Оксюморон

В одном из вечеров Сеула была затянутая погода. Солнце уходило раньше в осенние дни, а плакать хотелось больше. И вот по карнизам зазвенели капли дождя, привлекая к себе внимание. В одном из окон общежития Академии Оксюморона стояла медленная атмосфера. Каждый занимался своим очень важным делом. Заполняя тишину тихим дыханием и шелестом страниц. Художник, чьим дело было — это довести работу до ума, сидел в наушниках, заполняя для себя свою же тишину. Не давая и повода мыслям заполнить тихую голову. Но даже через музыку слышит стук, отвлекаясь на него. По окну начали стекать капли, снял наушники, чтобы полностью услышать погоду. Он повернул голову одновременно вместе со своим соседом медиком, который уже битый час мурлычет себе под нос названия костей на латинском языке. Они несколько секунд смотрят в окно, на затянутые тучи и на плачущие стёкла. Давая себе отдохнуть: медик — голове, художник — рукам. Хенджин не сдерживается и встает со стула облокачивается на подоконник, чтобы открыть окно нараспашку. — Эй, ты чего делаешь? — проворчал Сынмин. — Цветок замерзнет! Очень неожиданно, но в этой комнате не так давно появился новый житель, который, на первый взгляд, был несильно привередливый, но сейчас доставляет некие трудности. Странное растение в горшочке уместилось на пустом подоконнике — с него убрали все вещи, которые не уходили отсюда года три, и, как только всё опустело, решили это отменить покупкой новой жизни. Как говорит Сынмин, что ничего он не покупал, а приезжала сестра и от мамы привезла для пересадки растение, чем он тут и занимался неделю назад, копаясь в земле. Хенджин подхватывает коричневый горшок и вкладывает в руки Сынмину, а тот хмурится, показывая свое недовольство — оскорбленным фырканьем. Взглянув на него, Хенджин вздыхает и открывает окно, быстрее вдыхая влажный вкусный воздух, а холодный ветер бьется об лицо. Оказывается у них в комнате слегка душновато. Но сейчас так хорошо. Запах мокрого асфальта и влажной земли придает наслаждение и новые силы. Взбодрившись, он закрывает окно, и поворачивается к Сынмину, вытянув руки, чтобы забрать цветок. — Это всё, что тебе нужно было? — удивляется Сынмин, но отдает горшок обратно. — Да, — внезапно улыбается тот. Ему отвечают сдержанной улыбкой: — Вкусно? — Очень! А ты плохо относишься к дождю? Сынмин опять смотрит в окно, пожимая плечами: — Нет, если он только не идет, не переставая, сутки, тогда можно прощаться с огородом и садом. Одни проблемы, — опять пожимает плечами. Маленькие синяки под глазами добавляли шарм в этой уставшей бледной комнате. Жадно рассматривает лицо соседа, выхватывая мягкий образ. — Так я не пойму, ты из деревни? — Нет, я жил загородом, — закатывает глаза, и на стуле прокручивается обратно на свое место, завершая их диалог. Хенджину не хватило тех 30 секунд с открытым окном. Но раз два цветочка могли замерзнуть, он не стал оставлять окно открытым, как это делал раньше, даже в зимнее время, когда жил один. Но постояв несколько секунд у окна, слушая нетерпеливый стук по карнизу, который так и спрашивал: «а Хенджин выйдет погулять?», он придумывает, что он может сделать. Накинуть на себя старую кофту и уйти курить. Ночная беседка во время ливня — прекрасное место для раздумий. Теперь его больше душит в этой комнате из-за чистого Сынмина. Его мокрые прядки приклеились к вискам и лезли в глаза, открывая вид на лоб. Всё же и правда цветок мог замерзнуть.

