя смотреть тому в глаза, так близко, сложно смотреть в глаза, только в какой-то один или бегать от одного к другому. Черты лица старшего очень лаконичны и приятны, весь образ его домашний, мешки под глазами и кудрявые волосы, что раскидались по подушке. Чонин не находит в себе сил, чтобы спрятаться обратно в шею, чтобы точно не было видно красного лица. Он просто застыл. Растерянное лицо очаровывает Чана, что разноцветными пузырьками разбухают в животе, заставляя их выплеснуть куда-нибудь. Рука сама тянется к щеке, большим пальцем гладя скулу. А глаза Чонина только больше расширялись с каждым странным действием старшего. Как например, после этого, Чан слегка приподнимается, чтобы уже губами притронутся ко второй щеке, оставляя след своих горячих губ. Для него, поцелуй — это что-то успокаивающее и подбадривающее, но не для Чонина. «Что...», — ударяется в голове Чонина. Глаза только шире раскрываются, уже никак их не контролируя и смотря только на губы, что были похожи на губы кукол «Братц». Никогда им не доверял, потому что выглядели они у Чана просто нереальными, большими и кукольными. Рот слегка приоткрыт, чтобы вдыхать больше воздуха, а то его душит. Но не дав никому и слово проронить, как их сбивает стук в дверь. Хоть что-то из вне. Это первый чужой шум, за всё это время. Он отрезвляет, приводит в чувства и отмирает их от друг друга. Все это время они были словно в пустоши, спрятаны в стеклянном пуленепробиваемом куполе. А сейчас, в их мирок, пытаются кто-то залезть. Стук раздается еще раз. Чан раздраженно закатывает глаза, совсем недовольный таким поворотом. И Чонин отстраняется от него, садясь на постель, чтобы выпустить старшего из своих оков. Чан дотрагивается до плеча младшего: — Йенни, прости, я сейчас приду, — волнительно смотрит на него. Уже непонятно, извиняется он за то, что их прервали и ему придется оставить ненадолго младшего или извиняется за поцелуй, видя испуг в чужих глазах. Он ошибся? Хотел сказать что-то еще, немного медля, но стук опять заставляет переключить внимание на него и направляется к двери. Красный помидор, за место Чонина, смотрел в стену, отбивая тарелками. Послышался звук открывающейся двери. — Чан-сонсеним, здравствуйте! Просим прощение за вторжение, но у нас есть пару вопросов к вам по поводу второго полугодия и работы студсовета! Послышался разбитый выдох Чана, перемешанный со скулежом.

All I’ve had is coffee and leftover pie

***

Чанбин открывает дверь в свою квартиру, но не заходит сразу, а стоит у порога. Его встречает абсолютная темнота, из нее может что-то выглядывать, прожирая взглядом, навевая зябкую дрожь. Первого, в дом, пускает чёрненького котика. Он вливается в глубь квартиры, осторожно входя в темноту, а та его принимает. Новый сожитель шокирован, так же, как и одинокая квартира, так же, как и Чанбин. Но, что уж поделать, раз бедные родители отдали своего ребенка на попечительство богатенькому дяде. Здесь ему будет лучше. Включив свет, тьма испаряется, показывая единственное черное пятно в виде котенка, в него вся тьма дома и погрузилась. Он вилял хвостом, тыча мордочкой в разные стороны, проверяя обстановку. — Ну, как тебе здесь? — сам разглядывает квартиру, будто первый раз видит. Ставит на пол переноску, в которой и был зверек, и пакет с вещами первой необходимости на данный момент: миски, корм, таблетки, игрушки, лежанка, лечебный шампунь, пелёнки. Чанбин снимает обувь и зевает, перетаскивая пакет на кухню, по дороге включая свет, идя очень лениво. Проходит мимо комода, на котором лежит всякая мелочовка, туда он кладет бумажник и ключи от машины, рядом стоит рамка с фотографией. Там изображена пожилая женщина с морщинками, смотрит с улыбкой, сидит в своем любимом цветочном платье, с ободком на голове, а на коленях сидит тёмная кошка. В уголке рамки, по диагонали, была чёрная лента. Кухня просторная, открытая, перетекающая в гостиную, барная стойка делит локации. Рядом большой обеденный стол, за которым находится выход на балкон, больше похожий на веранду. Там, в прямоугольных горшочках, росли цветы, наслаждаясь видом с двадцать первого этажа, на великие