Оксюморон

— Меня выебали в рот. Заявляется Сынмин в столовую, беспокоя дружеский стол. Они уже почти закончили свою трапезу и просто болтали о всякой чуши. Семь пар глаз уставились на их потерянного участника и следили, как тот опускается на последнее свободное место, которое ждало его. — Гиста? — обеспокоенно опомнился Чонин. Сынмин только кивает, смотря в стол пустыми глазами. — О да, мой мальчик! — выкрикивает радостно младший, подпрыгивая на своем месте, вскидывая руки вверх. До этого со звоном кинув палочки на поднос, но одна отскочила и покатилась по столу, ее остановил растерянный Чан. Чонин слетает с места и накидывается на пекуса: — Ура! Мой друг не девственник! — применяет захват, чуть не душа от радости. Ворошит его волосы, тянет за щеки, чуть на колени не садится к нему, занюхивает макушки, сильно прижимает к груди, и трясёт. — Мой друг не девственник! Все тихо следили за этими двумя горе-медиками, и пытались не обращать внимание на то, что студенты вокруг оборачиваются на слишком громкие заявления. Да и остальные посетители столовой пытаются не обращать на них внимания. Привыкли. — Это еще были цветочки, пекус! Это он еще не все свои стороны показал, — отстраняет от себя Сынмина. — С твоего позволения я тебе проспойлерю всю твою дальнейшую жизнь на ближайшие полгода! — поднимает подбородок выше, держа того за щеки и смотрит в непонимающие и убитые глаза побитого щенка. Все за столом вздыхают, а у Сынмина и выбора нет, не может он ни слова вставить, потому что и не против, что опять намелит этот младший. Потому что оставаться со своими мыслями он не намерен. Чонин полностью отстраняется, чтобы видеть пекуса и стоит во главе стола, презентуя свой длинный монолог, который никто не смеет перебивать. — Сейчас это у вас такой конфетно-букетный период. Этапы заигрывания, — вскидывает брови вверх и опирается одной рукой в стол, раскачивая другой рукой в воздухе, выплясывая ею мягкие узоры под свои слова. — Все мило, романтично, присутствует кокетство, — улыбается во весь рот, глаза прикрыты, он мурлычит все эти слова. Под своими словами он имеет в виду первые пары, где вы только знакомитесь с преподавателем, с предметом и пытаетесь влиться в систему. Умеренно, расслабленно. Преподаватель ищет для каждого подход. — Когда дело доходит до близости, — рука останавливается. — Это все тоже грамотно преподносится, романтический ужин при свечах, с вином, с дорогими закусками, с легкими беседами, что ты так вдохновляешься этим временем проведённым с ним, что и подумать не успеваешь, как уже в постели с лепестками роз, — так мечтательно преподносит свой рассказ, но резко глаза открываются, смотря на Сынмина. — В темноте! Обязательно в темноте! Первый раз лучше без света. Взгляд случайно скользнул на рядом сидящего Чана, который смотрел на него в ответ, как и все остальные. У них очень много вопросов. Но он продолжает дальше всё сладко расписывать: — Все эти прилюдия, ласка, все так сочно, все так ярко! Постоянные вопросы нравится-не нравится! Удобно-неудобно! Больно-не больно! Подготовка, риминг, смазка, — тараторит он. — Сам процесс секса нежный сладкий и где по итогу каждый получает удовольствие! — с эмоциями на лице и выражением заявляет, вкладывая всю свою актерскую душу в этот монолог. В этом своеобразном рассказе он коллоквиум или экзамен сравнивает с сексом. Именно так он видел их первые проверочные работы, контрольные и лабораторные. Для всех остальных он говорит