Оксюморон

Музыка. Убивала. Глушила. Крутила. Гипнотизировала. Люди. Душили. Меркли. Исчезали. Давили. Руки. Хватали. Ласкали. Манили. Зазывали. А Хенджин пришел как раз за этим. Кровать скрипнула под ним. А навис над ним незнакомец с короткой прической. На грубые линии лица падала неоновая подсветка. Только больше размывала образ. Комната. Душила. Ютила. Закрывала. Потрескавшиеся губы грубо хватали в поцелуй. Мокро ласкали, издавая хлюпающий звук. Губы нежеланные, но нужные. Свои руки обвивает у шеи этого парня. Держится не за него, а за свое сознание. Штаны трутся друг об друга. Чужие руки блуждают по телу, подцепляя кофту, кидая ее на пол. Как же некультурно. Он смотрит ей в след, пока облизывают его шею, вызывая мурашки, но не от наслаждения. Майку выуживают из узких штанов, наконец, добираясь до светлой кожи, руками обхватывая талию. Слишком грубые. Сухая и твердая кожа царапает талию, которая никогда не чувствовала такого обращения к ней. Она же пахнет розами и книгами из лавки. Расслабиться, ему надо расслабиться, он же за этим сюда и пришел. Но, как он может, когда запах духов настолько сильно несет от этого парня, что глаза режет. Парень так не становится мужественней, он так становится противнее. Невозможно дышать рядом с ним без рвотных позывов. Это не тот запах. Не та кожа. Не те черты лица. Он плохо их разглядел в этой темной комнате, но точно знает, что не то. Нос не тот, который сейчас скользит по шее к уху. Мочку прикусывают с придыханием, что стон не сдерживается, оглушая тихую комнату, становясь вторым звуком в ней, после кровати. Да, это приятно. — М-м, боже, малыш. Убейся. И голос не тот. Он чешется от того, что все неправильно. Ему это не нравится. Он не может больше здесь находится с ним. Парень неприятный и грубый. Нет у него челки на глазах, и пахнет он не мылом сладким, а голос не мягкий и не с легкой гнусавостью, под пальцами холодная кожанка никак не свойственна ему. Кому ему блять?! Хенджин резко пихает парня в грудь и соскакивает с кровати, подхватывает брошенную кофту и вылетает из комнаты. Коридор. Запах и атмосфера совсем другие по сравнению с комнатой. Совсем другой мир. Где он? Здесь одна слабо мигающая лампочка, которая отдает блевотным желтым светом. По дороге он надевает кофту, прикрывая руки, но шея все равно открыта, демонстрируя еще и ключицы. Натыкается на мутных людей, от них пахнет не лучшими цветами: кисло, горько, отвратительно. Очень узко из-за чего он чуть ли не каждого касается. Его каждый успевает потрогать, видя красивое лицо. Идет до конца коридора, где музыка становится громче. Еще один шаг и он вырывается из этих оков в другую давку. Танцпол. Музыка кружит, люди топят, лампы мелькают уже разными цветами, почти вызывая эпилепсию. Он идет по стенке, никому не мешает, чтобы они его не увидели. Его здесь нет. Он невидимый. Барная стойка. Залезает на свое любимое место, бармен к нему повернут спиной, открывая вид на широкую накаченную спину в черной майке. Рукав татуировки украшает полностью одну руку. Тот, оторвавшись от дел, будто чувствуя, что его прожигают взглядом, поворачивается заинтересовано. Кто же к нему пожаловал? А это оказался Хенджин. — О, чувак! — радуется ему опять. Они уже за сегодня здоровались. — Пха-ха! А че так быстро? — блестит кольцом на губе — укус паука. — Ничего не было, — ворчит Хван, и стучит вопросительно по стойке. Бармен вздыхает, понимая, что от него хотят и приступает к приготовлению напитка. — А че? У него хуй маленький? — Не знаю и знать не хочу, я просто сбежал... — И для чего тогда это всё было? Хенджин, — звонко ставит джиггер, смотрит на друга, как перед очень серьезным разговором, но честно, он даже ничего не понимает. — Ты вообще че тут делаешь? Тебя так давно не было, да и еще собрался с незнакомцем трахаться... — Чувак, да я понял, че мне нужно, — расставляет руки в стороны, кладя их на стойку, занимая много места. — Просто потрахаться и мне легче станет. — Рассказывай, — кивает бармен и ставит три шота для Хвана. Хенджин закидывает в себя одну стопку: сладко, кисло и горячо. И сразу вторую без перерывов. Он хочет стереть чужие прикосновения и запах. Он себе пообещал, что больше не пьет. Но... Сынмина же рядом нет, значит можно. Выдыхает и кривится, занюхивает свой рукав кофты, который отдает нотками того незнакомца, и чуть его не выворачивает. — Ты расстался с тем эстетом? — Да давно, что я его уже не помню. — Ну и чего тогда тут? И так себя ведешь? А как твои принципы? — Да вот думал, что могу их погубить, но я не смог переспать с тем парнем, — возмущается Хенджин на самого себя. — А че так трубы горят, как у девственника? Хенджин закатывает глаза: — Мне как-то тяжело на душе... — признается Хван. — Я не знаю из-за чего, — делает паузу, — точнее предполагаю, но не хочу, чтобы так было... Бармен хмурит брови: — Чего? Ты себя слышал? — Гук, ты не понимаешь, — цокает. — Ох, ну, извините, смертным не понять высокотворческую личность. Оба смеются. Бармен трет бокал и выжидающе смотрит на Хенджина. — Ну, так че, рассказывать мне будешь? — хмурится, что блеснул пирсинг в брови. — Кто бы мне бы рассказал, что делать, — приуныл он и головой укладывается на стойку. — Так, если ты мне расскажешь, то тебе скажу что сделать! — бесится бармен. — Дурья башка! Подташнивает. Музыка такая громкая, что все это время им приходилось кричать. Он кривится от каких-то глупых просьб старого друга. Не зная, как скрутить язык, чтобы получилось хоть что-то похожее на то, что он чувствует. Алкоголь запрещает ему об этом думать, хоть на этот момент. — Я... — начал он, а мозг отказывает помогать дальше, — встретил кое-кого... И замолчал. Бармен трет очередной бокал и качает головой, внимательно всматривается в лицо напротив, пытается в нем найти еще слова. Те, которые он так глотает и зажимает в себе. — И почему так не уверен? — он понял всё без слов. Настоящий профессионал. — Этого просто не может быть. Мы с ним ругались все эти полгода, а я как дурак... не знаю, я боюсь... Бармен ни слова не понял, ему пришлось наклонится вперед, потому что Хенджин начал еще мямлить не уверено, и говорить несвязные слова, лишь бы был хоть какой-то звук. Но зная Хвана много лет, он смог дополнительно прочитать строки на его лице: — Я понял, — кивает ему. — Серьезно? И это мне говорит сам Хван Хенджин? У которого отбоя нет. Или тот чел слепой? Художник качает головой, опустив нос. — Ну, а, что тут непонятного для тебя? Ты запутался в своих чувствах? Кивок. — Боже мой! Как так?! Ну, если вы ругались много... — тот задумался. — Не мне тебе говорить, что от ненависти до... — Хей. Их беседу прерывает какой-то парень. Кудрявый иностранец. — Чего беседуешь тут с барменом? Может поболтаешь со мной? — и одаривает своей широкой улыбкой. Хенджин переглядывается с барменом и рассматривает незнакомца с головы до ног. Жмет губы и прищуривает глаза: — Потрахаемся? — в лоб задает вопрос и поворачивается к нему. Незнакомец опешил: — Так сразу? Ему кивают, спрыгивая с барного стула. — Давай я тебя хоть угощу коктейлем... Хенджин хватает свой последний шот и закидывает его в себя, со звоном ставит обратно. Громко вздыхает и стирает слюни. — Ха-ха, — удивлен. — Хорошо, к тебе или ко мне? — Вон там. Показывает в ту сторону откуда недавно вылазил, как из норы. И хватает парня за шею притягивая к себе, прижимаясь ближе, выдыхая фруктово-алкогольный запах с губ. Уводя прочь. А бармен так и остался с открытым ртом. Сегодня смена будет очень увлекательной.