просторы Сеула. Чанбин приоткрыл дверь, фиксирую на крокодильчике, чтобы новый гость не сиганул туда — на свободу. Но ведь ночного воздуха так хочется. Тюль покачивается, заинтересовывая котёнка на какое-то время, пока Чанбин, на кухне, выкладывает из пакета вещи и моет новые миски, чтобы наполнить их едой и водой. Котёнок вряд ли сейчас голодный, но вдруг таким будет ранним утром, пока хозяин будет храпеть в одеяле. Квартира, с высокими потолками, внушала о своем богатстве, что только показывает ванна в белом мраморе с золотыми окантовками, а их было здесь три. Из пакета достает пачку с пелёнками и вздыхает. Поворачивается в сторону, где котенок играется с тюлем и подходит к нему, по пути раскрывая пачку, доставая одну пеленку, садясь на корточки к зверьку: — Смотри, — перед ним раскладывает пелёнку, — вот на нее надо делать пи-пи, — серьезно объясняет Чанбин, а котёнок глядит то на пеленку, то, своими большими глазами, смотрит на Чанбина. Его отвлекли от важного занятия — следить за тюлем, но новинка ему тоже по душе, и поэтому укладывается, на спинку, на пелёнку, смотря на парня. — И чего ты смотришь? Чанбин не выдерживает и гладит животное по животу, а тот начал мурлыкать, извиваясь на пелёнке. Парень опять вздыхает, очень болезненно смотря на котёнка, разбитым взглядом. Он не думал, что еще раз на него ввалится такая ответственность. Теперь домой точно надо приходить, не задерживаться допоздна, потому что надо за этим чудом ухаживать, кормить, играть, чистить, лечить, его нельзя на долго оставлять одного, а то его родители в виде Минхо и Хана надерут, Чанбину, задницу. Теперь в квартире на одного жильца больше, будто вдохнули сюда немного жизни — сколько было у котёнка сил заполнить пространство своей маленькостью. А в масштабе этих хором и вовсе котёнок был пылью, что скапливалась на хрустальной люстре, в гостиной. Горничная до туда не дотягивается, а Чанбин не разрешает ей туда карабкаться, говоря о том, чтобы та не волновалась и не думала об этом. Чанбин снова зевает и отправляется в свою комнату, а котик идет за ним. Зверька полечили, вымыли и накормили в ветеринарной клиники, его здоровью ничего не угрожает, выписали ему только витамины. Жизнь не справедлива. И после случившегося не чувствует вину, она делает только хуже, оставляя подростка Бинни на произвол судьбы. Бабушка точно не хотела этого, чтобы ее внук страдал. Плакал несколько дней, не выходя из дома, не ходя в только что поступившую Академию. Закрывался от своего единственного лучшего друга, не подпуская к себе никого близко. Падая на кровать, приглушенный свет мягко давил, провожая в спокойствие, для того, чтобы поскорее уснуть, чтобы начать очередной день. — Мяу! — прозвучало где-то внизу. Котёнок просился на кровать, к Чанбину. На что тот вновь вздыхает, немного хрипя, но забирает к себе на кровать, лаская. Котенок похож на бабушкину кошку по имени Кван. От чего сердце сжимается так, что исчезнет. Она часто плакала, после смерти бабушки. Самое худшее и больное, что видел Чанбин, это слезы кошки. Они тоже это чувствуют, они тоже так умеют, и они всё понимают. Она приходила к плачущему Бинни и ложилась на грудь, пытаясь унять боль, утыкалась, в него, мордочкой и будто обнимала своими лапками. Они пытались держаться вместе, поддерживали друг друга. Когда Бинни подолгу лежал в постели, не вставал и не ел, Кван пыталась вытащить его всеми способами, чтобы раскачать парня, чтобы он поел, или чтобы ответил на сообщение Чана. Сейчас, появление животного в доме, его возвращает обратно на первый курс. Темные мысли, тех времён, опять окутывают, не давая дышать. Он сжимает глаза сильно, до пятен, и растягивает губы в тонкую бледную линию. Голова падает на постель, отказываясь держаться, и рассматривает белые носочки котёнка. Зверёк ложится под бок парня, греясь и нежась. После потери самого близкого человека всё потеряло свое значение. Как и Чанбин потерял значение в себе, в своем существовании. Он ищет значимость, чтобы быть счастливым. Он хочет быть значимым. Его разбивает мысль, что он сын богатых родителей, что у него есть всё, что он