Оксюморон

...первый семестр позади. Что я понял за эти полгода: Готовить на общей кухне общежития — это самый глупый и рискованный поступок. Остаться наедине в комнате — редкость. Как бы ни складывать халат — он всегда мятый. Сделать всё домашнее задание — невозможно. Поддерживать статус отличника — сложно. Впереди новый семестр, новые знания и новые приключения. Осень воодушевленно ждет этого момента. Солнце продолжает греть, ветер не торопится шокировать своими силами, поэтому только мягко гладит по щеке. Но, а так, улицы мало, чем изменились, разве что на них снова появились дети в школьной форме с большими рюкзаками и появились толпы недовольных рож студентов. Возле парковки общежития стоят четверо парней, пытаясь сформировать круг, но получается ломаная из-за одного курящего товарища, что стоит поодаль. Чан, Чонин, Сынмин и Хенджин ожидают чуда — когда все друзья соберутся, чтобы поехать в Академию. В первый день учебы они всегда ездили вместе. Таковы традиции. — М-да, хуевые, конечно, у нас традиции, — заключает Чан, смотря на запястье с часами. — Через 10 минут пара, 20 минут ехать, ждать их еще вечность. — Ничего, подождет твоя группка утят, — хмыкает Чонин. — Моя группка утят — вот! — окидывает их ломанную линию. — А там у меня деловые партнеры, — кивает в примерную сторону Академии. — Чан-хен, — закатывает глаза Чонин и садится на корточки, потому что они уже долго ждали друзей на одном месте. — Как пекусы могут быть деловыми партнерами? — и накрывает лицо ладонями. — Причем здесь пекусы? Я про свою группу говорю. Чонин тяжело вздыхает: — Да у тебя столько этих групп уже никак не разберешься, то ты староста группы, то ты в группе студсовета, то еще куратор группы пекусов, то у тебя группа еще и в кафе. Вокруг тебя столько групп людей... — жалуется, теряя смысл в слове «группа». — И что? — искренне не понимает проблему. — Так, я прошу прошения, что прерываю ваши выяснения отношений, — перебивает Хенджин, заставляя обратить на себя внимание, Чонин для этого немного раскрывает свои шторки-ладошки. — Но нам надо решить, как мы поедем. У нас в компании... — он оглядывает Сынмина, который стоит рядом с ним и отмахивается от сигаретного дыма, — ...плюс один, не шокируем ли мы его? Чур, я спереди! — Кстати, да, я в шоке, — подтверждает Сынмин, — что вы ездите, на одной машине Чанбина, все всемером, — осматривает всех присутствующих. — А теперь еще и ввосьмером, — вспоминает еще и про себя. Его носогубная складка изгибается во всем своем отвращении и брови хмурятся. — А мы давно Чанбину намекаем на машину побольше, какой-нибудь фургончик, — пожимает плечами Хенджин и медленно отстраняется от друзей, держа в руках сигарету, как будто мечтательно прогуливаясь, закидывая голову вверх, качает ногами, словно плывет. — Он, что нам, мамочка — семейные фургончики покупать? — раздражается Чан. — Ну, с такими деньгами он нам папочка, — задумчиво заключает Хенджин и выкидывает бычок в ближайшую мусорку, оставляя ненадолго друзей. — Мне кажется Чанбин просто уже тупо закажет каждому по такси и всё, — бурчит Чонин. — О! — возвращается Хенджин и щелкает пальцами. — Было бы славно! — Вы совсем не уважаете старания других, — закатывает глаза Чан от недовольства, — вот Хенджин, Сынмин, — обращается к своим донсенам, а те сразу же на него раскрывают свои непонимающие глаза. Сынмин же возмущается: — Я то тут причем?! — А при том, — передразнивает его старший. — Это что было в квартире Чанбина неделю назад? Парни задумались, переглядываясь, даже Чонин к ним присоединился. Соседи смотрят