~

Всё повторяется. А легче не становится. Из-за чего Хенджин раздражается сильнее и не замечает, как прикусывает чужую губу, что чувствует вкус крови на языке. Может главенство ему поможет? Поэтому скидывает с себя этого кудрявого на другую часть кровати, снимает с себя бедную кофту, но кидает ее рядом, не подвергая ее падению на пол. И садится на бедра парня, тот совсем не против... — Какой ненасытный. ...и много болтает. Пиджак этого парня уже был расстегнут, а под ним больше ничего не было. Ладони Хвана прошлись от талии к груди. У этого незнакомца были проколоты соски. Подмечает Хенджин, как просто интересный факт. Но ему так неинтересно. Он делает то, что должен. Должен кому? Самому себе. Что за бред? Иначе кто-то трахнет соседа, пока тот спит. Нет же... Хенджин не такой. У него не настолько огромные проблемы с выдержкой. Даже сейчас бугорок в узких штанах упирается об чужой точно такой же. Больно и невыносимо, потому что ткань жмет. Но в голове холод. И душа не трепещет. Нет никакого желания. Нет затуманенной головы, даже из-за выпитого алкоголя. Что происходит? Я что шлюха? Опомнился. Остывая от идеи что-то доказать самому себе, был одержим только этим. Он резко отстраняется, ровно садится. Оглядывает под собой подкаченное тело, об него можно убиться; золотистые кудри, в них только вешаться; угловатые черты лица, об эти скулы только резаться. — Что такое? — расплывается в улыбке, в руках сжимая бедра Хенджина, и оглаживает ягодицы. Какой наглый, может вырубить? Нельзя. А то порежется о его нижнюю челюсть. Хенджин скидывает с себя чужие руки, хватает кофту и вылетает из комнаты. Опять. Опять коридор. Люди друг друга не запоминают, поэтому и Хван не утруждается. Но запах всё тот же. Лампа та же. Чувства другие. И сильнее тошнит. Стояк мешает немного, хотя не он мешает, а узкие штаны. Зачем я вообще их надел? Кофту уже не надевает, а закидывает на плечо, расхаживая с голыми руками. Опять танцпол. Здесь стало еще жарче. Темное море из людей такое же. Эпилепсия та же. Музыка другая, но такая же громкая. Опять барная стойка. И любимый стул. И приятный бармен. — Блять, сука, нахуй, пиздец! — красноречиво выдает всё, что есть у него на душе. — О! И тебе привет! Ты еще жив? — К сожалению, — смеется Хван. Вид у него уставший и болезненный, что хочется дать ему милостыню. Хочет опять постучать по стойке, но его рука замирает. Это замечает бармен: — Чего ты хочешь? — Блять, да не знаю... хоть чай мне налей! — Я тебе че? Чайхана?! Оба угарают. Всё, что нужно было Хвану, немного разбавить обстановку. — Ну, так что, как твои эксперименты? — наклоняет голову в бок и ставит на стойку стакан воды. Хенджин его полностью осушает. — Бля, чувак, подрочи уже мне, я тебе доверяю, как никому другому, — крутит в руках стакан, переворачивая его, что маленькие капельки стекают на стол и по рукам. — Ага, а своему парню, что я скажу? — Дрочил другу по братской любви в туалете? — выгибает бровь, говоря об очевидном. Бармен вздыхает тяжело и закатывает глаза, чуть отворачиваясь от друга: — Чувак, может тебе пора домой? — А который час? — Двенадцать. — Бля-я, покурить бы, — вздыхает Хван, и упирается локтем о стойку, подпирая висок, и оглядывается в сторону выхода, который оккупировало темное море. Засмотревшись на людей, он медленно поворачивается обратно. Но рядом появился человек, который напугал его. Тот спокойно сидел на соседнем стуле. Чуть не свалившись, он всматривается в него, и чуть второй раз не валится из-за испуга. Очень сильно похож на того, который не дает покоя. На Сынмина. И челка, и руки, и нос, и рубашка. Может ему уже мерещится? Он настолько устал, что уже выдумал, как тут с ним сидит Сынмин. Или же Чонгук налил за место воды — спирт, а Хенджин не заметил и сейчас где-то в реальности лежит в алкогольной коме? Хенджин себя успокаивает тем, что это не его сосед. Сутулость плеч успокаивает. У Сынмина ровная спина и уверенные плечи. А на него всё время смотрели. Он чувствует себя книгой, а все вокруг попугаи, которые не умеют читать, это льстит, но только, когда есть настроение. — Привет, — улыбается ему этот милый парень, заглядывает в глаза, чтобы поймать внимание. Когда Хенджин фокусируется на нем, тот успокаивается и дальше говорит: — Хочешь я угощу тебя коктейлем? Ты такой красивый, — прикасается к руке Хвана. Хороший знак. — Нет, спасибо, — копирует его улыбку, и наклоняется вперед, руками упирается о сидение соседнего стула и находится в непозволительной близости, где можно почувствовать запах — нет чего-то конкретного — это хорошо. — Может пропустим всё это и перейдем сразу в VIP-комнату? — со своего плеча хватает кофту и кидает в бармена, она ему точно не пригодится, да и он больше не хочет ее травмировать. — М-м, даже так, красавчик?