***

В зоне отдыха на втором этаже второго корпуса тихо. Идут пары, а эти нелегалы сидят и трапезничают. — Пекус, а что это у тебя? Сэндвич? — удивляется Чонин, отпуская трубочку сока, что коробочка издает хлюпанье. Сынмин щурится на него, а потом на сэндвич, считая Чонина уже полностью отбившимся от этой жизни. Естественно, у него в руках половинка сэндвича, а на что это еще похоже — на кошелек? Вон зелень торчит — хороший кошелек. — Ну да... Чан выглядывает из ноутбука, смотря любопытно, и застывает, аккуратно переглядывается с Чонином. — М-м... — неуверенно, но пытается подобрать слова, — а это не сэндвич сделанный Хенджином? Сынмин разворачивает пленку и поднимает голову, чтобы похлопать глазками: — Ну... да, — и делает первый укус, хрустя овощами и поджаренными тостами. Чонин с Чаном опять переглядываются. — А как так получилось, что он у тебя? — аккуратно спрашивает Чан. — А не боишься, что он отравлен?! — ужасается Чонин. Сынмин смеется. Насчет того, что он отравлен уже несколько раз думал, но это даже будет хорошо, ведь пекус не хочет учить галиматью с тетрадки для опроса по гистологии, поэтому он будет только благодарным, если сейчас же свалиться на пол. Странное появление этого кусочка сэндвича произошла сегодня утром: Как обычно, спокойно собравшись, Сынмин отправился в Академию. Хенджина уже не было в комнате, когда он пропал и вообще приходил ли сегодня ночевать, Ким не ответит. Перепроверив вещи и глянув в зеркало, чтобы поправить челку и шарф, он выходит из комнаты, дверь пиликает — закрыта. Спокойно идет по коридору, где постелен ковролин, и стучит по лестнице, проверяя на телефоне время. Добравшись до первого этажа, он проходит еще один коридор с сонными комнатами. И доходит до обеденной зоны, чтобы срезать путь, он, как и всегда, пройдет через кухню с залом. Здесь уже более оживленно и ярко. Пару студентов сидят за столами, тихо приходя в себя ото сна, жуя свой завтрак. Сынмин, как и всегда, пожелает приятного аппетита, а ему ответят с яркой улыбкой или простым кивком. — Пекус, стой! Его окликают у самой двери на выход из обеденной зоны. Обернувшись, он видит того самого утреннюю потеряшку — Хван Хенджина. Он выглядит так, как будто всё это время бежал за Сынмином. Но он бы такое услышал в пустом коридоре, где присутствует эхо. Он всё прекрасно слышал — за ним шла тишина. — Слушай, — чуть тише говорит Хван, — я чет задумался и случайно сделал чуть больше сэндвичей, чем могу съесть, не хочу, чтобы он испортился, возьми, а, — и протягивает ему запечатанный в пищевую пленку половину сэндвича разрезанный треугольником. Даже можно сказать грубо пихает, чтобы его точно взяли, не давая выбора. А Сынмин смотрит то на сэндвич, то на Хенджина. Здесь было что-то нечисто. — Всё, иди, — бурчит Хван, распахивает дверь и толкает того в плечо, удаляя из обеденной зоны, светя своим красным лицом. У него температура? Теперь он здесь, за столом в зоне отдыха второго корпуса на этаже факультетов медицинского, жует вкусный сэндвич и смотрит непонимающе на друзей. Хотя и сам понимает, что это они так переглядываются и приподнимают бровь, как могут — тоже ничего не понимают. Есть в этой истории две странные вещи. Первое, как это так, Хван Хенджин не смог бы доесть сэндвич? И второе, Хван Хенджин рано проснулся, чтобы сделать для себя обед? На все эти вопросы Сынмин отвечает — наклоном головы в бок и пожиманием плеч. Задумывается, но только до еще одного кусочка очень вкусного сэндвича, так и тает во рту. — Как он там хоть? — задает вопрос Чан. — Ты его чаще видишь, чем мы, — его лицо приобретает тоскливый окрас. — Да ни че, чет ходит, чет делает, — пожимает плечами, — а! — резко о чем-то вспомнил и друзья пугаются от резкости. — Он же за собой раковину теперь убирает! — поражен очень сильно. — Я вообще в ахуе. Если