друг на друга и стоят в одинаковой позе, в контрапосте и со скрещенными руками на груди, а еще с одной приподнятой бровью, только у Сынмина она меньше выраженная, потому что не умеет так делать. — Феликс с Чанбином так старались, сделали два яблочных пирога, а вы мало того, что резко и некрасиво отказались, так еще и смотрели на пирог, как на говно! — отчитывает их Чан. Даже сейчас после одного упоминания их лица слегка перекосило. — Я ненавижу яблоки, — в унисон говорят оба и удивлено переглядываются от синхронности и от одинакового тембра голоса. У них общая яблочная травма. Чонин громко расхохотался, вспоминая их лица тогда и от из синхронности сейчас. От этого падает на попу прямо на асфальт. — Чего, Хенджин! — смеется самый младший, совсем задыхаясь от смеха. — Нарезался своих яблок в саду? — Я тебя сейчас нарежу на парковке, — пригрозил ему кулаком Хенджин. Его смущало несколько вещей. Первое — это жуткий смех Чонина на всю парковку, второе — их схожесть с Сынмином, хоть и в такой мелочи, и третье — их непринужденные взгляды друг на друга. — Так, отставить расчленения, — взмахивает ладонью Чан. И помогает Чонину встать, подавая тому руку, на секунду засмущав юношу. — Я тут вспомнил, что у Хана с Феликсом день рождения скоро. — Да бля-я-я... — протягивается разочарование одновременно у Чонина и Хенджина, задирая голову к небу и жмурясь, прикрывая глаза рукой. — А они рассказывали, как будут праздновать? — совсем не помнит об этом Чан. — Слишком много дней рождения, моя печень и мой кошелек не выдерживают! — ноет Хенджин, хватаясь за сердце и спуская руку ниже, от новостей даже затошнило. Как же хорошо, что ему не дал глубоко задуматься удивленный возглас Чана, что смотрел мимо Хенджина, а значит в сторону выхода из общежития. Оглянувшись, он наконец-то, видит тех самых опаздунов. Впереди шел Минхо походка от бедра вальяжно, грациозно, голова вверх, плащ летал сзади, черные очки блестели на глазах, укладка развивалась на ветру. А за ним идут два оболтуса, как охранники старшего, если бы у него был подол, то они бы его тащили, плетясь сзади. Пока четверо ждущих отвлеклись на важных хуй бумажных, к ним подъехала машина. Опуская стекло, из него высовывается Чанбин. Вот так все сразу и одновременно появились с опозданием на 20 минут. — О-ой... а кто это идет? — выкрикивает Чанбин, заприметив, как к нему направляется Минхо. Они как будто не замечают негодующих друзей, словно их вообще нет. Дойдя до Чанбина танцор подает руку с перстнем и Со сразу же целует, как почтенного короля. Разыгранная сценка никак не доходит до остальных. Ребята, проще говоря, в ахуе. Феликс и Хан сразу врываются в непонимающую кучку, что вылупилась на странный дуэт, и говорят просто ждать. Чанбин с гордой улыбкой смотрит на Минхо и кивает ему. А Ли приспускает очки поворачиваясь ко всем остальным: — За мной, дети мои! — и уходит прочь. Феликс и Хан хватают Сынмина под руки и уводят вслед за Минхо. Бедный ничего не понимающий пекус оглядывается с широкими глазами на друзей, те же просто провожают молча его взглядом. Опомнившись, Чан первый задает вопрос: — Че происходит? — с надеждой смотрит на Чанбина, он выглядит спокойным, а значит должен знать замысел этой сценке с недофлиртом. — Минхо купил машину, — пожимает плечами и высматривает новоиспеченного водителя и его прислуг, как они тащат свою жертву в машину. Смысл этой сценки в том, что Чанбин — опытный водитель, провёл коронацию для молодого водителя — Минхо. — Вот это я понимаю мужик с 50 тысячами вон на банковской карте... — тихо ахуевает.