~

А если поменять тактику и представить, что это и есть Сынмин? Дойдя пика с «ним» Хенджин потеряет интерес. Его прижимают к стене, и он бьется об нее затылком. Неприятно, но кружит голову. Опьяняет. Теснит стена и этот парень, что напористо ведет поцелуй и поглаживает стояк Хенджина через джинсы. Хван только думает. Думает. Думает. Он изменяет своим принципам. Из-за чего становится тревожно, когда это осознает. Кто это вообще? Как его зовут? На кого учится? Или работает? Сколько лет? Какая была детская мечта? Или какая самая яркая психологическая травма? Откуда он родом? В полной семье ли вырос? Его дворовые друзья тоже ели цветы? А хотел ли он себе домашнее животное? Что он думает о любви? Сколько раз он выпивал до беспамятство? Не зная ни на что ответа, он сейчас пытается с ним переспать. Позволяет себя целовать, ласкать, трогать, расстёгивать ремень, сам помогает приспустить узкие джинсы. Незнакомец встает перед ним на колени, облизывается. Еще немного и он перейдет грань. Личное пространство Хенджина умрет. Как и он сам. Он жмурит глаза, когда чувствует шершавость. То, что трезвит, бьет по лицу и заставляет взглянуть вниз. На челку запутанную в дергающихся ресницах. Сильно похож на него, что уши закладывает. Руки сжимают эту долбанную челку, а коленки дрожат. Постанывая в ладонь, он все еще не может расслабиться. Совесть его сжирает из внутри, пока он представляет его. Того самого пьяного Сынмина, фантазирует, чем же могла закончиться та самая ночь после дня рождения друга. Но член абсолютно непонятно в чьем рту. Нет. Такого не может быть. Из-за этого Хван не может расслабиться. Сынмин не может делать такое. Сынмин ненавидит Хенджина. Он не может разговаривать с ним, потому что ему противно. А что уж говорить о каких-то поцелуях или о непристойностях, что сейчас происходят. Не может быть между ними никакой близости. Те объятия были только из-за эгоистичного Хвана, который думает только о себе. Он воспользовался спящим Сынмином, который был так потерян и расстроен. Он был таким задолбанным и уставшим. И таким отчаянным, что пришел к соседу. Сынмин не такой. Сынмин светлый и безгрешный. Он полная противоположность Хенджина. Этого мерзкого невоспитанного вандала, которому плевать на моральные принципы, как оказалось. Он толкается на встречу, сжимая до пятен глаза, делая вид, что он здесь ни при чем. Разум отделен от тела. Оно сейчас никому не принадлежит. Это не Хенджин. А это не его мысли. Книжки только делали вид его интеллигентности. Там был только секс, алкоголь, балы, любовь и тупые главные герои. Преувеличивает. Хенджин, успокойся. Но он никого не слышит. Распавшись на части, собирая себя по кусочкам то, что осталось. Все его напряжение вылилось на пол. Если бы он это увидел на парне, его бы вырвало, в первую очередь от самого себя. От своей несдержанности и невоспитанности. Растрепанная мокрая челка выглядит неприлично пошлой. Ее сильно помяли, но теперь видны глаза — размытые в наслаждении. Он ничего не чувствует. Опустошен и выбит из колеи. А незнакомец выглядит вполне довольным. Появляясь перед лицом Хвана: — Как ты? — бодро улыбается и щурит глаза. Ему нравится до чего он смог довести этого красавчика. Только на самом деле не его заслуга. Не услышав ответа, он целует его в шею. Отклеивает его от стены и ведет к кровати. Упав на нее, он потянул за собой этого милашку, но тот встал, как вкопанный. Хван пришел в себя, шестеренки обновились и зашевелились вновь. И, наконец-то, сопротивляется. На несколько минут он и правда ушел перезагружаться. Программы обновились и почистились. Приходит осознание, что он только что наделал. Он одергивает руку, застегивает штаны трясущими пальцами: — Прости, — дрожит еще и голос охрипший. — Прости, прости меня! Мне очень жаль! Я... Я не хотел... Он извиняется, как перед собой, так и перед Сынмином, так и перед незнакомцем, который теперь ждет от него ответную отдачу, но можно считать, что Хван им воспользовался. — Ты латентный? — тот спокойно реагирует, упирается локтями в кровать. Хенджин выдыхает, уже не так сильно чувствуя вину, потому что парень не выглядит расстроенным или злым: — Нет, со стажем. — О, и в чем тогда проблема? Все сегодня хотят вычерпать Хенджина ложкой. — Проблема сейчас в том, что я виноват перед тобой, — прячет глаза. — В погоне за ответами, я нашел себе проблемы. Незнакомец усмехается: — Тебе повезло, что наткнулся на меня. Я полностью удовлетворен, — хитрит глаза и кивает, подтверждая свои слова. — Не знаю, что у тебя случилось, но думаю, что тебе лучше перестать прыгать в койку непонятно к кому. — Да, я знаю, это не в моем стиле... — он обнимает себя руками, чувствуя себя полностью беспомощным. У него никогда не было таких перепихонов. Он не занимается сексом и не трахается, он делает любовь. А то, что случилось в его ватной башке, заставляет дрожать и сомневаться в себе. Его пугают свои же мысли. Его дорогу жизни замело и теперь он не знает, как очутился в этой старой чужой избе, и откуда она взялась по среди заснеженной дороге. — Тебе хоть понравилось? Хенджин затрудняется ответить, потому что не хочет вспоминать. И он решает бездумно ответить «да», он и так уже нормально обидел этого паренька. Кланяется и уходит прочь, забывая об этом месте навсегда.

~

— Я весь день думал только о нем! Я пытался переспать с тремя разными парнями, потому что думал, что мне это просто необходимо. Раз в какой-то момент меня начал привлекать мой же сосед. Так я и подумал, что у меня недотрах и если потрахаюсь с кем-то, то мне полегчает! Но нет! Я даже пытался с парнем, который похож на него! Но я не смог! Точнее... Хенджин был взбешен, когда голова встала на место, и все мысли вернулись, только уже очищенные. Он яростно жестикулировал, объясняя всё бармену, не давая и слова вставить. Но в конце заминается. — Ну, этот тебя потрепал, у тебя засос на шее. — Да? — ужаснулся и прикоснулся к своей шее, — Вот сука ебанная. — Хенджин, ты же любишь душой, а не членом... — возвращается к их сеансу психолога, пока Хенджин пытался растереть засос. — Когда вообще было по-другому? Ты забыл, какой ты? Да я потерялся. — Возможно, осень ударила, — жмет плечами. — Тебя же всегда ударяла весна? — вскидывает бровь бармен, занимаясь своими делами — натирание бокалов. — Меня все любят избивать, — чешет шею и наклоняется вперед, тянется к бармену, — Давай все мои вещи. Пойду я пожалуй, навеселился вдоволь, — совсем невесело проворчал он, и через стойку хлопнул рукой в рукопожатие с барменом, забирая свои вещи: телефон, кошелек, кофту, номерок из гардероба. — Спасибо, Гук, рад тебе всегда, мой дорогой. И надел на себя обратно кофту, повернулся в сторону выхода. — Чувак, может тебе стоит слушать свое сердце? Член тебе не поможет. — Я понял. Я с ним больше не разговариваю! Он забрал из гардероба пальто. И вышел на улицу. Холодный воздух обжег это горячие щеки. А музыка удалялась. Все тише и тише. Темно. Ни души. Ни машин. Хенджин не готов вызывать такси. Его там укачает, вырвет, разморит, увезут куда подальше, убьют и закопают в клумбе. К таким приключениям Хенджин сегодня не настроен, поэтому плетется пешком, вслушиваясь в громкую тишину, что режет уши и нервирует глубже. Она его провожает по одиноким улочкам. Он зажигает сигарету и идет. Туда, где он отдохнет. Выключится и разберет себя. Потому что там, что уже далеко от него — чужая деревянная изба, его сломали, вырвали с корнем, показывая на прямую во что он превратился.