даже Сынмин матерится, то это и правда была серьёзная проблема для него. — С гистой помогает... Чонин ухмыляется: — Всё же заставил его батрачить, — улыбается широко, глаз не видно, — молодец, пекус, горжусь! — он хватает его за плечо, для того, чтобы добраться до него, приходится лечь на стол. — И сколько ему платишь? Сынмин молчит, жует, и проглатывает: — Нисколько... — ЧТО?! — выкрикивают оба парня, хлопая ладонями по столу, наклоняя корпус вперед, для Сынмина они выглядели, как настоящие скримеры. Их эта новость сильно шокировала так, что слюнями давятся, так, что глаза лопаются, а от крика лопаются и стёкла. — Как это Хван-нажиться-на-всех-Хенджин рисует тебе в тетрадке за бесплатно?! — недоумевает Чан, вскидывая руки, вороша кудряшки. — Или... — что-то понял Чонин, — может ты нам что-то стесняешься говорить? Чан и Чонин оглядывают Сынмина, пока тот еще больше ничего не понимает и хмурит брови, заподозрив что-то неладное. Темная челка, густые брови, прищуренные глаза, прямой нос, ямочка над губой и сами губы. — Может ты ему оплачиваешь более интересным путём? — предполагает Чонин и наклоняется ближе к Сынмину, чтобы большим пальцем что-то стереть с уголка губ. — Что-то типо этого? — и показывает, что у него на пальце осталось что-то белое, предполагает пошлый подтекст, и слизывает это. — Блять, Чонин! — поражается Чан, но не сдерживает смех. — Так, понятно, я пошел, — он для проверки снова стирает губы от майонеза и собирает вещи. — Да стой ты, я же шучу, — смеется Чонин, пытаясь себя успокоить, — просто это правда странно, почему Хенджин с тебя денег не взял. Сынмин остановился, стоя у стола, и задумался: — Ну да, это действительно странно. Я поговорю с ним.

***

— О, слушай, сегодня у меня завал дел, так что всю ночь не буду спать, извиняюсь, если свет тебе мешает, — предупреждает Сынмин, сидя на кровати с ноутбуком, когда в комнату пришел Хенджин и упал на кровать напротив, тяжело выдыхая очередной пройденный день. — Ничего, я тоже сегодня не сплю, — устало смотрит на него своими серыми синяками. Последнее время сколько бы Сынмин не старался и постоянно делал домашнее задание — список дел у него выглядит так, как будто он хуй забил на учебу еще три года назад. Поэтому сжимая зубы до пыли, он снова жертвует сном, чтобы успеть написать реферат, только надеясь, что его хоть прочтут. Ему наскучила эта цикличность, даже в школе он и то отвлекался от уроков и позволял себе развлечься, переключиться на другие дела, на других людей. Да и в волейбол играл, это было намного лучше, чем сейчас постоянно сидеть и учиться. Но, как говорил Феликс: с волейболом покончено. Ночь была тихая, каждый занимался своим делом. Хенджин делал заказы на планшете, поэтому мог себе позволить лежать на кровати и ворочаться, ища удобное положение с планшетом. А Сынмин шумел клавиатурой своим клацаньем. Бывало и такое, что среди тихой ночной комнаты два взгляда находили друг друга, недолго задерживаясь, но всё же эти переглядывания были, что смущали Хенджина и он обратно возвращался к своей работе. Хван, понимая, что влюбился, не знает, что теперь со всем этим делать. Раньше было легче, влюбляясь во всяких искусствоведов, живописцев, реставраторов и много кого, кто хоть как-то связан с искусством и был заинтересован в самом Хенджине. Было проще ведь художник сразу находил общие точки с партнерами, а они же увлекались им и не стеснялись ухаживать. А прямо сейчас... О чем думает Сынмин? Об учебе, конечно же. Стоит чуть-чуть подождать. Не делать поспешные выводы. Прощупать почву. Не сдавать себя. Не дать понять, что что-то поменялось у него в голове, что делает он это крайне плохо. Горящее лицо стало чем-то обычным, а поведение неузнаваемым. Ночь была как обычно тревожной. Сынмин заснул позже Хенджина, что было плохим решением.