несвязный бред, но так интересно, что хочется смотреть на него дальше. Он, как самый глупый мультик — нелогичный, но очень яркий. — А потом кокетство после этой ночи. Хи-хи, ха-ха, — наигранно. — В общем всё это смущение, и ты вроде и думаешь, вау, неужели я нашел себе именно компаньоне среди преподавателей, друга, партнера и все такое, — слегка стихает. — Но потом — жесткое игнорирование — ну ладно, подумаешь надо! Вроде игнор, ну, и что? Зато ночь хорошая была. Раньше было лучше, но и сейчас не так уж и плохо. Смиряешься с этим, живешь свою жизнь жизную дальше. Но! Забегая вперед, пекус, скажу тебе, что это затишье перед бурей! Чтобы фокус твоего внимания ослаб, чтобы в один из дней! С разбегу влетел в тебя! Ногами вперед! — резко сменяется его размеренный голос на крик. — И отпиздит тебя! Это ревность, пекус. Он не желает, чтобы его жертва жила хорошо, — он переводит дыхание и смачивает горло вишневым соком, чтобы продолжить опять резко, со всей накопившейся болью. — И начинается какой-то ужасный БДСМ! У него есть отвратительный кинк на слезы. Нет, конечно, нормально плакать во время секса — это чувства, эмоции, разрядка! Нормально плакать во время секса! — заявляет он это слишком громко, что Феликс хватает его, прижимая ладошку к грязному рту и тащит на место, шикает этому бесстыднику. Чонин успокаивается и максимально наклонившись вперед, опираясь грудью на стол, приблизился к Сынмину, и продолжает незаконченный рассказ, но уже низким голосом и громким шепотом: — Хватает тебя за волосы, тащит в свою красную комнату и трахает тебя на протяжении трех с половиной часов! На сухую, без смазки, без подготовки, без презервативов! — после он откидывается назад, садясь ровно и с огромными и возмущенными глазами смотрит на Сынмина, который с забавой и устало слушает его. — И что по итогу?! А что по итогу?! — возмущения нет предела и он снова меняет тональность голоса и громко кричит, ударяет со всей силой по столу, что подносы подпрыгивают. — На пересдачу, Ян Чонин! На пересдачу! Все уже не могут и просто смеются с интересного и поучительного рассказа от студента-медика лечебного факультета. Как второкурсник делится впечатлениями с пекусом, направляя на путь истинный, готовя того к настоящей взрослой пекусовской жизни. Мало кто выживал после такого. Но у остальных друзей сложилось впечатление не о том, какой Чонин настоящий и честный друг, что заботится о Сынмине и подготавливает его к самому худшему, чтобы это не было для того шоком. А по итогу, все сошлись только на одном мнении: — Чонин, у тебя недотрах? Тот отмахивается от них. Ничего они не понимают, какую боль испытал их младший. А им лишь бы посмеяться. Не найдет он здесь никакого понимания. Пора вешаться. Друзья уже были готовы шутить про Чана, и, чтобы он уже перестал мяться, а трахнул такого нуждающегося паренька. Но... — Да, — соглашается Сынмин через несколько минут. — Только мне кажется, он стал еще жестче с годом, потому что у нас вторая пара прошла, а он меня уже завалил. Чонин понимающе кивает, опираясь на стол локтями. Наконец-то, появился тот человек, который его по-настоящему поймет. Поэтому он внимательно его слушает. — Весь педагогический состав разболтал, что я видите ли очень ответственный студент и знаю темы наперед. Но вот это и сыграло со мной злую шутку, потому что господин Кан... — Не произноси это! — перебивает Чонин, закрывая уши. Сынмин кивает: — Короче он... — Пидорас. — Да. Вот и поговорили.