~

Чан не намерен успокаиваться, потому что такие новости повергли его в шок, поэтому он отбивает переднее место, чтобы обсудить всю сложившуюся ситуацию. Младшие уселись на заднее сидение и рассматривали салон. Машина тронулась, направляясь в Академию. — Где он деньги взял? Украл? Или че? В принципе Минхо мог такое совершить, он в заговаривании мастер и может улизнуть от любой проблемы и остаться незамеченным. Так считали друзья. А Чанбин только жмет плечами, внимательно смотря на дорогу. — Или ты ему одолжил? Купил? Только за что? — всё рассуждает старший. — Ты у него так Джисона выкупил? В салоне засмеялись все, их забавляет запутавшийся Бан Чан, который плохо переваривает новые изменения. Он не мог понять, как он мог пропустить целую покупку машины. То, что у Минхо были права по вождению — это знают все, потому что частенько пользовался машиной Чанбина, когда тот напивался на мероприятии, а по воле судьбы у Минхо на следующее утро была серьезная репетиция из-за чего был сдержан к алкоголю и мог водить. — Не знаю. Накопил? — предполагает Чанбин, заземляя своим спокойным и непринужденным голосом. — Родители может подарили или помогли? — А чем Минхо вообще зарабатывает? — Я слышал у него стипендия большая, и они же с Феликсом занимаются уличными танцами. — Они за это еще и деньги получают? — Чан в полнейшем шоке. — Да. — Ахуеть, — откидывается назад на спинку кресла, — не, ну, я рад, — наконец-то, складывая кирпичики, привыкая к новым реалям. — Можно не так ютиться. Хенджин с ним соглашается, как никогда: — Не знал, Чанбин, что у тебя такая большая машина. Хван растёкся по всему креслу, наконец-то здесь не ютясь, не тыкая в кого-то локтем и не ощущая чужие колени. Красиво, комфортно, уютно, нет тесной паники. Благодать. — Ну, а мне нравилось сидеть на коленках у Чани-хена, — облизывается хитрый лисенок, смотря в окно. Его изменчивость характера удивляло, особенно это сильно проявлялось на публике, он молод и игрив, поэтому всегда хочет пробовать флирт, затачивая свои клычки с коготками, как навык. Его когтеточкой всегда был Чан. — Ох, — Чан смущается и улыбается глупо. — Может вы еще тут и поебётесь? — язвит Чанбин. — А можно, хен? — смеется над ним младший, наклоняясь вперед к сиденьям старших. — Куда блять?! — шикает на него Чанбин. — Боже, — вздыхает раздраженно Хван, закатывает глаза. — Да пусть уже поебутся, хоть в этой машине, заебали! — Ага, голубки, пора бы, — спокойно соглашается он. — Но молю не в моей машине! — резко выкрикивает водитель, совсем негодуя. — Так, прекратите все, — успокаивает балаган в машине, шумно, словно их тут вся компания, а не только половина. Чан с Чонином зависимы от публики, они любят их удивлять, давать дискуссировать и нервировать каждый раз, когда пошло шутят. Но после очередного шоу, когда они останутся одни или каждый разбредется по своим комнатам, то будут гореть алым костром, ругая себя за попытку влезть на чужую территорию. Взаимная френдзона — то, что движет этих двоих, не давая начать отношения или хотя бы обсудить их поведение и чувства, держа другого на вытянутой руке. Чонин — маленький, Чан — недоступный. То, что они говорят себе в качестве оправдания. Поймав тишину в машине, каждый задумался о своем, вслушиваясь в шорох шин и в уличную жизнь. Остановившись на очередном светофоре с огромной очередью машин, Чан вздыхает, смотря на часы — пары уже начались. Он пишет в беседу группы о том, что ебал он всё это в рот. Взглянув на расслабленный профиль Чанбина, Чан вспомнил о котенке и спросил, как у того дела. — Нормально, сегодня он поссал на пеленку в первый раз, мы с Джесси жестко праздновали, — посмеялся тот. — Я поэтому слегка опоздал. Чан заулыбался в ответ, так как для Чанбина это и правда было целое событие. Он рад, что его друг снова не в полном одиночестве в квартире. Он помнит кошку Кван. Когда бабушка Со напечет блины, то кошка любила выпрашивать сметану у подростка Чана. Помнит, как та любила обтираться об его ноги, и любила поваляться с ним на кровати хозяина. Помнит, как тискал ее и кормил, когда Чанбин был не в состоянии. И с задыханием, с замиранием сердца, вспоминает, как он застал этих двоих полностью обессиленными и с мокрыми глазами. Утешал их, пока оба не уснули, сдерживая и свои слёзы. Для него Кван