~

— Блять! Утро бодро встречает Сынмина, а особенно время на телефоне: 8:08. Он путается в одеяле, чуть не грохается на пол, и продолжает ворчать. Все его утренние ритуалы обрываются, он не знает за что взяться. По привычному плану сейчас не пойти, а импровизировать Сынмин не готов. Поэтому первое, что он может сделать — это убежать в ванну, громко хлопнуть дверью и несколько раз уронить что-то тяжелое в ванне, громко ругаясь. Хенджин от такого просыпается, сначала не понимает от чего и носом зарывается обратно в одеяло, но, когда он глянул на не заправленную кровать Сынмина, а одеяло потихоньку и шумно скатывалось на пол, Хван замирает, пытаясь прийти в себя. Всегда, когда он просыпается это ощущается, как будто его воскресили, не спрашивая разрешения. Поэтому он отворачивается к стенке, прячась в подушках, утепляясь одеялом, хотя оно никак и не скатывалось и никак не уходило от него ночью, но ступни ледяные, пытается их погреть и подремать еще чуть-чуть. Распахивается дверь из ванны-комнаты, открывая звуки на включенную воду в раковине, и оттуда выбегает Сынмин с щеткой во рту. Он продолжает чистить зубы одной рукой, а другой ищет учебники на сегодняшние пары, стопка тетрадей падает: — Да ты сука, — рычит сквозь пену. Хенджин жмурится от этого с утра пораньше балагана и мата, что решил посмотреть, что вообще тут происходит. Обернувшись, поднимая голову вверх, по звукам чистки зубов можно понять, что стоят в стороне стола Сынмина. И как только в легком полумраке из-за того, что в коридоре включен свет, где один из светильников точно всегда светит в хенджиново хлебало, он видит голую спину соседа, то сразу просыпается. Сонные глаза взбодрились, открываясь миру, а точнее всё для этой идеальной спины. Что здесь происходит? Глотает вязкую сонную слюну и боится показать свое существование, аккуратно пряча себя одеялом, оставляя только глаза. А он не так уж и плох для зубрилы... Кусает губы под одеялом, сжимает руки крепче, а когда-то ледяные ступни уже такими не являются. Сынмин швыряет сумку на кровать и обратно громко топает в ванну. Хенджин садится, на его голове произошел взрыв макаронной фабрики, по причине того, что уснул в и так ленивом хвостике, а так он стал вообще только одним словом, где-то в прядях запуталась резинка. Он прикрывает рот рукой и выдыхает. Помассировав виски, тянется к телефону на столе и смотрит время. 8:25 — Ох, ё... — удивленно вздыхает, но только потому, что Сынмин все еще здесь. А пары начинаются в тридцать минут. Хвану насрать с высокой колокольни, что он вообще опаздывает, потому что всем плевать на него, главное, чтоб картина была доделана. Картина. Странно заулыбался, вспомнив о картине и прикусил палец. — Хван! Ебтвою мать! — Ты че разматерился? — была надежда на то, что Сынмин уже одет, но нет. — А ты не собираешься в Академию? Весь пыл Хенджина закончился на том, как он повернулся к соседу, дальше только тишина в голове. Сынмин стоит перед ним в одних спортивных штанах, и всё. В руках полотенце, чтобы вытереть мокрые волосы. Мышцы двигаются под кожей, дразня и маня всё больше их рассматривать. Руки несильно накачены, умеренно здоровы, но чувствуются сильными. И вены, вены, вены припухлые видны на бледной коже. Он пытается запомнить каждую, выучить анатомию на нем за эти 10 секунд, как будто и не учил до этого с помощью книг. — Хван! Ты меня слышишь?! — и кидает в того мокрое полотенце. Это что за представление перед ним? Хенджин медленно стягивает с лица полотенце, запах Сынмина ощущается настолько ярко, что голову вскруживает от приятного покалывания в ноздрях. Но для приличия решает показать свое участие в этой жизни: — М? Сынмин вздыхает, уже давно переворачивая свой шкаф, чтобы отрыть давно неношеные вещи — а это худи. Пора бы их уже и достать, за окном осень. На планете под названием — Хенджин, слова доходят через полминуты, по сравнению с Землёй. — Не, я лучше дальше спать, — пытается сделать голос более естественным и расслабленным, но на деле чувствуется его дрожание. — А ты, пекус, учись. Вот уже перед ним Сынмин в милом сером худи, которое его образ просто сносит Хенджину лицо. И как ему быть, «в чем Сынмин лучше всего выглядит». Ему всё идет. Но мокрые волосы тревожно заявляли о себе. — Ты заболеешь. Сынмин дергает за завязки капюшона, и он сворачивается, оставляя только круглое лицо. Ничего с ним не поделать — с этой сладкой зефиркой. Укутавшись, он наспех приводит кровать в порядок, хотя просто небрежно расстелил одеяло, подхватывает сумку и закидывает через плечо, но тут останавливается тяжело дыша. — Может уже не ехать... — смотрит Сынмин в глаза Хенджина, очень измучено, — ...не, поеду. И срывается к выходу. В миг захлопывая дверь. Хенджин ложится обратно в постель, прячась в одеяле от смешанных чувств, что он испытал за эти пять минут. Он подумывает о том, что неплохо бы сегодня присоединиться к дружескому обеду, он так по всем соскучился и по столовской еде. Но еще он бы пошел, чтобы посмотреть на Сынмина в этом милейшем худи. Но сейчас у него есть дела и поважнее всякой Академии — утренние мальчишеские дела.