только пожелает; есть учеба в популярной Академии; квартира в центре Сеула; есть настоящие друзья, которые всегда веселят, но мало знают, что творится в башке их большого друга; есть крепкое тело; и внимание других людей. Но есть ли в этом всём смысл, когда он редко видит родителей и потерял самого ценного человека, который верно был рядом с ним, всю его жизнь, многому чему научил, а самое главное — научил быть человеком, а не мразью при деньгах. Он всего-то хочет родного, домашнего уюта. Как это было раньше. Чанбин лежит поперек постели, и прижимает ноги ближе к себе, скручиваясь, окутывая котёнка своим вниманием. Сейчас он слишком много чувствует, что одинокая слеза скатывается и сразу впитывается в простынь. Он думал, что выплакал всё, что у него было. Он перечувствовал всё, что когда-то душило. Минхо побеспокоил его вечернюю рутину своим сообщением. Чанбин никогда бы и не подумал, что так сиганет на просьбу от Ли Минхо. Не думал, что так испугается, и не думал, что тремор рук не успокоится даже тогда, когда узнает, что всё было шуткой. В клинике они с Джисоном отчитали Минхо, как провинившегося щенка. Эта шутка разбила всем троим сердце. Но спасло четвертое, маленькое-маленькое. Сейчас оно ластится в большую ладонь еще одного своего человека, который приютил его и сейчас оберегает. Этому человеку тоже бы горячую, большую и родную руку на щеке, но котёнок, в замен, может поделиться только теплом и своим мурчанием. Он правда старается, так как сильно чувствует отчаяние от Чанбина, он не понимает, что это, только понимает, то, что аура от него намного сильнее и острее, чем у милого человека, который спас его на переулке. Чанбин благодарен судьбе, что он родился с золотой ложкой во рту, но и не знал, что так скоро судьба будет сжирать этой ложкой его легкие. Совсем не знал, что такое будет. Что иногда он будет теряться во времени, не понимая сколько часов у него ушло путешествия по голове, и поездка по больному сердцу. Что он не будет спать всю ночь от бессонницы или кошмаров, если повезет уснуть. А как только встретит рассвет, то голова, с растрепанными кудряшками, сама упадет на подушку, отключаясь до вечера, или пока его кто-то не побеспокоит. Будильник в семь утра или сотый звонок от Чана. Но временами были и другие случаи. Дверной звонок оглушает умиротворение в серой квартире. Треща несколько раз, пока Чанбин не откроет один глаз, чтобы понять, что это не у него в голове звенит и не видится ему всякие сонные галлюцинации. А это вполне настоящий звон, издающим кем-то за дверью. С губ срывается только матное бормотание, которое утопает в одеяле. Кого принесло в такую рань в берлогу Чанбина. Мог такое вытворить только один товарищ. Раскрыв дверь, всё ещё до конца не понимая, где реальность, темные пятна блекли вокруг, размазывая картинку. Чанбин не сразу понимает, кто перед ним стоит, у порога. Но две секунды ему достаточно, чтобы разглядеть яркую улыбку, и раскрытые глаза, что с восхищением смотрят на него. Это Феликс. И будто квартиру сразу слепит солнечные лучики. И Чанбина тоже, что он жмурит глаза и разминает помятое лицо. Феликс прикусывает губу, Чанбин думает, что это его привычка, так как парень всегда такое делает, но нет. Просто перед танцором его любимая утренняя картина, к которой так хочется прижаться, хочется так всегда рано приходить к Чанбину, чтобы спросонья парень не стеснялся и не задумывался о том, как он всегда встречает ранних нежданных гостей, выходя только в одних трусах. Феликс никогда не против, у него есть пару секунд наслаждения видом, что всегда открывает эта квартира. У него горят уши и румянятся щеки от пару фантазий с участием этих больших крепких рук, широких плеч, накаченной груди и плоским животом. Найдя в себе силы и вообще хоть каплю воздуха между ними, Феликс с придыханием, наконец, говорит: — Привет, Чанбин, — воздух полностью покинул его легкие, но и силы остались только на то, чтобы контрольно поправить локон волос. Чанбин всё ещё хмурится и жмурится, показывая то, что еще не может воспринимать хоть что-то. Он локтем упирается о косяк двери и чуть наклоняется к