***

Звонок прозвенел в пустом коридоре, который в мгновении заполняется студентами. Второй этаж второго корпуса устроен для медицинских факультетов, иногда можно было увидеть студентов из юриридического, что расхаживают здесь. Коридоры просторные, стены украшены лепниной и молдингами поддерживали стиль Академии. Между аудиториями и лабораторными были большие закутки — зона отдыха. Их было два на весь этаж, в одном было больше столов для подготовке к паре, а в другом было больше диванов и кресел-мешков. В каждом было по автомату со снеками и с напитками. Там всегда стояло умиротворение, не то что в зонах отдыхах у юристов на третьем этаже или тех же дизайнеров на первом этаже. Чаще всего здесь можно найти такую картину, которая сейчас и раскрывается перед глазами Чонина. Он тихонько подходит к одному из столов, за которым сидел студент с тетрадками, но его голова была буквально уткнута в тетрадь и лежала на столе. Не сразу можно было понять, кто это так решил удобно отдохнуть, потому что весь второй этаж ходил одинаковый — белый халат, да шапочка. Но он узнает в этом трупе своего пекуса по маленькому кожаному ежедневнику на столе. — Э, пекус, че такое? — пихает того в плечо, чтобы его заметили и садится к нему напротив. Сынмин тяжело приподнимает голову, чтобы увидеть Чонина. Челка растрепалась так, что кусочками виден лоб, а на нем красное пятно от долгого лежания на твердой поверхности, глаза еще более уставшие и замученные и даже больше безжизненные, чем в обычные дни. Он смотрит на Чонина, а потом на тетрадь, на которой лежал. В перевернутом положении Ян мало, что может понять, что же там в тетради, но даже так видно, что она вся расчеркнута красными чернилами и стоит «неудовлетворительно». И он может быстро догадаться, по какому предмету эта красивая тетрадь: — У-у-у, у моего пекуса синдром отличника, — делает голос саркастично-жалобным и глазками заблестел и щеку подпер рукой. — Завязывай с этой хуйней, — голос резко стал грубее и серьезней. — В меде это тебе не нужно. Скажи спасибо, что он прям в тетради не написал «хуево», а хотя так мог. Он подхватывает тетрадь, пока Сынмин никак на него не реагировал и ни разу не поднял глаза. — Мда... Сынмин совсем не умеет рисовать, а по гистологии это очень важно, особенно такому преподавателю, который есть у них. Очень дотошный перфекционист с любовью на яркие и реалистичные рисунки оформленные аккуратным подчерком. Что абсолютно всё отсутствовало у отличника Сынмина. Преподавателю всё равно, если он с первого раза не смог прочитать слово, то он его подчеркивает и совсем не разбирается что это, даже если и понятно по контексту. — Узнаю гниду подзаборную, — качает головой рассматривая все красные линии. — Для него важна картинка, как распечатка и опрятность тетради, — и он резко поднимает голову от своих же слов. — Но ни в коем случае не печатай рисунки, а то тебя больше никто не увидит. Хоть слова Чонина звучат вполне логично, но Сынмин не хочет с этим мирится. — Да какая разница, как я рисую? — возмущается включенный Сынмин. — Я же все понимаю, где что находится, ну, покажи мне нормальную картинку я тебе всё расскажу куда зачем идет! — резко жестикулирует руками. — Он мне сказал, что для гистологии мало набора карандашей из 6 цветов. Сынмин негодует и возмущается делясь всей своей накопившейся болью, за такой маленький промежуток времени. А Чонин только над ним смеется прикрывая рот этой чернильно-красной тетрадкой: — А как ты хотел? Здесь почти все рисунки — это 50 оттенков розового, так что да, цветовых возможностей нужно больше. — Если бы я хотел рисовать, я бы поступил на художественный или на дизайнерский факультет, — закрывает глаза ладонями и кривит спиной, пытается вжаться в одну клетку, чтобы исчезнуть из этого мира. — Пекус, не расстраивайся, — захлопывает тетрадь и машет ею у лица. — Научишься, привыкнешь, всё будет хорошо, все через это проходили. Услышать поддержку от Чонина — это редкость, но его пекус так сильно расклеился, что совсем стало его жалко и нужно было этому зависимому отличнику что-то сказать. Но так как для Чонина это всё непривычно, он тоже совершает ошибки — доставая свою тетрадь по гистологии, чтобы показать Сынмину. Думая, что так его поддержит, но делает только хуже, пока сам не понимает, как именно. Сонные глаза рассматривают идеально вылизанную тетрадь, с ярким рисунком, который трудно отличить от оригинальной картинки в учебнике. — Красиво, — грустно бурчит Сынмин. Все же мама не зря отдавала Чонина в художественную школу, кто бы знал, что ему так повезет. Но даже за эту идеальную работу, которая светится божеством и с небес слетают все звезды космоса, внизу написано только скромная оценка «хорошо». — Хорошо?! — не верит своим глазам и в медленном шоке отрывает взгляд от тетради и переводит на Чонина. — Сдал не в срок, — жмет плечами. — А какой срок сдачи? Чонин вздыхает: — Следующая пара... Сынмин молчит и укрывает голову этой идеальной тетрадкой и укладывает себя обратно на стол, дальше ахуевает от происходящего. Он находится в каком-то сэндвиче из тетрадей. — Ты слишком покис, забей хуй, научишься, всё будет ок. — Он на завтра задал нам новый конспект, тему то я выучил... — что-то бубнит из-под тетрадей. — Ну, попроси кого-нибудь, пусть тебе нарисуют, — кидает предложение, отбирая у Сынмина свою тетрадь, и прячет в рюкзаке. Ким какое-то время грустно подтупливает в стол, нос совсем повис, но тут резко его лицо меняется и глаза загораются: — А ты мне нарисуешь? — глазки так и просят, так и молят о помощи. — Ты обалдел? У меня у самого долгов выше крыши.