тоже была очень дорога. И когда он недавно зашел в квартиру и его встретил котенок, который до жути был похож на ту самую бабушкину кошку, то сначала Чан застыл от неожиданности. Чуть не отскочил от зверька, как от огня. Закусывая губу, Чан не осмелился, как тогда, так и сейчас хоть как-то намекнуть на схожесть. Чанбин и без этого понимает, и знает, о чем думает его друг. — А как всё же по итогу его назвали? Чанбин закатил глаза, но всё так же улыбался: — Да эти родители вообще не решили, они вот всю неделю и ссорятся по этому поводу, — говоря про Хана с Минхо. — Давайте мы его назовем Минсон, — встревает в разговор Хенджин. — Боже упаси, — Чанбин качает головой, — я его могу просто называть котом и всё. — Хорошая кличка, — прозвучал тихий голосок Чонина, но только он согласился с высказыванием Хенджина. Из открытого окна послышалось приближающая песня, никто не обращает внимание, потому что понимают, что это просто опять у какого-то самовлюбленного водителя орет музыка, думая, что все разделяют его музыкальный вкус. — Эу! — свист. — Лошары! Глянув на раздражителя, сразу появляется улыбка от полного поражения и смеха. Потому что токийский дрифт звучит из машины Минхо, они выравниваются с машиной Чанбина и из открытого окна высовывается радостный Хан, в тех самых темных очках Минхо. Вот только для этого Минхо и купил машину. Из автомобиля доносится разнообразный смех, и она резко вырывается вперед, обгоняя Чанбина. Напоследок они увидели средний палец Хана. Остается только глотать пыль.

***

Шумные и людные коридоры задевают торопившегося Сынмина. Он пытался сделать все дела одновременно: в столовую идти; халат снять; по телефону говорить; что-то в сумке искать. У него несильно получалось, он только нервничал, пыхтел тихо носом, чтобы собеседник в трубке не услышал недовольство, успевал ему поддакивать, но улыбался тому, что ему говорят. Плечи людей стали почему-то шире, чем в обычные дни, и поэтому Сынмин чуть ли не каждого успел собрать и много раз извинялся. Сегодня день максимально не задался, он до сих пор не нашел ручку в сумке, халат все еще свисает с одного плеча и запутался вместе с сумкой, собеседник все еще не намерен класть трубку, но зато Сынмин дошел до столовой, и еле-еле доплыл до их дружеского столика. На удивлении прибыли только Минхо и Феликс, они мило болтали и успевали в себя запихивать еду с подноса. Встав прям напротив них, Сынмин забил на все свои другие дела и встал ровно, закатил глаза. Его заметили танцоры и с набитыми щеками глянули на него. Медик смотрел прямо перед собой и слушал, что ему говорят по телефону: — Спасибо большое, — улыбнулся он. — До свидания! Телефон сразу же полетел на стол. Сынмин резко дернул сумку, чтобы та с плеча громко упала на скамейку, и сразу же скинул помятый халат. Он уже рычит на сумку и чуть не ныряет в нее с головой, чтобы найти то, что он потерял в этой бездне. Пришлось ее перевернуть всю и вытаскивать все вещи: паспорт; однотонные тетради; учебники с закладками; планшет с наклейкой собачки на чехле; полупустые блистеры с таблетками; помятый жизнью пенал, что рассыпал всё свое содержимое; бутылка с водой; запутанная зарядка; какие-то конфеты; даже монетки. Всё вытащил. Танцоры смотрели на всё это, как будто пришли на базар, вот вещи на продажу разложили. И Минхо сразу же заинтересовал паспорт. — Ага! — обрадовался Сынмин, выхватывая то самое на дне, и резко вытаскивая на свет. — Сука! — еще громче и со всем недовольством выкрикнул тот. Это был стилус к планшету, а искал он свою любимую ручку. На паре весь пенал вырыл, но так и не нашел. Он надеялся, что может он случайно закинул в сумку, но она не обрадовала. Феликс решил помочь другу, а Минхо открыл паспорт. Обычная фотография, фамилия, имя и... — Сынмин, — ужаснулся Минхо, — у тебя сегодня день рождения? Феликс собирал карандаши в пенал, но от новости резко остановился и с огромными глазами посмотрел на друга. — И ты нам не сказал?! — возмутился младший танцор. — Как так можно вообще, Сынмин! Его глаза скоро лопнут от возмущения в груди. Оно, как гелий, наполняет глазные яблоки. Он откидывает туловище чуть назад, чтобы лучше рассмотреть это недоразумение в лице Сынмина. Минхо только выжидает, слегка поднимает бровь и будто выглядывает из паспорта. Такое