~

Их встречи так и останутся в ночной комнате, приобретая что-то новое и чуждое. В тот день Хенджин появился в столовой, где его встретили с аплодисментами, только до цветов не дошли. Все встали, чтобы поприветствовать великого гостя, кланялись, руки целовали, место наглаживали, чтобы сели туда с комфортом. Просили автограф, спрашивали, как дорога, как мать, как сын, как карета. На все приколы друзей Хенджин отмахивался рукой и смеялся. Ему собрали целый обед из кусочков своих подносов, то маленькую сосиску, то кимчи два ломтика, то жаренный пельмень, то чашечку бульона, то по одному кусочку нескольких видов фруктов — в том числе и было ненавистное яблоко, то недоеденный пуддинг. Всё это добро было собрано на нелепой салфетке, а в одни руки была выдана одна палочка, к пуддингу не прилагалась ложка. Друзья не переставали истерично смеяться, обожая над кем-то издеваться, особенно над Хенджином. Эту черту друзей художник принимал и сам часто участвовал в сумасшедших играх. Так они показывают свою любовь друг к другу и свои отбитые стороны. В такой шумной компании забыть о своих проблемах легко, здесь каждый, как один организм с одним на всех чувством. Просто чужие крики вытесняют все мысли из головы. И вот Хван забывает, кто он есть на самом деле, что его тревожило все эти дни, а картина, наконец-то, отпускает, как жена мужа, чтобы он пошел отдохнуть с друзьями, смотря футбол с пивом. Но всё же кое-кто поглядывает на него из капюшона, держа палочки у губ, завораживая только этим и серым худи. Единственный, кто ничего не подложил в импровизированную тарелку Хенджина. Потому что поднос уже был пуст, бедный медик из-за отсутствия завтрака был сильно голодным, что съел всё быстро. Из серого капюшона выглядывали пару прядок, которые не собирали из себя привыкшую прямую челку на глазах, что выглядело ново и более мило. Причина непослушных волос это то, что Сынмин не высушил и не уложил свою прическу, сегодня день наоборот. От осознания, что у того на голове полный бардак, так и хотелось сорвать этот капюшон, чтобы своими глазами всё увидеть и запомнить. Вплетая пальцы в игривые пряди. Сынмин недолго участвовал в переглядках, он еще раз усмехнулся устроенному карнавалу друзей. — Сегодня пекус выглядит не как обычно, этот пришел на обед, что происходит? — не выдерживает Хан из-за таких паранормальных явлений. — Всё же зима начнется в октябре? А потом что? Чанчоны начнут встречаться? — эмоционировал Хан, всё вскидывая руки в недоумениях и в предположениях. Чан и Чонин слишком сильно прочистили горло, погружая их стол в неловкое молчание, и переглядываются. Не каждый понял эту паузу, эту остановку времени. Хан приподнимает бровь, а потом приспускает очки, что цепочка болтается в разные стороны. Слишком уж растерянный взгляд у этих двоих, что сидят напротив него. Опять таки не такой, как обычно, сегодня всё верх дном. — Так, а я не понял... — осмелился Хан, набрав больше информации за эти тихие мгновения, — ...