~

— Ты обалдел? У меня у самого долгов выше крыши, — возмущается Хенджин, сидя за своим столом, который опять нагромождён его художественными принадлежностями, у самого художника в волосах, как и всегда, были намотаны кисти, чтобы локоны не мешали ему делать эскизы. Да, Сынмин настолько отчаялся, что теперь стоит перед самим Хван-прости-господи-Хенджином, с надеждой на то, что ему помогут. Конечно, у него был выбор намного получше — Хан Джисон, но тот ему долго не отвечал, а когда решил поинтересоваться у Минхо, где его суженный-ряженный, то ему ответили, что они вместе немного заняты в одном из отелей. Диалог сразу же был закрыт, а надежда на лучшее — мертва. Вот теперь он здесь, так долго оттягивал это, что за окном стемнело, а Хван сидит тут опять в потемках и химичит что-то свое. До этого медик сидел в читательском зале и настраивался на эту нелепую просьбу, был в шаге от того, чтобы снова на паре получить «неудовлетворительно» из-за отсутствия иллюстраций бактерий. Сейчас видя это удивлённое и возмущённое лицо соседа, сразу понимает, что лучше погореть на паре и получить пендаля от преподавателя, нежели от этого злого художника. Сегодня Хенджин максимально не в духе, как только Сынмин переступил порог, сразу почувствовал эту ауру и ворчание художника над листами бумаги. Что-то рисовал, а потом зачеркивал, мял или рвал лист. Под этими глазами налитыми яростью, он чувствует себя школьником, что вспомнил про поделку в три часа ночи, которую надо сдать завтра утром, а Хенджин его мама. Сильно смущенный Ким не может поднять глаза на Хвана, у которого есть вся власть над судьбой медика. — Я очень занят, — ставит локти на стол и размазывает лицо, пытаясь все на нем перемешать — делает массаж. Хенджину дали очень важное задание — написать картину, которую повесят на главной лестнице в Академии. Так как все преподаватели готовятся к отъезду Хвана во Францию, то будут сильно по нему скучать, поэтому он обязан оставить свой след в стенах Академии. Звучит очень грустно и нихрена невесело для Хенджина. У него ноль идей, совсем пусто, и совсем нет сил и энергии, чтобы что-то творить, да еще и что-то огромное и что-то масштабное и важное. Поэтому бедные листочки терпят безыдейного художника. От огромной ответственности у него крутит живот. Сынмин поднимает на него взгляд и окидывает весь его стол: — Может я чем-то помогу? — Нет, — качает головой. — Ты мне точно здесь не помощник, — смотрит на свои закорючки на бумаге. — Может нужно тебе написать какой-нибудь конспект? — всё не отступал Сынмин. — Нет, — снова качает головой. Тогда Сынмин открывает сумку, что все время висела на плече и что-то кладет на край стола и выжидающе смотрит на Хвана. Это был упакованный сэндвич — любимый Хенджина. Но сосед только молча хмурит брови. Тишина. Тогда Сынмин снова роется в сумке и достает энергетик, который чаще всего пил Хван и снова ставит на край стола. Они снова переглядываются. — Ты пытаешься меня купить? — скульптурно выгибает бровь со всей непонятностью. — Проси, что хочешь, — это ноты отчаяния и боли. Хван теряется: — Мне кажется, тебе быстрее уже самому научиться... — Мне завтра это сдавать. — Попросил бы Хана. — Он сейчас с Минхо... — Ну, когда-то же он будет свободным. — Мне завтра надо сдать. Хван закатывает глаза: — Горе-любовники, давай посмотрю. Ему в руки дают открытый учебник и тыкают пальцем на нужную картинку. Это были несуразные бактерии, у которых было много завитушек и почти одинаковые оттенки красного, и маленькие кружочки, точки. — Нужно сделать всё идеально, — сжимает губы в линию, — а еще картинка на следующей странице, ее тоже надо. Хван вздыхает: — И куда