Феликсу. — Ты почему опять так рано пришел? — хрипит его сонный голос. От чего у Феликса табун мурашек пробежал от ушей до пяток. Еще одна его любимая часть в раннем подъеме в четыре утра и в сборе, к шести утра, в дорогом районе Сеула. — У нас сегодня собрание друзей, провожаем последние дни лета, ты смотрел вообще группу? — скинул все свои вещи, что были навьючены на его тоненькие ручки, и скрещивает их на груди, не зная куда их еще деть. Только если не на плечи, напротив, положить и сжать сильно, прижимаясь ближе. Чанбин вздыхает, надо же было друзьям собираться именно сегодня, разворачивается и уходит обратно в тьму спальни, чтобы одеться, а то он начинает подзамерзать. Его пока что ничего не смущает, потому что единственное, что он хочет, это уснуть и больше не просыпаться. А Феликс провожает его, выглядывая из двери, до сих пор не заходя в квартиру, и облизывает взглядом сильные ноги парня, его упругую задницу в белье и широкую мускулистую спину. И выдыхает, когда парень скрывается из поля зрения. Он облокачивается о косяк двери, локтем, и прячет в него красное лицо, горящее и кричащее. Хочет привычно быстро скинуть обувь и спрятаться в ванне, остудить пыл. Но его окликивает вопросительное мяуканье. Котёнок, по сравнению с огромной прихожей, похож на комок потерянного носка, из-за чего Феликс не сразу соображает, что его что-то отвлекло. — Ой, — удивляется Феликс и присаживается к котёнку, чтобы одарить лаской, — и давно ты тут? Котик даёт Феликсу слегка успокоиться и прийти в себя. А еще холодная плитка приводит его в чувства. Большая квартира вновь облегчено вздыхает при виде яркого Феликса. Хоть капельку цвета добавится в эти стены.

~

Танцор балета хоть и выглядит хрупким и слабым, но это совсем не так, особенно, когда на кухню притаскивают пакет яблок и пачку муки. Чанбин смотрит на пакеты, на столе, параллельно включая кофемашину, звук беспокоит тихое утро. Ему нужен один глоток кофе, и только потом он сможет хоть как-то функционировать. Но, а пока, он моргает опухшими глазками и трёт их, скептически качает головой. — Ты зачем опять тяжести таскаешь? — монотонно гудит он. — Зачем столько яблок? Чанбин опирается о столешницу, уже в приличной одежде, что прикрывает все смущенные места парня. Окидывает взглядом пакеты, а потом и Феликса, который разминает затекшие ладоши, проглаживает вмятины, от тяжелых сумок, кожа покраснела и даже посинела. — Я не веточка — не сломаюсь, — вредничает Феликс, забавно хмуря носик. И уходит в гостиную зону, плюхается на диван, — но отдохнул бы слегка, — выдыхает с облегчением, устраиваясь поудобнее. Как только кофемашина перестала шуметь, то кружку сразу подхватили, чтобы испить напиток в ней. И направиться к дивану, посидеть в компании Феликса. Садится на другой край дивана, держа огромное расстояние. Как только пошуршал на нем, он смотрит на Феликса, на его расслабленный профиль, прикрытые глаза и веснушки. Его присутствие здесь меняет настроение квартиры, совсем не понимая, как именно, но Чанбин чувствует себя по-другому — спокойнее, хоть и сердце трепещет. Он так боится рушить их атмосферу, что только открывает и закрывает рот, передумывает, даже звук издать, только бы не потревожить свое солнце, даже если оно первое побеспокоило все вокруг, заставляя плясать рядом. А сейчас полностью укладывается на диване, выпрямив ноги. Но кто-то должен был им помешать, и на этот раз это было пищащее существо на полу, и на него Феликс отвлекается, и помогает забраться к ним на диван, сразу захватывает того в свои объятия и тискает, что-то восторженно бурча под нос и на ушко зверьку. — Та-ак... — робко начинает Чанбин, отводя взгляд от милодушительной картины, — зачем яблоки? — М? — отвлекается от котёнка и поднимает взгляд на парня, что потревожил их объятия. — Ты меня вообще слушаешь? — возмутился Феликс. — Мы собираемся у тебя, чтобы проводить последние дни лета, и я сейчас начну печь яблочный пирог. Чанбин медленно кивает, но широко раскрытые глаза показывают его ужас на всю ситуацию. Так не хочется никого видеть. Почему они не могут с Феликсом побыть вдвоем? — А откуда