вы чего это, того? Тут весь стол размораживается и обращает внимание на их сладкую парочку. Мало чего видя, но Хану видно многое. Хотя нет, он только заметил покашливание, такое, когда ловят на чем-то. Смотрят застывшими глазами, полны замешательства, замерли, и по миллиметру, фантомно, отдалялись друг от друга, воздвигая между ними стену. Делают вид, что они здесь ни при чем. Не успели обговорить этот момент. Так наслаждались своим долгожданным, а потом и долгожданным обедом, что думали, что их друзьям как-то до балды до них, но вот теперь, каждый жаждет ответа, каждый заинтересован, потому что каждый чувствует смешанное настроение и поведение, что никогда не бывало здесь. Каждый и не знает, как пошевелиться, особенно Чан с Чонином. Опять глянув друг другу в глаза, поговорив на странной азбуке Морзе — морганием, приходят к выводу, что нужно просто выдохнуть и готовиться к крику. — Ну да. Мы вместе. Кто именно это сказал уже неважно, потому что долгожданный крик уже был выпущен без разбора ситуации. Все выпрыгнули со своих мест, чтобы кружиться вокруг новой пары, за которую болели крепко, и не думали, что шутливые подстебы смогут зародить сильные чувства — сильнее, чем чувства голода — хотя часто путают их. Во всей этой громкой потасовке не участвовал только Сынмин, тихонько сидел в уголке, посапывал в капюшон, и иногда поглядывал на друзей — комок разгрома, улыбался и покачивал головой. Хенджин был неменьше всех в шоке, обнимал Чонина за шею, ворошил волосы кулаком, и чуть ли не плакал, говоря о том, что он помнит Чонина еще совсем малышом. Хотя по существу, они все знакомы с Чонином полтора года. Для них он всё еще останется малышом — пекусом, на каком бы курсе он не был. Всё же не зря пришел он в столовую, оказывается здесь такие удивительные новости можно услышать, хотя такое было всегда, что ни день — то праздник. Позабыл о таком. Последние месяцы беспощадно съели Хенджина и его воспоминания о прошлом себя. Обратив внимание на одиноко клюющую птичку, он отпускает недопекуса на расщепление другим его хенам и подсаживается к другому пекусу. — У тебя завтра откроется дыхание, — сел обратно напротив него и наклоняется вперед, чтобы на него обратили внимание. Хенджин не понаслышке знает какого это — не досыпать норму или вообще не спать. В первые дни всегда так тяжело — дальше привыкается — сходится с ума. Но на него поднимаются тяжелые глаза полны осуждения: — У меня завтра откроется очко, потому что будет опрос по гисте! — шипит Сынмин, грустно и отчаянно сутулится. Хенджин засматривается на него и улыбается, на самом деле обеспокоен такими морщинами Сынмина и серостью лица. Под громкий балаган всё тех же обезумевших друзей, что уже составляли план празднования на неделю, Хенджин роется в своей сумке и что-то достает. — На, перекусишь потом, у тебя же сегодня и вечерние пары. На столе появляется опять тот самый знакомый силуэт сэндвича в пищевой пленке. Как только Сынмин осознает, а слова доходят сквозь шум, он поднимает глаза, но не находит Хенджина, место напротив пустое, смехотворный обед на салфетке почти не тронут — пропала сосиска, а спина Хенджина пропала за поворотом из столовой. — А в смы-сле... — вдогонку тихо-тихо произносит Сынмин, не понимая абсолютно ничего. Этот жест ему совсем непонятен. С прошлого сэндвича с ним ничего не случилось, даже живот не болел. А тогда и зачем ему такое подношение, если не для свержения царя? Рот наполняется слюной от одной только мысли вкуса этого сэндвича. Кричащие совсем незнакомые люди — Сынмин не с ними, зазывают растерянного медика к ним — составлять список алкоголя на предстоящий головокружительный праздник. Так собираются, будто уже скоро свадьба Чана и Чонина.