ощущение, что он открыл что-то настолько секретное — мирового масштаба, и поэтому притих. Сынмин же никак не отреагировал, а просто пожал плечами: — А, ну, да, у меня сегодня день рождения, — спокойно сказал он, не понимая такую бурную реакцию друзей. Танцоры это уже давно поняли, и поэтому расстроены, особенно Феликс, он это сразу показывает на своем лице, уголки губ потянулись вниз, а брови сжались. — Сынмин-а, о таком надо говорить! — выстанывает Феликс, по-актерски горько плача и сжимает в руках тетрадь Сынмина, прижимая к груди. — Да, как-то я совсем забыл, забегался. То твой был день рождения с Ханом, то еще чего. А еще меня никто как-то не спрашивал, — смущенно почесал затылок, и прям понимая, что, те люди, которые так стали ему близки, совсем не были осведомлены о его дне рождении. — Я, честно говоря, не праздную никогда, вспоминаю о нем, когда родственники звонят, вот сегодня весь день на телефоне, — кидает взгляд на сотовый. — Но ведь так же нельзя! — все не унимался Феликс, и жалобно смотрел на Сынмина, ему так больно слышать о том, что он никогда не празднует свой день. А чем он тогда решил заниматься весь день? Опять учиться? Феликсу совсем становится грустно, вспоминая, как они за этот год столько уже успели отпраздновать, один другого краше, а впереди их ждет еще два дня рождения — любимых хенов. На каждый день рождения они придумывали подарок, а сейчас так неожиданно пришла информация, и ведь даже не вчера, тогда бы они хоть что-нибудь успели бы придумать. Слишком ранимый душой Феликс чуть не плачет и хватает с пола свою спортивную сумку, чтобы хоть что-нибудь найти. Ему так сильно нравятся дни рождения, а особенно дарить подарки. — Я сейчас тебе что-нибудь подарю, — его голос так дрожит, а голова чуть не прячется в сумке, как страус в песок. — Феликс, не надо, мне и обычных поздравлений достаточно, — улыбается Сынмин, ему неловко от всего, что происходит. Феликс поднимает злые глаза. — Поздравляю, — перебивает их Минхо, кладя руку на плечо Феликса, чтобы его немного заземлить. Все помнят: злой Феликс — дело ни к добру. — Я тебе дарю купон на переднее место в своей машине. Все посмеиваются — успокаивая атмосферу вокруг. — Спасибо, Минхо-хен. — Вот! — гордо достал из ямы, презентуя свой подарок. — С днем рождения, Сынмин! — и отдает в руки запакованную гигиеническую помаду. — Желаю, чтобы ты никогда не забывал о своем дне! — чуть по-злобному и на два тона ниже добавляет он. — Ха, — рассматривает новую упаковку гигиенической помады со вкусом яблока, но конечно же принимает, — да, как раз это мне и достаточно, спасибо большое, Ликс, — и приобнимает того. Все остальные потихонечку стали собираться, и всё еще обиженный Феликс жалуется всем на скрытного Сынмина. У каждого была одинаковая реакция — удивление и досада. Первый пришел Чонин в милой шапочке с лисятами на голове и с перекинутым халатом через плечо, как будто он крутой байкер с косухой или бед бой школы. Но на самом деле он просто побитый жизнью студент медицинского. — Пекус! — шокированный новостями, да так, что крикнул возмущенно на всю столовую, но все не обращают на них внимания, давно привыкли к шуму с их стороны. — Ты совсем обалдел?! — недовольно цокнул, он скидывает все вещи на скамью, выпрямляется, потягивает мышцы. — Подарю тебе все свои конспекты за первый курс. — Ты что ввел хоть какие-то конспекты? — стебётся Минхо, чуть не давится кимчи, когда на него замахивается младший. — Я еще за тебя на химии выпью, — конечно же он имел в виду колбочки, а чего именно, тут уж что попадется. — Сколько тебе? 19? Не льсти себе, я все равно старше, — хвастается он, хоть Чонину в этом году исполнилось 18. Хан, как всегда, порадовал своим потерянным выражением лица, его образ дополняли очки с прямоугольной оправой и стилус от графического планшета за ухом, который поддерживал прядь, не давая ей свалиться на лицо. — О... подарок, да? — растерялся дизайнер, до этого летая в облаках с новыми проектами, поэтому в голову лезли чертежи и цветовая палитра в виде сочетаемых квадратиков. Но понимает, что это совсем не то, что от него сейчас требуют, поэтому опустив глаза на свой поднос с едой, в руках, его осенило. — Могу оплатить тебе обед! И исчез в людях. Чан с Чанбином появились возле столика раздраженные