котёнок? — Минхо подкинул, — ворчит тот. Младший похихикивает и играется с котёночком, своей маленькой ручкой дразнит его, а тот хватает своими лапками. — Так вот о чем он говорил, что «он снова стал мамой», а я то подумал, что они с Ханом снова не предохранялись, — шутит Феликс, а Чанбин прикрывает глаза рукой и качает головой, скрывая свою кривую улыбку на шутку парня. — Ох, уж эти кошатники, они скоро, кстати придут, — оглядывается на настенные часы, над обеденным столом. Феликс уже хотел сразу встать, чтобы приступить к готовке, но ловит взглядом Чанбина, который так по-домашнему улегся на диване в плюшевых штанах, да в обтягивающей футболке. Даже на таком расстоянии парень улавливает нотки кофе, им на самом деле уже успела пропахнуть всё помещение, но Феликс будет считать, что аромат исходит только от уютного Чанбина, но никак не от чашки и не от кофемашины на кухне. То, что его заставило отвести взгляд и все же встать с дивана, это такой же взгляд Чанбина в ответ. Феликс потягивается и топает на кухню что-то кряхтя себе под нос. Котик сразу спрыгивает вслед за парнем, а Чанбин наблюдает, из состояния полулёжа — переходит в сидячее положение, чтобы видеть, что делает Феликс на кухне. Феликс хозяйничает: роется в холодильнике; открывает шкафчики; перебирает пакеты; кидает яблоки в дуршлаг, чтобы удобно их мыть в раковине. — Тоже кофе хочу, — мысль внезапно пришла в голову, так как приятный запах всё это время окутывал и манил его. Он смущенно озвучивает свои мысли и оборачивается в сторону покинутого дивана. И как оказалось, за ним следили, пристально, от чего Феликс еще сильнее смущается и отворачивается, неловко смеясь. Он такого не ожидал, да и не показалось ли ему это? Но улыбка больше не смогла сойти с его лица. Он поправляет прядь волос, несколько раз, и достает кружку, продолжает делать вид, что его это совсем не смутило. Феликс очень часто бывает в гостях у Чанбина. Он здесь, как у себя дома, знает где, что лежит, как что работает. Но к одной очень маленькой хитрости он всегда прибегает: — Хен, а сделаешь мне кофе? Я опять забыл, как это делается. Мелочь, а приятна... Обоим. В его кофемашине нет чего-то сложного. Она не профессиональная, как у Чана в кафе, пару кнопок и кофе готов. Но одному приятна забота, а другому нравится заботиться. Сделал первый глоток, и оставил, на губах, пенку — Феликс счастлив. И Чанбин тоже. Улыбается тому, умиляясь глубоко в душе, что чувствует, как будто сейчас взлетит. И поэтому уже собрался обратно на диван, чтобы порхать там, но его останавливают. — Не хочешь мне помочь с готовкой? — прикусывает губу, снова. Феликс не хочет его отпускать, не так быстро, он хочет больше наслаждаться его компанией, а то, зачем он так приходит — раньше всех, да еще и так рано. Готовить в общежитии — очень опасно, особенно такое ароматное, как выпечка, а то все коршуны слетятся и от стряпни Феликса ничего не останется. Поэтому и приходится так кантоваться, но младший совсем не против, да и хозяин дома тоже. Но от предложения Феликса, Чанбин столбенеет. Он сглатывает слюну и тоже кусает губу. Раньше его бабушка всегда звала готовить. Маленький Бинни мало чем помогал, но это было одно из их занятий, которое они делали вместе. То, что осталось в воспоминаниях, на этой кухне и в этой фразе, с тем человеком, которого уже нет. Феликс всегда готовил сам, никак не осмеливался приглашать Чанбина, не хватило бы ему сил — сталкиваться с ним на кухне. Сейчас же чувствует нужду в этом. С каждым разом смелеет всё больше, видя, что Чанбину не так противно от него. Какое же жалкое зрелище. Скребя зубами, он отвечает на предложение, он хотел быть рядом, но не хотел готовить. Потому что такое времяпрепровождения ассоциируется только с одним человеком, да и в любом случае Чанбин не умеет готовить. Настолько сильно, что один раз спалил спагетти. Прям поджог их. Так уж и куда ему с такими-то навыками. Пока они химичили, и всё под жестким надзором Феликса, потому что тот знает про инцидент со спагетти, котик терся об их ноги, бегал, как в роще. Парочка хихикала, дурачилась, ела яблоки, пыталась успокоиться