~

Открывая дверь, надеется, что его встретит темнота и сопение и он тихо юркнет в нее, незаметно ляжет и уснет. Но да, получил он почти то, что хотел. Коридор темный, но комната с приглушенным светом. И с прихожей видно только его не заправленную кровать. Он прижался к входной двери, боясь дышать. Сегодня он не имеет никакого права. Он чувствует себя виноватым во всех своих грехах. Голову еще тянет от когда-то выпитого алкоголя. Комната его согревает от долгой холодной дороги. Из-за чего становится жарко в пальто и в ботинках. И он их медленно снимает. Его же так не заметят? Он прячет всё в шкаф, и думает самому спрятаться в ванне, на какое-то время или на всю ночь, чтобы не встретиться с ним. Схватив за ручку дверь, что ведет в ванну, он неосознанно оглядывается. Хотя хотел быстро пробежать. Отсюда видно сторону Сынмина — его кровать и его самого. Тот смотрит на него в ответ. Он домашний, сонный и в любимом комплекте пижамы в полоску. В руках, как обычно, учебник, на нем нацеплена переносная маленькая лампа для чтения книг. Она дает дополнительное освещение для бликов в глазах. Хенджин долго заворожено на него смотрит. Все же он такой один. Больше таких нигде не сыскать. Но эта челка... Он краснеет и отрывается от прямого любования. Сейчас она у него слегка растрепана. Ему стыдно, что он представлял его. Чувствует, будто осквернил. Теперь хочет искупить вину, хотя Сынмин ничего и не знает. И не узнает НИКОГДА. Ему стыдно и противно от себя из-за своей слабости и непонятных проникновенных чувств, что заставляют его совершать глупые необдуманные поступки. Он никогда такого не испытывал — таких светлых и ароматных трепещущих чувств, как пишут в книгах. Как, то, что он всегда хотел понять и испытать, а по итогу не отличил — все испортил. — Ты чего? В комнате, наконец-то, появилась речь. И такой приятый голос. Что аж хочется убежать. Что Хван Хенджин и делает — прячется за дверью ванны. Умывшись, он отрезвляется. В зеркале — глаза измучены, а кожа бледна. Одежда кажется ужасно-пошлой, вульгарной, неприемлемой. Хочется смыть всю грязь, что накопил за этот бессмысленный день. Нырнув в душ под горячие струи воды с головой — «варится в котле». Снимая кожу, что трогали чужие руки. Думает над своим поведением. После долгого нахождения в ванне, есть надежда на то, что Сынмин уже спит. И Хенджин может спокойно упасть в кровать. Хотя в такое он никогда не поверит, и последний раз выдохнув возле двери, толкает ее и выныривает из ванны-комнаты. Готовясь к неловким переглядкам и тревожному присутствию Сынмина, пока Хенджин будет готовиться ко сну и, наверное, слушать какие-нибудь недовольства от своего соседа. Но что? Стоя у прохода, Хенджин замирает. Сынмин уснул. Не дождался своего соседа. Он заснул с книгой в руках, лампа-прищепка стала бледнее светить, так как начала разряжаться. Вокруг был учебный бардак Сынмина и тишина. Немыслица какая-то, как такое вообще могло произойти. Бедный медик так себя загнал с учебой, что засыпает в гнезде учебников. Хенджин все также стоит неподвижно. Все всматривается в лицо соседа, пытаясь разглядеть на нем ухмылку или приоткрытые глаза, которые смеются с Хвана. Но в тени лица ничего не находит подозрительного. И правда уставшее, расслабленное лицо Сынмина и ничего больше. Возможно еще слегка хмурые брови и приоткрытые большие губы. Делая тихие шаги в сторону своего шкафа, он не сводит глаз с Кима. Медленно открывает шкаф, чтобы никогда-не-скрипящие-дверцы не заскрипели. И окунает руки в черные воды, по текстуре ищет плюшевые штаны, да футболку. В комнате горит только настольная лампа Сынмина, которая мягко рассеивает свет. А еще светит лампа-прищепка, но она прикидывается, что полезна в этом. Виртуозно переодевшись из халата в что-то наподобие пижамы, иногда поглядывая на спящего Сынмина, он останавливается между их кроватями, и все также смотрит на соседа сверху-вниз. Сейчас бы так и плюхнуться в своё подушечное море, укутаться теплым одеялом, и забыть сегодняшний день, эту боль в голове, этот привкус на языке, даже после зубной пасты. Но Хенджин только стоит, разрываясь в своей голове. Убрать ли ему весь бардак? А то Сынмин так неудобно лежит. И только коснувшись тетрадки у ног Сынмина, художник отдергивает руку, как будто ошпарился. Утром этот проснется и поймет, кто же позаботился о его комфорте. Немного смущает. Тишина тревожно стояла в комнате, здесь не слышно ничего. Даже не слышно дыхание Сынмина. Но слышно только бешенный ритм сердца, что стучит в голове у Хвана. Он все также жадно рассматривает Кима, боясь что-то важное упустить в его образе. Взъерошенная челка опять заставляет сильно покраснеть и забить панику, что начинает тошнить и потряхивать. И покалывать кончики пальцев. Округлое лицо медика так хочется взять в ладоши, почувствовать эти щеки и мягкую кожу. Поластиться об этот прямой нос с идеально круглыми ноздрями. И, конечно, невозможно оторваться от губ, что занимают 50% лица, все время пытается на них не обращать внимания, не думать о них и не представлять. Хватит смотреть на него, а то он проснется. Хван определенно нервничал, это хорошо видно, но не мирно сопящему Сынмину. Он так зациклился на его лице, что и правда забыл о боли в голове, о противном вечере. Уверен, что все было правильно? Ударяется в голове так громко, что брови сжимаются, как будто рояль на голову упал. Что ему теперь делать, если совесть так просто не сможет оставить очередной ошибочный вечер из жизни Хенджина. Она сожрет его. Обглодает все косточки. Может и оставит на растерзание Сынмину, когда тот обо всём узнает. А он узнает. — Не узнает, — срывается с губ мелким шепотом. Он так перед ним виноват и не может перестать об этом думать. То, как его тело отреагировало на всё то происшествие. То, как он сейчас рассматривает спящего соседа, и слегка прикасается к его носкам. Как бы не юркнуть рукой под штанину к голой теплой коже. Во сне сынминовы пальчики сжимаются, что задевают руку Хенджина, пугая того. Он стоит возле его ног, боясь подойти ближе. А может ли вообще здесь так долго стоять? Так он его разбудит, да еще и напугает. И так он много хлопот создал. Одна из таких хлопот — его чертова влюбленность. Которую он признает, расставляя руки для расщепления его грудной клетки. Необъяснимый интерес к такой личности, как Ким Сынмин — полная противоположность Хван Хенджина. Чего ты боишься? Самого себя. Он трясет головой, пытаясь выкинуть все мысли и лечь спать. Ему нужно уснуть и сброситься до первоначальных настроек. Он не будет ничего убирать за Сынмином, ведь сам виноват, что не позаботился о своем же комфорте, а значит и Хван ничего не будет делать. Не на того напал. Только свет выключит, чтобы самому уснуть. На столе Сынмина стоит стопка тетрадей и книг, рядом был тонкий собранный пенал, лампа-прищепка на зарядке, Сынмин укрыт одеялом. Щелчок выключателя настольной лампы раздается на всю комнату, погружая ее в темноту.

***

— Ну, и где этот Хенджин? — Да, похер на этого Хенджина, Чонин то где? Друзья оглядывают весь их стол и оборачиваются на всю столовую, но не находят своего младшего. До конца обеденного перерыва осталось пять минут, а он даже ни о чем их не предупредил. — Это так странно... — обеспокоен Феликс, поджимая руки к груди. — Ну, он учится, — пожимает плечами Сынмин, предполагая очевидные вещи. — Вчера я его звал в кибер, но он... — Хан сделал паузу, чтобы поменять эмоцию на более тревожную, — ...отказался! — глаза полны ужаса, а руки вплетаются в волосы, вороша их, и успевает зацепить очки, из-за чего они кривят на его лице. Все посмотрели на дизайнера с приподнятой бровью, не веря происходящему. Серьезно? Ян Чонин и отказался от похода в киберклуб? — Может он заболел? — предполагает Феликс. — Чем? Учебой? — подстёбывает Сынмин. — Да ты что такое говоришь! — еще сильнее ужасается Хан, скидывая очки — они будут дальше висеть у него на шее. — Чонин и взялся за учебу? Бре-е-д... — А ты чего тогда не занят учебой? — подключается к разговору Минхо. — Может, потому что я пекус? И у меня не настолько огромный завал, как у него на втором курсе? Сынмин настолько привык к своей кличке, что сам себя так называет и «пекус» становится роднее своего имени. Все, это высказывание, считают более логичным, но непонятным всё равно. Они знают Чонина и такое поведение нельзя назвать обычным, как того самого Хенджина. — Чан-хен, может он тебе что-то говорил, — Хан вспомнил про старшего и их связь с младшим. — Хм... вроде нет, — задумывается Чан, опираясь на локоть. — Я попробую к нему сходить. — Давай там только аккуратно, — ухмыляется Хан. — Приведи нашего старшего пекуса в чувства и хорошенько постарайся! — толкает язык в щеку, на что-то намекая, что хихикает. Чан же, вставая со своего нагретого места, хлопает советчика сумкой, и закидывает ее на плечо. Сразу же звенит звонок, заставляя друзей собрать вещи и подносы, быстрее отправиться по аудиториям.