и о чем-то спорили, но, как только Феликс вновь запищал в негодовании, жалуясь на Сынмина, что тот уже весь красный от такого внимания, то парни отмирают от своих дел и смягчаются. — Ну, почему ты раньше нам не сказал? — выпячивает губу Чан и присаживается рядом, подпирая щеку кулаком, рассматривает потолок на наличие идея на подарок. — Могу всю неделю угощать тебя любым напитком из моей кофейни, так что заглядывай, — подмигивает своему донсену. Чанбин стоял во главе стола и потягивался, все мышцы затекли от сидения на скучных парах, поэтому Чан был такой недовольный, потому что Со уснул на лекции. Чанбин сам сейчас несильно рад этому, потому что тело ноет от неудобного лежания на жесткой парте в скрюченном положении. Руки тянет вверх от чего и так толстовка кроп-топ сильнее задирается, показывая торс в облегающей черной майке, что идеально подчеркивает его талию и хихикает над загадочностью рельефа тела. Феликс не может оторвать от этого взгляд. Он чуть не задыхается, но пытается сделать вид, что все в порядке и он сейчас не свалится в обморок от этого Чанбина. Кто ему порекомендовал купить этот сранный кроп-топ? Кто сказал сочетать его с этой облегающей тканью? И Феликс вспоминает, что это он недавно говорил об этом с Чанбином, так, налегке, был порекомендован кроп-топ, совсем не задумываясь о последствиях, которые будет расхлебывать сам же зачинщик. Младший танцор хватает Минхо за руку, а сам не отрываясь, смотрит на это представление, глаза выпучены, рот приоткрыт, а дыхание сбито вусмерть, сердце скоро остановится, подождать только чуть-чуть, а пока он наслаждается видами. Минхо поворачивается к нему, его рука сейчас отсохнет от сильной хватки: — Слюнки подбери, нищенка, — шепчет он, и свободной рукой, проводит по подбородку танцора, и слегка толкает в щеку в противоположную сторону от Чанбина. Невозможно описать те чувства, что разрывают Феликса, ему так приятно и нереально понимать, что во всей этой красоте, что видит этот свет — виноват он. Но он не жалеет. — Я придумал, — говорит расслабленно Чанбин, — разрешаю сидеть на переднем сидении в моей машине, — гордо поднимает голову. Тут же все засмеялись, а Минхо завизжал, резко переключаясь от своей поплывшей нищенке: — Э! Это я первый придумал! Сынмин только у меня будет сидеть спереди! Пока два водителя возмущаются, вскидывают руки, брызжут слюной, Чан пытается их успокоить, сам не прекращая смеяться; только подошедший Хан дарит обед имениннику и сразу, не понимая, что происходит, идет защищать своего Минхо; Феликс уже в виде лужицы стекает со скамейки; Чонин крадет с подноса пекуса жаренную сосиску, хватая пальцами и ни на секунду не отрываясь от жесткого поединка, смотря во все глаза; Сынмин же просто улыбается и вздыхает с теплотой, благодарит своих друзей. Таких удивительных людей он еще не встречал, а, чтобы они были группой друзей уж тем более. После того как все успокоились, каждый смог начать есть. Тогда танцоры, которые первые закончили с едой, завели разговор о том, что пары у них допоздна и что ночью у них запланирован уличный турнир. Феликс пришел в себя, отходил тихонечко в углу от инсульта, этого никто не заметил, кроме Минхо и его бледной руки. Он только и мог поддакивать словам коллеги. И много раз извинился перед Сынмином, что они никак не смогут отпраздновать вечером день рождения. — Если ты хотя бы сказал нам, то мы бы всё правильно расставили, а не так, — дуется Феликс, фырча. — Мы правда не можем ничего отменить, — меняется он, с досадой жалуясь, только бровки поднимая. — Да все хорошо, — успокаивает Сынмин. — Всё хватит, мы все заняты, я вообще никого не жду, потому что сегодня вечером я буду готовится к завтрашнему семинару. Все опять повозмущались, что Сынмин совсем не думает о себе, даже в свой день. Они ему рекомендуют хотя бы поехать к родителям на ужин, посидеть с родными, но Сынмин слышит это уже четвертый раз и снова отмахивается. На выходных он поедет, что ему посреди недели выскакивать. Завтрашний семинар не будет ждать. Больше за столом никто не суетился по дню рождению, а просто наслаждались едой, компанией друг друга и делились своими планами на ближайшую неделю. Все заняты и очень плотно. Начало нового семестра как-никак. Хван Хенджин так и не появился в обеденное время.