и насладиться моментом вместе, отбросить все смущения и жалкую тревожную влюбленность и провести время. Как друзья. Но их идиллию прерывает тихое открывание двери. Чанбин не замечает это, продолжает по указанию Феликса — выкладывать дольки яблок на будущий пирог, а вот Феликс насторожился странным звуком и замер, прислушиваясь. Кто-то ходит по прихожей. — Ты слышишь? — шепотом произносит он, хватая локоть Чанбина. — Что? — отвлекся от яблок и смотрит на маленькую ручку, что схватила его локоть. — Кто это может быть? Чанбин только выгибает бровь, совсем не понимая, о чем парень. Он спокойно оглядывается, когда слышит шорох в коридоре, и делает широкий шаг назад, чтобы выглянуть из кухни. Но к нему, на встречу, уже выглядывает девушка. — Ой! Здравствуйте, господин Со! — девушка испугалась, не ожидала увидеть Со, на кухне, так рано. И поэтому немного замешкалась, но поклонилась ему. — Ой, здравствуй, Джесси, — он тоже не ожидал столкнуться с ней так, но понимал по шагам и даже по открыванию двери, кто это, поэтому и не придал этому значения, как это сделал Феликс. Чего бояться, когда привык к таким тихим открываниям двери и чужим шагам. За спиной Чанбина, выглянул Феликс, и девушка поклонилась и ему, параллельно извиняясь, что помешала им. — Не переживай, Джесси, — ласково и нежно сказал Чанбин. — Они еще не скоро придут, а ты нам и не мешаешь, всё хорошо. — Хорошо, тогда я начну с вашей комнаты, я могу туда зайти? — Да, конечно, но можешь не торопиться. Хочешь кофе? Или чай? Чанбин обратно вернулся на кухню, чтобы дособирать пирог и быстрее отправить в духовку, чтобы и его горничной достался, как можно скорее, кусочек. Он с ней всегда так общается, он с ней наравне, он не смотрит на нее с высокой колокольни, как на обычный обслуживающий персонал, об которого только ноги вытирать, он с ней, как с другом. Было много попыток в том, чтобы Джесси называла его по имени и обращалась на «ты», но девушка, не специально, продолжает относиться уважительно. Танцор восхищен таким общением Чанбина с горничной. Чанбин простой парень, поэтому Феликс тонет в нем, уже не боится полностью утонуть в нем, он боится, что его насильно выбросит волной на берег, и останется одиноко стоять на холодном песке, а волна будет уходить в закат солнца, подальше от парня. Это будет конец, а дальше мрак.

~

Милую беседу, за барной стойкой, прерывает очередной звон за дверью, да еще и настойчивый стук. Чанбин закатывает глаза и покидает Феликса и Джесси. — Это кто-то из наших, — закатывает глаза Феликс, ловля запеченное упавшее яблочко с блюдца. Не успел открыть дверь, как из нее уже вываливаются новоиспеченные родители по имени Минхо и Хан. — Чанбина-а! Спаситель ты наш! — кричит Минхо. — Не наш, а только твоей жопы, — недовольно бурчит Хан, ставя пакеты на пол. — Ну, Хани! — И где твой черныш? В прихожей появляется котёнок и когда он чувствует знакомый запах — своего спасителя, то бежит к нему, жадно упиваясь им. Минхо усаживается прям на пороге, не проходя дальше в квартиру, ему с котенком хорошо. Хан не выдерживает такой картины, не может продержать своё фальшивое равнодушие и присаживается рядом со своим парнем и тоже тискает котёнка. Чанбин смотрит на них, со сложенными руками на груди, ему и слова не дали сказать. Он забирает пакеты с продуктами и уходит с прихожей переполненной умилительными и сладкими звуками. Как только пакеты оказались на кухне, Феликс начал их перебирать и ворчать, что из этих продуктов вообще можно приготовить. В гостевую-кухню заходит Минхо, качая на руках котёнка и за ним идет Хан. — Привет, Джесси-нуна, — Минхо слегка наклоняется вперед, приветствуя девушку. — Привет, Минхо, — кланяется в ответ. Когда кошатник замечает на кухне Феликса, то сразу же окликивает его: — Ликс! А ты уже мылся? Феликс оборачивается на него: — О, точно, я заболтался... — Ну, пошли тогда топить соседей вместе! — бодро подзывает к себе Минхо. Еще один повод собираться у Чанбина, это то, что у него есть ванна, в которой можно понежится и повариться. Танцорам мало обычного общажного душа, они хотят чан с кипятком, чтобы расслабить мышцы.