***

А дни всё идут, становясь рутиной вечерней разговорной комнаты. — Так что, ты сегодня опять не спишь? — Да, — со стуком ставит банку энергетика, и тяжело смотрит на Хенджина. Безэмоционально показывая в своих глазах муку. Хенджин только пришел в комнату и стоит в проходе, кидает на свою кровать пакет со снеками, тот разлетается веселым конфетти. Проходит к своему столу и ставит два стаканчика кофе, что нес всё это время на переносной подставке. — Я тоже. — Ты сильно занят? — поворачивается на стуле Сынмин. — Довожу эскиз до идеала, — пробегается по лицу, уже более знакомому и привычному. Освещение сзади, только слегка касается одной щеки, другая находится в тени, что создает иллюзию скулы. Или пекус на самом деле уморил себя. — Как очко? — Что? — кривится Сынмин. — А... — но потом понимает и закатывает глаза, — да он меня бесит! — хлопает со всей силы по столу тетрадкой по гистологии, что глухой стук ударяется на всю комнату и по чужим ушам. Хенджин внимательно следит за сменой чужих эмоций, удивляясь насколько преподаватель по гистологии может разозлить всегда уравновешенного Сынмина, разрушая его гармонию, принципы и терпение. Что он чуть ли не рвет на себе волосы, жалуясь своему соседу по комнате. А Хван его внимательно слушает, улавливая новые нотки. — ... он просто придрался ко мне из-за мелочи, я уже не знаю, с каким бубном перед ним танцевать. Сынмин укладывает голову в локти на столе, зарываясь в импровизированную норку. Ощущение, будто из головы веет дымок, она перегрелась. — Забей и отдохни, — взмахивает рукой Хван, желая, наконец-то, заставить этого заучку хоть немного расслабиться. — Вон, я сладостей купил, угощайся и посмотри какую-нибудь фигню в интернете. — Легко сказать, — звук глухой, потому что издается из норы. Всё ещё подавлен. Но только в эти секунды он дает себе немного перезагрузиться. — Надо еще много, что сделать... Лениво поднимает лицо, но голова остается лежать и просматривает тетрадку, что лежит в стопке сегодняшних дел. — Чем ты тогда занимался? — Хенджин не может поверить, что на медицинском столько много задают, он никогда не видел, чтобы Сынмин что-то делал отдаленное от учебы, он не знает, чем увлекается его сосед помимо Академии, если вообще такое есть. Раньше ему жаловался Чонин на загруженность, как и сейчас, но тогда Хван скидывал жалобы друга на то, что тот ничего не делает по домашке, поэтому у него ее и много. Но вот ему чистый пример того, что человек вообще ничего не откладывает, но всё равно ее много. Вопрос заставляет Сынмина приподняться и показать левую руку Хенджину, чтобы он увидел, что на ней нарисованы линии ручкой, фломастером и что-то подписано. — Я готовился к анатомии. — Хм, — интересный способ. — Я слышал, что нельзя рисовать на теле, потому что чернила вредны для кожи, — Хенджин несерьезно так думает, он больше издевается над Сынмином, передразнивая его поведение нудной заучки. — Ради медицины можно пойти на такие жертвы, — отмахивается Сынмин, корча рожу героя. Хенджин чувствует странное. Что Сынмин обратил на него внимание. Дольше с ним разговаривает, чем обычно. Не язвит, не припирает. А говорит открыто, повернут к нему, смотрит на него. Ведет беседу с ним. А не пытается, как можно скорее от него уйти. Поэтому Хенджин не делает резких движений, аккуратно садится на свою кровать и не спускает глаз с Сынмина, такого уставшего и замученного. — Я не понимаю, ты же поступил в стоматологический, зачем тебе анатомия руки? — он правда заинтересован в том, чтобы стать чуть ближе к Сынмину. Ведь они настолько разные. Хенджин совсем не понимает, чем занимается Ким, как он только учит всё это. Когда он рисовал эти иллюстрации на гистологию, то пытался почитывать, о чем же говорят в этом учебнике, и что Сынмин пишет в тетрадь. Хван разочаровался в себе, что оказывается в свои двадцать лет, он всё еще не научился читать, потому что он ничего не понял. Сынмин только усмехнулся и тяжело выдохнул, рассматривая кривые линии на руке: — Я тебе больше скажу, я буду ходить в морг и присутствовать на родах. Рождение. И смерть. Тонкая хванова душа не сможет вытерпеть такое. Он только присутствовал во время рождение своего искусства. Создавал