***

Обычные шумные будни мастерских приобретают оживленность к обеду. Ведь по утрам здесь ходят не студенты, а приведения и мертвецы, что ошиваются у мольбертов, размазывая краску кистью. Длинный коридор пуст, но заполнен отдаленным шумом из мастерских, бормотанием, да отчетливыми фразами про перерезание кому-то глотки. Всё как всегда. Запах масла въевшийся в эти стены, местами грязный пол и грязные ручки дверей. Хан скучал по этому месту. Теперь он здесь нечасто бывает. Только на первом курсе бывал здесь постоянным гостем, таким же, как все, писал маслом скучные кувшины, да реалистичные гипсовые головы богов. Здесь была своя атмосфера жизни, реальных эмоций. Его пекусовство проходило тут, поэтому это место для дизайнера останется чем-то значимым, даже, если все воспоминания основаны на холодных войнах с Хван Хенджином с перерывами на маленькие перекусы на булочки в целлофане, сидя на грязных полах мастерских, прячась за мольбертами. Было круто. Осматриваясь по сторонам, Хан подмечает, что на стенах вдоль коридора развешаны работы новых пекусов, не имевшие своего оригинального стиля или глубины. Но ничего, у них есть еще время показать себя. «Раньше пекусы были более талантливы», — закатывает глаза Хан, думая о своих годах. Что здесь делает дизайнер? Почему не в своем компьютерном классе с кофейным автоматом. Хан из факультета дизайна и после первого года обучения перестал делать что-то руками, полностью переходя в цифровой вид искусства. Руки перестали пачкаться, но все также болели и затекали только теперь от мышки, стилуса и одного положения пальцев на горячей кнопке удаления. Даже спина и попа болели также, несмотря на ортопедические игровые стулья для правильной осанке и остальных приблуд. Всё осталось таким же, как будто он и дальше сидит на неудобных деревянных табуретках, скрючившись в три погибели. Хан ощущает себя, как будто вернулся из столицы в родную деревню, где его встретят очень презренно и очень заинтересовано. Ну, как там столица? У нас всё равно лучше? Но Хан надеется, что никаких открытых манер не понабрал, а остался таким же простым деревенским парнем. Без смазливости и дорогих шуб. Он ее, на всякий случай, оставил во втором корпусе. С собой он несет кейс, который предназначен для пленэров, со старым маслом и кистями. Готов написать натюрморт для своего портфолио во Францию. Распахнув раздвижную дверь в ту мастерскую, где часто бывал, он кланяется всем, кто обращает на него внимание и ищет место, где бы разложиться. Плотный воздух перемешанный с маслом, клеем и кофе, настолько был родным, что на душе становится только теплее, ну, и голову немного ведет от непривычки. Как же тут люди весь день сидят? А вот так, привыкают. Сам Хан таким же был, но уже теряет хватку. Мольберты были, как горы и на удивлении, студентов было не так много. Походу сейчас здесь проходили пары старших курсов. Кто-то его узнал и окликнул, спрашивая, как дела и какими судьбами. Хан улыбается в ответ и с приподнятым настроением отвечает старому знакомому. А это значит, где-то здесь, должен быть и тот самый Хван Хенджин. И находит того в углу мастерской. Кидает сумку рядом, на пол. — О, ты тоже тут, — издевается Хан. Конечно же этот художник тут, а где ему еще быть. Последнее время постоянно пропускает дружеские обеды, тут-то он постоянно и сидит, в нажитой мастерской. Хенджин что-то разрисовывает в большом скетчбуке, нависая над ним, и сидит за мольбертом с большим пустым холстом, вчера он его сам мастерил, и сколотил для него подрамник. Художник только неохотно приподнимает глаза и сразу опускает, но, когда до него дошло, что что-то поменялось и стало не типичным, то уже задирает голову, полностью видя этого яркого дизайнера в своих любимых огромных тряпках. — А ты чего тут? — удивляется Хенджин, приподнимая бровь. — Мне надо запилить кое-что для портфолио, — разъясняет о своем присутствии и готовит себе место на ближайшие шесть часов. За Хваном поддевает табуретку из их общей горки. И ставит на одной линии с Хенджином, но держа расстояние. — А ты чего калякаешь? — Так непривычно тебя здесь видеть, — игнорирует Хенджин вопрос дизайнера. — Ха! — забавляет это Хана и идет добывать себе мольберт. Пока настраивал себе это деревянное устройство, заглянул в скетчбук художника. Там были абстрактные линии, которые сразу не разберешь, но если присмотреться, то они вырисовывают силуэт человека. Быстрые не детализированные наброски, но, оглядев мастерскую никакого натурщика не было. — Ну так че? — напоминает Хан. — М, — устало задумывается Хван. — Препод поручил мне задание — написать картину, чтобы украсить главную лестницу, — рассказывает, рисуя каракули в углу листа, пихая свои последние мысли туда. — Фу, жесть. — Ага, — соглашается с выдохом, — но мне он обещал пару долгов закрыть. Но, а картина то большая, я б лучше домашку поделал. — Согласен. Соболезную, — поддерживает и понимает, как никто другой. — Идеи есть? — уже успел закрепить лист, который не сильно профессионально притащил сюда, а именно скрутив его в трубочку. За такое пекус-Хан убил бы. Но настоящему Хану было неудобно тащить огромную папку ради одного листка. Так что, скрипя зубами, принес его так. Хенджин затихает. Хан оглядывается на него. Тот листал скетчбук с недавними набросками. У всех был один концепт — значит идея была — это был человек, а в руках он что-то держал. Наброски отличались только его разными позами и уровнем детализации. Осталось только выбрать — это является самым сложным. Подняв глаза выше, Хан замечает серьезный и грустный вид Хенджина. Устал бедолага. Сегодня его опять не было на обеде. Но Хан не лезет, не его дело, это, во-первых, а, во-вторых, он может понять того. Когда есть сомнения — совсем не до еды. А когда много ответственности, то вообще даже и не до сна. Такая огромная картина на очень проходящей местности — это большой стресс для художника, даже, если на первый взгляд Хенджин ощущается профессионалом, уверенным в себе и пофигистичным. Всё на самом деле не так. Об этом знает даже Хан Джисон — враждующий с Хван Хенджином. Хан отворачивается от него, переставая ему мешать, а сам анализирует натюрморт, что находится ближе к нему, в голове рисуя схему нахождения предметов, акценты, главенство и всё-всё, чем болеют художники. — У тебя было такое... — неожиданно раздается сбоку Хана. Тот не веря такому повороту событий, застывает на вазочке с фруктами. А Хенджин говорит неуверенно, растирая пальцем грифель на наброске, — что пытаешься убежать и забыться, но, когда на воле обжигаешься и тебя чуть не сжирают с костями, ты возвращаешься туда откуда бежал и прижимаешься к боку сильнее... Хан тихо выдыхает. Ох. И медленно поворачивается к Хвану, а тот даже на него не смотрит, не ждет ответа или реакции, он просто сказал в слух то, что душило всё это время. Хан решил помолчать вместе с ним, разделяя его душевные переживания. О ком, о чем говорит этот Хван никогда ничего не понятно. Сегодня тот был укутан в толстовку с водолазкой, а волосы не были собраны, а значит сильно скован и спрятан. Раньше, если тот и носил теплые кофты, то в мастерских он всегда их снимал или закатывал рукава, завязывал волосы, в мастерской всегда для него было жарко, но сейчас кажется, что слишком холодно, даже самому Хану казалось неуютно холодно в три слоя одежды. Достав карандаш, который был заточен еще в пекусовские времена и больше никогда не брался, он начинает делать набросок того натюрморта. Так непривычно чувствовать текстуру бумаги, что рука дрожит и негодует, а двойное прикосновение двумя пальцами к бумаги почему-то не возвращает действие обратно, за что дизайнер пораженно вздыхает. Будет с этим очень трудно.