~

Чанбин и Хан остались одни на кухне, пока Джесси ушла убираться в другом конце квартиры, Минхо и Феликс разошлись по разным ваннам. Двое оставшиеся дурачились, разговаривая друг с другом о какой-то несвязной ерунде, придумывая всё на ходу. Тут в коридоре хлопается дверь, и слышно хлопанье шлёпок по плитке. В помещение заходит Минхо, лицо его красное, но довольное и расслабленное, волосы мокрые, и на плечах висит полотенце, и на нем наспех надета легкая пижама, ткань однотонная и местами в мокрых пятнах. Он облегчённо вздыхает и идет в сторону зоны гостиной, а за ним будто пар порхает, и парень падает громко на диван, опять громко вздыхает, с наслаждением. — Хочется прийти домой, съесть рис с курицей, чтоб отсосали и лечь спать, — плавится на диване Минхо, откидывая шлёпки, и сгибает красные коленки. — Риса нет, и... Чанбин уже хотел послать Минхо с такими желаниями, но... — Предпоследнее могу устроить прямо сейчас, — широко лыбится Хан, чуть не падает с барного стула. — Бля-я-я... Вышли нахуй отсюда, — бурчит Чанбин, закатывая глаза. Ему самому бы от сюда валить, потому что скоро должен выйти Феликс, а он точно не выдержит его разнеженного вида. Он вспыхнет ярким пламенем и за секунду превратится в пепел. Он смог полностью прийти в себя с помощью разговоров с друзьями. Он уже не помнит, о чем грызли его мысли, на подушке, ночью. Сейчас это ему кажется не важным, тем, что может и подождать. Ведь сейчас его отвлекают разговоры с Ханом о бессмысленной болтовне ради болтовни, а кто вообще с серьезным лицом обсуждают, как они в 90-е держали районы в страхе, когда даже не родились в те года, и никогда не состояли в бандах. Они просто шутили, сами задыхались от смеха — как их мозг может генерировать такой абсурд. Его отвлекает монолог Минхо, о том какая же ахуительная ванна у Чанбина, как он почувствовал всё свое тело и увидел Бога, на мгновении. Чанбин всё еще в шоке, почему он с ними дружит, но зато отпадают все предыдущие вопросы, как эта парочка столько лет вместе. Всё ясно почему. Где-то, уже вдалеке, хлопает дверь. Смерть Чанбина приближается. Ему страшно, в каком обличии появится Феликс. В прошлый раз, он вышел в шелковом коротком халате, а потом Чанбин долго искал свое сердце. Он даже отворачивается от прохода, чтобы не исчезнуть, в одном помещении с ним, так быстро. Характерный звук шлепанья босых ног становился всё громче, пока очень громкий вздох не раздался в этом помещении, расшатывая психику Чанбина. — О! Ну че, как? — гремит голос Минхо. — Кайф, — басит голос Феликса. Раз не слышится свист Хана, а Минхо не стал сразу забрасывать грязными комплиментами, значит все более безопасно для Чанбина? И он поворачивается, чтобы увидеть Феликса. Краснющего, с растрепанными мокрыми волосами и в мешковатой футболке, да в штанах. Сердце Чанбина разбивается, от того, что он так мило выглядит и так по-домашнему, уютно и сладко, придавая квартире то самое родное слово «дом». На красных ушках виднеются веснушки и на мочках нет никаких серёжек. Это выглядит так великолепно, так не по-настоящему, и этот маленький носик и пухлые блестящие губы. Чанбин не понимает, как ему так повезло лицезреть его, этого настоящего принца. Вдруг он умер уже давно, когда его покинула бабушка, и Бинни не выдержал такой новости. Ведь после этого, через несколько дней, он познакомился с ним — с Ли Феликсом. С ангелом, не иначе. Чанбин подпирает щеку, и облокачивается на стойку, внимательно смотрит на Феликса и мягко улыбается. Но тут в него что-то прилетело, что его сразу отрезвило, и он глянул в сторону дивана, откуда и прилетел тапок Минхо. Оказывается его долго пытались окликнуть. Ну вот опять...