рисовать? — Вот, — протягивает тетрадь. — Я обозначил рамки, в которые тебе нужно вписать рисунок. А еще я купил художественные карандаши, — он полез обратно в сумку, но его отвлек смех Хенджина. Не надо думать, что его могло так рассмешить. — Хи-хи, это что такое? — смеется тот и тыкает в тетрадку. Художества Сынмина немного разбавили обстановку между ними, хоть Кима это и оскорбило, хотя он уже привык. — Ойхь, — вытирает невидимую слезу с щеки, успокаиваясь, продолжает рассматривать конспект. — Почерк, как у меня. — Но ты же художник. — Хуёжник. Вот и поговорили. Они обговорили, что нужно сделать. Сынмин всё не унимался и хотел сделать дела Хенджина, чтобы тот не терял время. Но художник прогнал того от своего стола. Поэтому бездельник Сынмин сел на кровать. А что теперь делать? У него нет никаких дел. Он ушел в ванну, помылся, переоделся, высушил волосы и обратно сел на кровать. Хенджин все это время рисовал. А Сынмин не знает куда потратить свое свободное время, неужели он может просто спокойно поспать. Как только эта мысль ударяет в голову, парень ударяется в подушку. Прошло два часа и Хван заканчивает с очень странным «заказом», до этого всегда рисовал пейзажи, портреты, архитектуру, да порно, а тут какое-то извращение на другом уровне. Бактерии выглядят жутко и тошно, потому что в разных оттенках розового, даже Хенджин постоянно путался в них. Свою красивую и яркую иллюстрацию он закрепил черной гелиевой ручкой, чтобы смотрелось законченной. По сравнению с художествами Сынмина картинка теперь, кажется, намного чище, потому что на простой карандаш не давили и не оставили на рисунке, а сразу стёрли. Оглянувшись назад он видит, как в полумраке сопит Сынмин в подушку. Он тихонько встает, чтобы скрипучий стул не побеспокоил спящего. Попа знатно затекла. А плечи жутко болят. Хенджин садится на свою кровать, держа в руках тетрадь, с которой провел всё это время и слегка скручивает — не замечая этого. Художник просто смотрит напротив — на умиротворённого Сынмина, которого ничего не тревожит, ничего не бесит, ничего не раздражает. Он просто он. Спокойный и молчаливый. Все это время Хенджин много думал, но так и не додумал. Ссылает свои чувства, как несерьезные. Он так думает, потому что не хочет и не верит в то, что с ним происходит чуть больше двух месяцев. Не может просто быть такого. Возможно, все чувства перемешались — осенняя хандра с артблоком и в этот привычный кипящий котёл вмешивается мордашка Сынмина, просто, потому что всегда мелькает перед глазами. Непривычно. И точно такого допустить нельзя. Поэтому он вылавливает надоедливого соседа с помощью чайной ложки, нависая над кипящим варевом. Успевает только пальцы завязывать с ожогами. А от милого жеста, как — преподнесение еды, так сразу же лицом окунулся в кипяток. Сынмин шевелится и садится на кровать, что напугало Хенджина, пока он летал в голове. У того даже глазки еще не открылись, слипаются, выглядит, как побитый щенок. Он пытается проморгаться, его лицо сонное, глупое, слегка опухшее и помятое. Волосы взъерошены, как будто он взорвался. — Принимай работу, — задорно хихикает Хенджин и подбрасывает тетрадь соседа. — М? — не проснулся совсем, тетрадь упала ему прям в руки и он просто прижал ее к себе. — Ты мне обещал желание. — Мг, — положительно кивает, помня о своем обещании. Руками трет глаза, чтобы уже, наконец, проснуться. — И я тут подумал, — встает и садится на кровать Сынмина рядом с ним, — ты же мне уже помогал в критической ситуации, — припоминает случай с покраской волос, — и раз и я тебе помог, то это считается, что мы квиты, и можно считать, что это примирение... Он не уверен в том, что говорит, он