***

Бубня себе под нос, топает по коридору общежития. Чана угнетает то, что Чонин не читает его сообщения и даже не заходит в сеть, и звонок тоже был успешно проигнорирован. Но его зловещий план приподнимает настроение и злобно ухмыляется себе. От еды тот точно не откажется, и то, что старший заявится к нему на порог. Тут он не имеет права не впустить к себе. Почему же его лисенок так резок с ним? И так закрыт? После приезда из дома с Чонином точно что-то произошло. Но Чан серьезно настроен на то, чтобы это узнать. Любой ценой. В пакете лежат две банки пива, этого будет мало, для того, чтобы младший раскрепостился, но это хороший толчок для ходьбы за добавкой. Так уж и быть Чан на это готов. И готов даже потратить всю ночь, но он точно узнает все, что утаивает от него этот хитрый младшенький. Костяшки стучат о дверь. Ждет. Но за дверью точно ничего не поменялось. Стучит еще, громче. Нет ответа. Он знает расписание медика, он точно должен быть уже в общаге. — Чонин-а! — стучит. Ноль реакции. «Как хотите», — думает Чан, жмет плечами. И набирает чужой код от двери. Он серьезно настроен. Чан так хочет услышать, увидеть, почувствовать Чонина. Без этого мальчишки, который не находит его во всяких углах Академии, жизнь ни яркая и ни мягкая. Он очень скучает. Дверь пиликает и дает проход для Чана. В ванне-комнате точно кто-то был. Разувается, оставляя обувь к другим сороконожкам, как любил называть большое количество обуви. В прихожей столько расставлено обуви, что такое ощущение, что здесь жесткая вписка, но, так тихо, слышно только воду в ванной. А в комнате никого нет. Только неубранная постель, бардак на столе и пустые контейнеры из доставки еды. Ставит свой пакет возле стола и направляется к закрытой двери. Да, он настроен решительно. Хотя, почему он так уверен, что в комнате находится Чонин, а не его сосед, вдруг он вообще помешает сейчас малознакомому человеку. Но у Чана сегодня хорошая чуйка, он точно уверен, что в комнате его замечательный друг Ян Чонинка. И его присутствие здесь подкрепляет телефон с наклейкой Эдди на чехле. — Чонина-а! — высоко тянет он и постукивает по двери пальцами. По ту сторону можно понять, что Чонин испугался и что-то уронил, как всегда. — Хей, я зайду? Надо поговорить. Он без капли смущения, заглядывает в комнату, просовывая голову в щель, и улыбается, когда видит здорового и живого Чонина, что стоит возле раковины и умывается. — Хен! — возмущается он. — Ты нормальный? Напугал... Чан хихикает, прикрывая глаза, и раскрывает дверь шире, чтобы пройти во внутрь к младшенькому. — Конечно, нет, я сошел с ума из-за того, что ты мне не отвечаешь, — вальяжно пристроился рядом и рассматривает мраморную столешницу с баночками. — А чего это ты мне не отвечал, а? — хватает за худое плечо и трясет его, выпытывая ответ, да еще и свой большой нос тычет, пытаясь прикоснуться к Чонину, но тот сжимается и хочет вывернуться из объятий. Чан всё же отпускает мальца и оглядывает его, расставив руки в боки: — Ну, так что, как ты это все объяснишь? Еще и на обеды не являлся, какой ужас! Молодой человек, вы бунтуете?! — наиграно возмущается он, все также не отставая от него, успевает щипать и щекотать. Хотелось так прижаться. И не отпускать, чтобы не убежал лисенок в лес. Побудь со мной хотя бы вечность. А Чонин так отстранён, его лицо мокрое, капли стекают к подбородку и капают на футболку, прядки приклеены ко лбу и свисают сосульками. Он так неаккуратен. — Чан-хен, я умываюсь, — бубнит под нос, хмуря брови. И хватает из стаканчика желтую щетку, чтобы потом пихнуть в рот с зубной пастой и осуждающе посмотреть на нежданного гостя. — Делай свои дела, — понимающе кивает, но понимает по своему и обнимает со спины, укладывая подбородок на плечо к Чонину, и расслабленно прикрывает глаза, ощущая запах ментола. Такой мягкий, сонный-сонный, и уже такой недовольный, это еще каких лимонов тот наелся перед приходом Чана. Распределив пасту по рту, он бурчит: — Отстань. Ты чего приклеился? — хватает его за руку, что крепко держит его тощий живот, и пытается отодрать, но только соскальзывает с них мокрыми и холодными руками. — Ты перестал приходить к моим ночлегам и гладить, — теперь он смотрит на него через зеркало. — Что-то случилось? Шепот раздался в ухе и холодные руки окончательно отказались от войны. Чонин продолжает чистить зубы, а Чан подождет. Ему некуда спешить. Есть куда спешить, но это подождет. Чонин не выдерживает этого взгляда и выплевывает, успевает толкнуть в плечо. Чан его отпускает. — Чем ты был так занят? — Учился. Чан вскинул брови. — Я знал, что Сынмин плохо на тебя влияет... Чонин молчит — полощет рот. Старший наводит порядок на столешнице, и запрыгивает на нее, чтобы видеть лицо Чонина в живую, в реальном времени, а не в отражении зеркала. — Чего это так на тебя напало? — качает ножками. — Просто. — Просто — даже мухи не женятся! — Хм, — ухмыляется он, забавляясь таким высказыванием. — Тебе что-то сказали родители? Вода остановилась, ее резко выключил Чонин, и смотрел на последние утекающие капли в слив. Он глотал слюни ментоловые, прикусывая губу. Он застыл вместе с водой в кране. — Так я прав? — шепот тревожит мутную атмосферу, что натягивалась в маленьких закрытых квадратах комнатки. И даже, если в Чонине были отголоски радости и доброго настроения после появления Чана, то сейчас это все угасло в нем, также, как лампочка в туалете. А здесь кафель отдавал бледной болезнью. Щетку звонко кидают в кружку. — Давай поговорим, Чонин, тебе станет легче, — обратно кладет ладонь на его плечо. — Я никому не расскажу. Даже плитка не слышит, о чем они там шепчутся. Чонин отворачивается прячась от Чана. Да только его все равно видно. А горькость чувствуется. Тот тяжело вздыхает. — Говори быстрее, а то я сейчас такое себе понапридумываю. — Я не хочу быть врачом. С выдохом шепчет, задыхаясь в конце слов, и резко глотает воздух, как будто тонул всё это время, а сейчас вынырнул. Эта фраза колет своей пережитой болью. — Я хочу уйти... Все тише и тише. Уже Чан не разбирает, что тот говорит, что уж там плитка. Он видит искажённые губы, когда лицо, наконец-то, к нему поворачивается. Брови старшего приподнимаются вверх, перенимая настроение этого места, он не в праве сейчас что-то говорить. В ближайшее никогда, пока вся боль Чонина не утечет словами в слив. Он плачет беззвучно и сухо, сжимая губы и глаза. Прячет лицо в ладони. — Родители ругают меня, считая позором семьи, — характерные всхлипы слышны. — Мой младший брат лучше меня, а старшего никогда не догнать. Я должен учиться. Но меня душит медицина! Меня душит семейная традиция! Шепота здесь больше нет. Он резко срывает ладони с лица, успевая поцарапать лицо, причинить себе боль, удивительно, что не выкалывает глаза, и опирается ими на край раковины. Слезы стекают по впалым щекам. В ресницах запутываются капли. Его вывели из себя еще давно, и до сих пор он не может выплакать всё, что его тревожит, что его ранит. Поэтому он прятался в комнате, чтобы привести себя в прежний вид, вернуть того самого жизнерадостного Чонина, наслаждающегося жизнью. — У меня есть успехи, меня ценят за них. Но это всего лишь моё я. Я играю по их правилам, чтобы получить признание. Это ненастоящий я. Его руки дрожат, а губы резкими порциями глотают воздух. Он не поднимает глаза на Чана и на себя в зеркале. Ему стыдно перед ими двумя. Чтобы остановить тремор рук, он берет свою умывалку для лица, сжимает ее и наносит на себя, как будто всё нормально, всё обычно. Его просто побеспокоили во время обычного повседневного умывания. Чан не может больше молчать, этот монолог Чонина пронизан острыми углами, совсем не похож на тот самый в столовой. В том его никто не перебивал, а здесь Чан хочет встрять, расшатать всё, что осталось висеть на ниточке. Это всё больше не должно