***

День подходит к концу, в комнате стоит полумрак, лампа на столе Сынмина рассеивает свет, придавая сонную атмосферу, но медик уверенно сидит на кровати и перебирает информацию для завтрашнего семинара. Он уже весь вечер сидит один и наслаждается тишиной и продуктивностью своей работы. Его иногда отвлекали звонки от родственников и он делал перерывы, чтобы с ними поболтать. Говорили они примерно одинаковые вещи и были очень рады поступлению Сынмина в Оксюморон, а на счет приходили их подарки. Он попивает из бумажного стаканчика уже остывший чай, все же воспользовался подарком Чана — купон на бесплатный напиток всю неделю. Иногда в рот попадались заваренные лепестки, что сбивали умиротворённую идиллию. Он рассматривает их комнату в мягком свете и всё не может принять тот факт, что здесь чисто. Уже как чуть больше двух недель он видит их пустой подоконник. А их несчастная раковина всегда поддерживает чистоту. Его пугает такая изменчивость в поведении Хвана, от этого жутко и непривычно. Его день рождения подходит к концу, и он может со спокойной душой лечь спать, пока шумного соседа нет. Сынмин не может сразу ответить, почему он не празднует свой день рождения и не отдает ему хоть какое-то значение. Хотя знает почему, но не хочет понимать и принимать эту глупую причину. Не хочет признавать, что во всем виной один единственный человек, которого больше нет в жизни Сынмина. Входная дверь тихонько открывается, и пиликает, что она закрыта. В прихожей начинают вошкаться. Хенджин вернулся в комнату, сейчас еще минут двадцать он будет расхаживать туда-сюда, а Сынмин только хотел лечь спать. В прихожей тихо и медленно топчутся, что даже настораживает. Сынмин приподнимает голову, смотря на выход из комнаты, со своей кровати он не видит весь коридор, только дверь в ванну. Навострив уши он пытается определить, кто сейчас находится с ним в комнате. — Хван, ты че там возишься? — закипает Сынмин. В ответ только прозвучало шмыганье носом, говорит о том, что на улице уже прохладно и, что это Хенджин. Медик не знает как, но определяет, что это точно его сосед, и чуть спокойнее оседает на кровать. В общежитии в принципе безопасно, не стоит переживать из-за посторонних людей, на входе стоят турникеты и надзиратели, да и если сумели открыть дверь, значит знают пароль или есть ключ-карта, а они есть только у трех людей. Третий у администрации. Там, в глубокой темноте, чиркнула зажигалка, ее щелчок раздался эхом по всей комнате. — Ты че придурок, собрался в комнате курить? — приподнимается с кровати Сынмин, готовый уже навалять этому бесстрашному художнику, но не успевает, потому что маленький свет от огня приближается и на пороге появляется Хенджин. В руках у него пирожное капкейк, и в него воткнута горящая свеча. Хенджин отвлекается от огонька, по дороге прикрывая его ладошкой и поднимает глаза на растерянного Сынмина, который обратно садится на кровать. Сосед сглатывает и начинает петь песенку в полголоса, подходя ближе, делая маленькие шажки: — С днем рождения, те-бя, с днем рождения, те-бя, с днем рождения, с днем рождения, с днем рождения, те-бя, — он ему улыбается чуть сжатой улыбкой, смущаясь, пытаясь скрыть свое переживание, и опускает пирожное так, чтобы оно оказалось напротив лица Сынмина, без слов понятно, что нужно дальше делать. Сынмин понимает, что ему надо загадать желание, но он не знает какое, и чуть тормозит, поднимает глаза на Хенджина. — Ну же, — подпинывает