первый раз стесняется настолько сильно. Его душит от слов, от духоты и от Сынмина, который сидит рядом и трет глазки, посматривает на него. Почему он такой? Вдыхает полной грудью, решаясь на кое-какой эксперимент для своих чувств. — Тогда... примирительные объятия? — и скидывает руки в разные стороны. Он мог загадать, что угодно, но не это. Но он придвигается ближе, пока Сынмин медленно думает, художник прижимается к нему, кладет руки на спину. Парень сонный из-за этого очень теплый, он еще не остыл от сна. И это нравится. Подбородком утыкается в его плечо и так близко они еще не были. Хенджин может почувствовать его запах, непонятно что именно цепляет, это смесь геля для душа с еще каким-то запахом, то, что стало чем-то обыденным и привычным, то, чем успела пропахнуть когда-то холостятская комната. И это нравится. Еще Сынмин слегка вспотел, под ладонями влажная кофта, но это никак не отталкивает Хвана. Его это удивляет в себе, ведь все остальные, которые могли быть в таком смысле рядом — должны были быть идеальными. Он не хочет уточнять для себя, кто это — «все остальные», даже у себя в голове. Руки Сынмина тоже приобнимают в ответ — одну кладет на плечо, чтобы было удобно, а вторую перемещает чуть ниже лопаток. Ладони большие и это нравится. Мягкий и теплый — всё, что ударяется по стенкам в голове у Хвана. Объятия сжимает крепче, чтобы утихомирить свое сердце. Он думает, если его прижать, то оно лопнет и перестанет ему докучать. Сынмин всё же проснулся и понимает, что объятия сильно затянулись. Но, как только он об этом подумал, от него отстраняются, но не уходят, а смотрят на него. Так близко они с Хваном не были, и он может его хорошо рассмотреть, и видит родинку под глазом, такая находка была для него удивительной. Сынмин подмечает, что она очень подходит ему. И замечает грустный взгляд художника. — Что ж, спасибо тебе большое, ты правда меня выручил, — слегка улыбнулся. Если бы не Хван Хенджин, то от Кима-ака-рукожопа-в-рисовании-Сынмина ничего не осталось завтра. Хван прикусывает губу и кивает головой, издает звук — что он услышал. А сам рассматривает жадно эти черты лица напротив, пытаясь запомнить. Он хочет теперь постоянно ему помогать с рисунками. — Так это... — сомневается. — Мы теперь не враги? — Наверное, да... — хлопает глазами Сынмин. У обоих речь неуверенная. — Воу... — Если ты, конечно, опять где-то не накосячишь, — тон и выражение лица сразу же меняются. — Пха-ха! Ну-ну! — Хвана это очень насмешило. — Тогда дружеские объятия, — это не вопрос, а предупреждение. Потому что он обратно забирает в свои объятия. Теперь всё в порядке, кроме сердца. Оно не может найти себе место. Вдруг в голову приходит идея, которая заставляет замереть даже дыхание, глаза открыты так, как будто в темном углу стола Сынмина что-то увидел. Его это так осенило, что пальцы подрагивают. Идея для картины! Идея для картины! Его будто волной хлестанула, будто силы и огромная энергия впились в кончики пальцев и пролетела по всему телу сильным разрядом, что кисточки в локонах начали соскальзывать, их успевает подхватить Сынмин и просто кидает на кровать, чтобы не мешались. Ким не замечает изменения в поведении Хвана, потому что опять начинает засыпать. Внезапно Сынмин чихает и ударяется подбородком о плечо Хенджина. Слишком много о нем думали. — М-м-м, — болезненно ноет. — Будь здоров, — бурчит по привычки. Как ему удалось вылить все содержимое, а самому прикипеть ко дну котелка, это просто немыслимо. Но у Хенджина все еще наготове есть ложка и он попытается насильно его выковырять оттуда, раскопает залежи, как шахтер. Либо же есть один способ — это просто чем-то залить и забыть.