находится в Чонине, причиняя боль. — Твое истинное «я» всё время плачет? — его голос хрипит. — Да, но я счастлив, — говорит то, что себе напоминает изо дня в день, из раза в раз, из часу в час. Умывалку распределил по всему лицу, разглаживая, заставляя ее вспениться — гладит, как бы себя успокаивая. — Я счастлив? — повторяет Чан. — Я счастлив. — Я счастлив? Он надавливает, но и сам не понимает, почему Чонин так решил. Как можно быть счастливым, когда занимаешься нелюбимым делом, и, когда за тебя давно всё решили? Он пристально следит за его лицом, хотя за облаком, потому что пена спрятала лицо Чонина — за место маски, стекает по подбородку, хватает волосы, течет по рукам. — Нет, это не счастье! Это не я! Это ненастоящий я! Он трет сильно и быстро свое лицо, не разбираясь ни в чем. Пытаясь содрать маску на себе или счесать-разорвать себя настоящего, у которого есть чувства, есть желания. Наклоняется к крану, чтобы вода его полностью утопила. Чан спрыгивает со столешницы и хватает Чонина за руки, тянет на себя, становясь тоже мокрым от удара длинных мокрых волос младшего. Одной рукой обхватил сразу двое запястья, а второй смывал остальную пену. Вода была везде, стекала по локтям, по футболке, намачивала пальчики ног. Чонин громко дышал, фокусировал взгляд на старшего. Хотелось так громко материться, но испуганный стук сердца только сжимает язык зубами, как бы не наболтать чего лишнего. С крючка хватает большое полотенце в цветочек и накрывает им голову младшего, предотвращает пожар, сжимает и прислоняет к своей груди, крепко обнимая, чтобы теперь его руки не дрожали. Но дрожит его грудь, а там и сердце. И дрожит Чонин, он похныкивает на плече старшего в полотенце и хватается за футболку, тоже ее намачивая мокрыми руками. Они стоят так какое-то время, пока Чан не перебрал в голове все маты, которые только знал, и пока комочек не успокоился. Сглатывает и приподнимает чужую голову, взъерошивая полотенце. И приподнимает его с челкой, открывая заплаканное лицо, опухшие глаза и глазные яблоки красные и замыленные, даже носик покраснел с губами. Такое родное, любимое и до безумия красивое, даже с этими красными полосками от ногтей, но они быстро пройдут, если не начнут кровить. — Ты знаешь, что для меня ты всегда будешь лучше всех, — возвращает комнату из полного хауса обратно в умиротворённый шепот, в колыбельку. Грустные пары глаз находят друг друга и пытаются друг в друге забыться и укрыться. Чан держит щеки с полотенцем, пока Чонин быстро моргает, чтобы не заплакать снова. — Я понимаю, что родители — это важно. Что не слушать их — ты не можешь. Они просто не знают других профессий. Они боятся, что ты не станешь успешным, выбрав себе путь сам. Они прорыли себе дорогу сами и теперь тебе осталось отучиться, а дальше они сделают всё сами. Дадут место работы, и будешь рубить там деньги. Найдешь себе кого-нибудь в этой же сфере и продолжишь род. Вот так они думают, — Чан грустно улыбается, пытаясь поймать потерянный взгляд Чонина, и приободрить его. — Мне учиться 11 лет. 11 лет! — пораженно шепчет Чонин, раскрывая глаза, не веря этому долгому факту. — Я врасту в эту Академию. — Ха! Как твой брат, — забавится Чан. Портрет старшего брата и правда врос в золотую рамку в холле, но это только потому, что он был отличным учеником, гордостью Академии. А Чонин, если и врастет, то только в колонну за Академией возле сада, там и умрет, зарастая плесенью. — Почему я такой дефектный? — Ты уникальный. На губах так сладко произносятся слова, что Чонин млеет от их теплоты. Только сейчас отпуская свои темные мысли, он замечает, что они до безумия близко с Чаном. Что до сих пор Чан держит его лицо с этим глупым полотенцем, капли с волос стекают по спине, а прядки старшего тоже слегка мокрые. В раковине осталась пузыриться пена, некоторые баночки лежат на полу, их успел подхватить Чан, когда вылетал со столешницы. — Пойдем, — шепчет вновь, смачивая полотенцем волосы, и тянет к выходу. Тихими шагами проходят в комнату, она в полумраке, не так, как это было в яркой ванной-комнате. Здесь не горел свет, а шторы были плотные и не давали свету пройти и побеспокоить депрессивный бардак. Чан подцепляет шкаф и выуживает оттуда первую попавшуюся футболку и вкладывает в руки Чонина, чтобы он сменил мокрую тряпку на себе. — Когда вернется Бомгю? — Вроде должен вернуться к ночи, но я запутался во времени, — опечален Чонин и плюхается на кровать, подправляет футболку, но полотенце не убирает, а только укутываясь в него. — Он на концерт уехал в Японию. Чан кивает и вспоминает о своем пакете: — Хочешь есть? — включает лампу на столе освещая всю комнату. — Нет. — Когда в последний раз ты ел? — тыкает пальцем в пустые контейнеры и чуть они все не скатываются со стола. Было принято решение вытащить всё содержимое пакета и туда выкинуть весь мусор со стола. — Утром. — Хорошо, что ел, я рад, — улыбается широко, показывая Чонину зубы и милые ямочки на щеках, всё это время шуршит у стола. Он очень рад тому, что Чонин тут не загнулся. Хоть и на часах сейчас шесть вечера, утро было давно. Да и контейнеров не так много за неделю, сколько они не виделись. Надеется, что он просто тут убирался или ел в обеденном зале. — Тебе надо поесть, будешь лапшу? — он вопросительно поворачивается к младшему, в ответ получает только качание головой. — Может булочку с сыром и ветчиной? — качание. — Я просто взял пиво. — Хе, — довольная усмешка, что характеризует старого-доброго Чонина. — Я и себе взял. — Воу! Какая честь пить с Чаном спустя столько лет. Несильно то много времени прошло с прошлогоднего упаси-господня дня рождения Хенджина. — Ну так что? Или... — он резко появляется возле Чонина на кровати и держит у лица, — ...сладость? — клубничный молочный коктейль в упаковке с героями мультиков. Чонин улыбается довольно. Чан очень хорошо его знает. Отбирает из чужих рук и распечатывает трубочку, рассматривая на обороте коробочки лабиринт с героями. — Но тебе все равно надо поесть, — шепчет возле лица. Ему кивают. И они остаются в тишине. Слегка неловкой. Немного затянутой. Чан находит свое развлечение в волосах Чонина, расчесывает пальцами мокрые пряди. И мягко улыбается, когда растерянные глаза Чонина натыкаются на глаза старшего, нервно пожевывает прозрачную трубочку. — Прости меня... за такой концерт... я... — Брось, Йенни. Тебе же стало легче? Кивок. — Ну вот, значит и мне стало легче. Он аккуратно обнимает своего донсена, кладя подбородок на плечо, где накинуто мокрое полотенце, а ладони на лопатки, где свисает мокрое полотенце. Так только прохладно, отрезвляет сознание, главное только не заболеть. — Давай полежим? Шепот в этой полутемной комнате становится родным. Что эти герои пытаются утаить от этих стен? — Поставь тогда на стол, пожалуйста. Забирая полупустую коробочку, Чан отрывается от Чонина и добирается до стола, который приставлен близко к кровати, но перед тем, как поставить, отпивает содержимое. — М-м! Как вкусно! — восторженно шепчет и выключает лампу. Пока Чонин пытался найти удобное положение, подправляя подушку, поглядывал на Чана, но этот жест показался ему таким смущающим. Он не маленькая школьница, не будет думать об этом, как о поцелуе, о котором так сильно грезит в последнее время. Он постарается об этом не думать. Все же они укладываются, приобнимая друг друга. Они часто так лежали, отдыхая от тяжелого дня. Но, как только чувства друг к другу начали усиливаться, без тревожности они не могли спокойно лежать. Чонин удивительный и Чан не устанет это повторять, потому что в скольких комнатах их общаги он не был, где у всех планировка одна и та же, но только один Чонин спит головой к двери, его подушка находится на другой части кровати. Его сосед Бомгю спит как все — головой к окну. Возможно, это объясняется тем, что Чонин не хочет