его своим полушепотом, возвращая обратно к этому капкейку и плачущей свече. — Или тебе помочь, как меленькому малышу? Сынмин только фыркает и задувает, перед этим подумав только о семинаре. Все мысли забиты только одним, его поздравил сам Хван Хенджин? Но зачем? Хван присаживается на корточки, чтобы удобней им было и вкладывает в руки Сынмина капкейк с дымящейся свечой. — Это, так сказать, от всей нашей компании, — все продолжает говорить в полголоса, не руша полусонную атмосферу комнаты и домашнего Сынмина в пижаме. — О таком надо предупреждать. Глубокий голос сочетается с мягким светом от лампы, что освещает только часть лица художника. От него пахнет сигаретами и веет холодом осеннего вечера и грязных улиц. Он так красив и так он мягок. — Друзья хотят, чтобы ты им доверял, мы, возможно, не самая лучшая группа людей, но дни рождения для нас особые праздники, — он делает паузу, собираясь с мыслями и рассматривает кровать Сынмина — на беспорядок тетрадей, — мы же семья, хоть и с натянутыми отношениями с некоторыми людьми. В общем, много кто расстроился, что ты так остался без внимания, так что ешь свой праздничный торт, — и пихает того в руку, — и перестань так смотреть на меня! Сынмин опускает глаза на белый крем с разноцветной посыпкой: — Спасибо, — бурчит он. — Феликс заставил? — уже бодрее усмехается. — Да-а, — неуверенно протягивает Хенджин. — Так что ешь. Художник смущен до безумия, его румянец не видно из-за бледности света, уши горят, но ищет оправдание в виде холодной погоды и не ношение шапки, а еще дыхание не может никак успокоится, то он коротко делает вдохи, то совсем не дышит. Ладошки вспотели, поэтому незаметно вытирает об джинсовую ткань на коленях. Сынмин еще покрутил пирожное в руках и мизинчиком поддел совсем чуть-чуть крема и попробовал. И сразу же откладывает его на свой стол рядом с телефоном. Он не скажет Хенджину, что не ест сладкое и что вообще его не любит. Ведь самое главное это — внимание. И он странно себя чувствует, когда получил его от того самого Хвана Хенджина — вроде как врага, а теперь они, как приятели? — Почему ты так относишься к своему дню рождению? — фыркает Хенджин, оставаясь все так же на корточках, смотря на Сынмина снизу вверх. — Тебя кто-то обидел в прошлом? Приближается, чтобы взглянуть на опущенные глаза. Сынмин молчит. А Хенджин говорит, как знающий психолог, копаясь в чужой песочнице соседнего двора. Пластиковой желтой лопаткой всегда натыкаясь на твердый асфальт, нигде не находя приятного мокрого песка, вокруг только сухие рассыпающиеся песчинки, из них никакие куличи не слепишь. — Никто меня не обижал, — понижает голос, монотонно произнося. Брови нахмурены, глаза смотрят из-под ресниц прямо на Хенджина. — Это всё глупости. — Да-да, чудила, — хихикает и встает на ноги, слегка пихая Сынмина в бок. — Ой, будто ты всё знаешь! — умиротворение больше не в этой комнате, — Че умный что ли? — выхватывает тетрадку и слегка хлопает того по спине. По помещению разливается смех, более бодрая атмосфера и споры с подъёбыванием друг друга. Обычные их перепалки и одаривания всякими глупыми прозвищами. На столе телефон резко включился из-за прихода уведомления, нетронутый капкейк будто заглядывает, кто же пишет Сынмину. Хозяин техники не замечает этого, потому что занят бурной дискуссией с Хенджином, кто остроумнее придумает оскорбление.       23:56       — С днем рождения, Сынмин. И прости меня. Надеюсь, ты там счастлив