It’s no wonder why Still, you take up all my mind

***

Сынмин возвращается в общежитие, наперевес у него сумка, она стала тяжелее, не такой, какой он увозил ее из общаги. Мама понакидала еды бедному студенту, и отдала пару теплых свитеров. Зима близится. Открывает дверь, она сразу пиликает, кидает сумку, и снимает тяжелую обувь, такой шум устроил в коридоре, заставляя проснуться всю комнату, ее побеспокоили. Как так быстро закончились каникулы? Не может быть такого, комната не верит этому. Уже представляя эту очередную ругань соседей, тяжело вздыхает. На самом деле ее еще до прихода Сынмина успели сильно побеспокоить и очень сильно удивить, что она затаилась, и следит за каждым движением второго жителя. Привычно кидает телефон на полку, но ничего не видит на ней — порядок. Он моргает два раза, но полка всё еще пуста, тут нет привычного мусора в виде фантиков, маленьких фигурок из пакетиков-сюрпризов, даже ложка для обуви, которая всегда здесь лежала, сейчас висит на стене, на крючке, который специально сделан для неё. С раскрытыми глазами смотрит вниз, на полу валяется только его обувь и сумка. Он толкает зеркальную дверцу шкафа-купе — обувь Хвана идеально расставлена, она вся чистая, ее точно стало меньше, здесь даже есть место, чтобы Сынмин, как раз, спрятал свою. Он задвигает тихонько дверцу обратно, и хмурится, в голове шуршат шестерёнки, и очень громко. Поднимает глаза на зеркало, а оно чистое. Сынмин видит своё удивленное, растерянное лицо. «Да не может быть такого», — повторяет про себя, как мантру. И резко заглядывает в саму комнату и видит на кровати Хенджина, лежащий лицом к стене. Видно было только его попу в джинсах. — О, ты еще тут? Молчание. Заходит в комнату, видит порядок на столе Хвана и убранный подоконник. Хватается за сердце. — Боже, что это? Я вижу поверхность твоего стола? Подходит ближе, чтобы дотронутся до стола, некоторые пятна всё равно остались, потому что их уже просто невозможно отмыть, они въелись в стол навсегда. — У нас есть подоконник?! — издевается Сынмин. — Что случилось? Ты вообще кто? — хватает соседа, за плечо, и качает. Хван поворачивается на него, лежа на животе и обнимая подушку, оглядывается через плечо. Он не выглядел так, как будто спал, поднимая на младшего свои невозмутимые глаза. Он замирает, когда видит лицо Кима, совсем не от удивления или испуга. Он слышал, как тот зашел, как топтался в прихожей, как замирало дыхание того, как гремела дверца, как тот неуверенно шагнул в сторону комнаты. Сейчас Хван жадно рассматривает Кима, словно первый раз видя, но на этот раз знает, что за это время, ему надо запомнить эти черты лица навсегда. Они немного искажены из-за непонимания всей ситуации, брови изогнуты, глаза огромные, носогубная складка приподнята, челка пострижена, и она рассыпалась по всему лбу, а еще кожа Сынмина стала темнее, он что ли загорел. Столько деталей замечает, пока сосед ждет ответа. Тот выпрямляется, понимая, что ему никто не ответит, Хенджин же только проснулся, за него говорит помятая щека. Но, на самом деле, Хенджин ждал. Он сам убирался здесь. Совсем не понимая зачем, и что им двигает. Когда он только зашел в комнату, он оглянулся по сторонам и подумал, что неплохо было бы тут убраться, особенно на столе — стол же Сынмина такой чистый. Ну и как-то его занесло с уборкой на всю комнату общаги, даже ванну зацепил. Он много, что выбросил, что-то даже не задумываясь выбросил, а с чем-то даже прощался по несколько часов. Теперь он тут, лежит, опустошенный, в пустой комнате. Уборка помогает разобраться в голове, но Хван только больше запутался. А когда увидел Сынмина, так и слово не смог придумать для оправдания или послать того, куда подальше. Художник просто смотрел. Медик задыхался от тишины. За все время — в шумном доме, он ничего не слышит, только прерывистое дыхание Хвана. Удивительно, что в компании с ним — тихо. Это вызывает смятение. — С тобой всё нормально? — подаёт голос Сынмин, не переставая оглядываться. — Да, — хрипит Хенджин, пугаясь своего голоса, и путаясь в мыслях. Точно ли всё нормально? Он убирался здесь два дня и чувствует только сильную тревогу, а при появлении Сынмина он еще начал потеть, и совсем не разбираться: в словах; во времени, в себе. Он хочет спрятаться под одеяло, или прикрыться подушкой, просто чтобы Сынмин перестал на него смотреть. — Я думал, ты уже у Чанбина. Так мы... — он делает паузу, обдумывая дальнейшие действия, — ...мы идём? Точно. Чанбин. Он совсем забыл. Хенджин, наконец-то, опустил взгляд, так как не выдержал прямого зрительного контакта. Победу отдает Сынмину. Хван удобней садится и пробегает глазами по одежде соседа, футболка и джинсы, просто, но очень идеально. — Что с тобой? — не выдерживает Сынмин и щелкает пальцами перед лицом Хенджина, недоволен. — Да, пошли, — попытался правдоподобно кинуть фразу, слезая с кровати, и задевая Сынмина плечом.

I don’t even think that you care like I doI should stop Heaven knows I've tried