видеть темный выход, когда засыпает. Это очень мило. Чан ближе жмется к нему. — Хорошо, а если не медицина, тогда куда? — резко задает вопрос, утыкаясь носом в мокрые волосы. Мокрое полотенце упало на пол. — Я не знаю... — Ты же хорошо рисуешь. — Я не хочу быть, как Хан и Хенджин, у одного со зрением проблема, у другого со спиной и с жопой проблема, — ворчит. — У Хана тоже с жопой проблема, — смеется Чан. — Когда с Минхо проблема, тогда и с жопой проблема. Оба смеются. Разбавляя шепотную обстановку. — Я могу и дальше играть роль студента медика, но я не готов тратить на это столько время. Это всё очень интересно, особенно, когда появился пекус, — признался Чонин. — Мне нравится его пугать и смотреть на реакцию. И доставать его. — А ты до этого ни с кем не общался из группы? — Они все зубрилы. — Сынмин тоже зубрила... — Но он не высокомерный зубрила, хотя он из факультета стоматологии, а там только чсвешные суки. Но пекус не такой что ли, — он задумывается. — Да он просто в моей группе не учится, вот и всё, а так бы давно мне жопу разорвал, я же списываю постоянно. Чан вздыхает, но улыбается: — Попроси у него помощи с предметами. Чонин замолкает и отворачивается. — Ну чего ты? — заглядывает тому в лицо, прижимая к постели. — Стесняешься у него помощи просить? — У него самого дел полно. — А он говорил, что это у тебе загруженности больше, чем у него. — Бред, — закатывает глаза, даже так видно, как глазные яблоки блеснули в темноте. — Да я старше его. Теперь Чан закатывает глаза на опять эту принципиальность: — Мой лисенок просто не умеет просить о помощи? Ты такой милашка. И опять ластится к нему, завязывая небольшой поединок, всё носом пытается хоть куда-нибудь залезть. Щекочет за талию, а Чонин пытается спастись, прижимаясь сильнее к своему плечу, чтобы закрыть шею и ручками упирается о грудь нападающего. Утопают тихую комнату внезапным смехом и просьбами прекратить нечестное нападение, но на самом деле ему так нравится. Все эти игры. Случайные прикосновения. И внимание. Но крепость недостаточно была прочной, что шея всё же открылась для Чана и он резко прижался к ней, щекоча горячим воздухом, и последовал характерный звонкий стон на всю комнату. Но старший все так же смеется, как и до этого, делая вид, что это его никак не взбудоражило и он вообще ничего не заметил. Прекратил терроризировать донсена. — В общем, попробуй попросить Сынмина о помощи, я уверен, он тебе поможет. Просить помощи — это не стыдно. Стыдно — это сейчас Чонину. Но его красное лицо не видно. Да и Чан на это никак не отреагировал, значит не услышал. Оба тяжело дышат от резкой активности. Они, как игривые зверушки на поляне среди полевых цветов под ярким солнышком, они могли покатиться по холму и не заметить это. Но в реальности они могли только скатится с кровати и очень хорошо это ощутить, встретись не с мягкой травой, а с твердым полом без ковра. Но после они замолкают. Наслаждаясь теплом, мягкой кожей и сладковатым запахом. Так больше не может продолжаться. Они не могут понять, в каких находятся отношениях. О чем думает Чонин? А о чем думает Чан? Что для них уже считается перебором, переход через границу? Для Чана это уже издевательство, от которого чешутся коленки. Он хочет быть честным и, наконец-то, поговорить, не делая вид, что этого нет. — Йенни. — М? Чан поднимается, опираясь на локоть, чтобы видеть лицо, хоть и общие черты, так как находятся в темноте, но, к которой привыкли. — Может я сейчас всё испорчу, но... — гладит по плечу. — Я так сильно хочу тебя поцеловать, — шепот граничивший с беззвучием и с чувством отчаяния и желания. — Что? — он не мог такое услышать. Здесь слишком темно, ему ничего не слышно. — Мне кажется или мы друг друга специально держим на расстоянии из-за своих страхов, — он находит чужую руку, чтобы было больше понимания между ними. — Я думаю, я слишком много беру ответственности и люблю контролировать абсолютно всё, тебе не нужен такой человек, тебе нужен кто-то такой же свободный и беззаботный, который не будет ограничивать тебя в твоей юности. Чего ты боишься? — Хен... ты... Его перебивают, хотят услышать ответ, как можно скорее: — Чего ты боишься? Ты же тоже меня отталкиваешь. Чонин вздыхает, не думал он, что когда-то этот разговор настанет. Хотя этот разговор так им нужен, что сводит зубы от долгожданного появления. Как сладость в виде вознаграждения после стольких страданий. — Я боюсь, что ты скоро выпускаешься, тебе некогда думать о глупом мальчишке вроде меня. И я не должен обязывать тебя в чем-то, ты должен идти так, как планировал, так, как хотел всю жизнь, я не хочу быть обузой. Тебе нужен сильный и сформированный человек, который хоть как-то реализовался, и это точно не я. — Йенни, у тебя всё впереди... ты мне нравишься любым... — А мне нужен только ты! Шепот. Шепот. Везде возглавляет шепот. — Кто меня будет поддерживать правильными и мудрыми словами, как сегодня, и как всегда и было? Пекус что ли? — Ну, фактически он тоже старше... — Заткнись. Руки завязываются за шею Чана и младший тянет на себя, чтобы, наконец-то, добраться до этих губ. Поцеловать так сильно, говоря без слов о чувствах в маленьком сердце лисенка, о желании этого момента в разных уголках Академии. Пальцы скользят в кудрявые волосы, губы горячо прижимаются, не зная меры, не видя границ. Слюна смягчает сухие потрескавшиеся губы от волнения, придавая больше будораживающих звуков — причмокиваний. Делая короткие паузы, не уходя далеко, а прикасаясь носами, обжигая тяжелым дыханием со вкусом молочной клубники, и вновь возобновляя поцелуй. — Нам надо остановиться, — еле заканчивая их общую слабость, Чан приподнимается, заглядывая Чонину в глаза, видя даже в привыкшей темноте, насколько они расслаблены и преданы. — Да, — шепчет Чонин с трепетным выдохом. На губах всё еще вкус клубники. — Чонин, на твои сомнения я отвечу своими сомнениями, — поддерживает тихую атмосферу удивленной комнаты. — Я уже не так сильно уверен в полицейской Академии... Опускает нос, ощущая груз, когда произносит эти слова в слух, до этого игнорируя мысли, не слушая себя и свои желания. Сейчас всё предельно понятно с желаниями — он хочет продолжить целовать младшего и никуда его не отпускать, но сдерживает себя и ложится на спину, теснясь у стенки. Младший сразу приподнимается от таких пораженных новостей, освобождая место. Пораженные, как в плане того, что Чан больше не видит смысла в полицейской Академии, и как, то, что Чан что-то говорит про себя. Делится своими мыслями, что скопились у него на душе, младшему. Момент очень редкий и очень интимный. — Что? Как так? — опирается на локоть, теперь уже он нависает над Чаном, не планируя его терять в темноте. — Да вот, четыре года дали мне понять, что не лежит у меня душа, и пока я не начал убивать себя ещё и в полицейской Академии, забывая, о том, кто я на самом деле, я бы приостановился, хотя бы взял год на подумать, — еле собирая слова, впервые думая о себе. Впервые говоря на эту тему, но улыбается. — Мне также, как и тебе, привыклось это дело, но не мое, не приносит мне полное удовлетворение жизни. Чонин тоже задумался, оглаживая брови старшего, а тот ластится к его руке. — А если не полиция, тогда куда? — передразнивает когда-то заданный вопрос от Чана. Чан задумывается. — Я тоже не знаю. Как карта ляжет. — Будем оба на подсосе у Чанбина-хена? Уже заспанная комната вздрагивает от их смеха. — Именно. И опять резко становится тихо. Они поглаживают друг друга медленно с блёстками в глазах. Чонин накручивает на палец кудряшки Чана. Наконец-то, спокойствие в его сердце, только трепет, что приятно ощущается. — Хен, ты мне тоже очень нравишься, — наклоняется к нему, чтобы возобновить их долгожданную ласку, которую могут друг другу подарить. Эта комната для тихих разговорах и для громких поцелуев.