прекрасное и оно рождалось на холсте. И видел смерть только разбитого холста своей собственной ногой, в порыве хвановой ярости никто не имеет права остаться в живых. — Тебе нестрашно? Хван никогда бы не смог зайти в родильный дом или в морг. Для него детей приносит аист в пеленке, а люди умирают во сне сразу в гробу. Смерть он видел только на картинах. Страдание обезвоженных людей. И видел рождение Венеры. — Нет, нестрашно. Это естественно, — пожимает плечами. — Я бы не смог... — А я бы не смог так рисовать, — кивает в сторону стены с набросками. Каждый для чего-то предначертан. Их диалог прерывает задумчивый хруст чипсов. Хенджин не смог удержаться. Он предназначен есть снеки. — Ладно, пекус, сегодня у тебя выходной, — потягивается сладко Хенджин, жмуря глаза и расслаблено выдыхая. Сынмин усмехается, всё рассматривая свою разрисованную руку: — Мне надо хотя бы конспект написать. Хенджин закатывает глаза и запихивает горсть чипсов, что вмещаются в его рот, а что нет, падает на коленки, и их приходится ловить, чтобы Сынмин опять не ругался из-за крошек на полу. Комната возвращается в свое прежнее состояние, каждый занят своим делом, Хенджин находит свое развлечение в переписке с заказчиком и продолжает употреблять разные снеки. Иногда пихает под нос Сынмина разноцветные пачки, как соленые, так и сладкие вкусности, но от всех отказались. Через полчаса, когда пекус уже заметно клевал носом, подставляют ему стакан с кофе, уже, к сожалению, остывший. На что на него оборачиваются, всматриваясь в глаза, пытаясь найти что-то в них. Для Сынмина всё что делает теперь Хван является очень странным. Он чувствует себя даже в какой-то степени некомфортно и неловко рядом с ним. Поведение Хвана, естественно, отличается от их первой встречи. Он сейчас более мягкий и даже, как будто назойливый и слишком внимательный, что только больше тревожит Сынмина. Но он принимает кофе. Думая, что хотя бы в этот раз там будет яд. Если нет, то он сильно разочаруется. За ним так ухаживали только мама и сестра, и то чаще всего тогда, когда Сынмин болел. А сейчас он правда себя чувствует больным. Тепло уходит на кровать Хенджина и снова хрустит тем, что попадется в пакете. Сынмин закатывает глаза, приготавливаясь ворчать, открывает крышку стаканчика кофе, чтобы глянуть на остывшее варево: — Чипсы очень вредные, повышенный холестерин тебя убьет. — Разве ты не этого добиваешься, — хохотнул Хван, — чтобы комната поскорее освободилась. — Я не хочу наблюдать за твоей смертью, потому что я врач, у меня обязанность тебя спасти, был бы я могильщиком, у которого буквально зарплата строится на мертвых телах, то да, я бы поддерживал тебя в твоем решении, — делает паузу, задумываясь о работе могильщиков. — На тебя, как не посмотришь, всё эту херню жуешь, да сэндвичи. — Не говори, что тебе не нравятся мои сэндвичи, — довольно лыбится Хенджин, на все сто процентов уверен, что все сэндвичи были съедены. Сынмин вновь закатывает глаза и отхлебывает горькую холодную смесь из стакана, мало чего вкусного, но есть шанс взбодриться. А что говорить про сэндвичи, то это много мучного, если есть каждый день, можно стать круглым, как эта булка и заработать проблемы с пищеварением, и это много соуса, в котором, в любом случае, находится много уксуса, сахара и соли, что тоже вредно для организма. Но Ким лучше промолчит, потому что откроет сейчас банку энергетического напитка и вольет его в кофе. Все его поучения лопаются, как пузырьки в стаканчике. Хван на него смотрит с улыбкой и голову в бок наклоняет, своим выражением намекая на то, что и Сынмин вытворяет неправильные вещи, что не подходят к его вышесказанным нотациям. Хван ничего не скажет, только: — Как сказал бы Чонин... — широко улыбается Хенджин и приподнимает палец для цитирования любителя сладких попок пекусов. — Да вы все помешанные, — ставит стакан обратно на стол после того, как отпил теперь настоящее варево, и кривится от вкуса. Но теперь уж точно не хочется спать. Ближайшую вечность, а значит, можно успеть сделать все дела. Хенджин хохочет: — Это всё Чонинка начал! В прошлом году мы его знатно потрепали, что его заклинило, когда ты появился. Сынмин невзначай перемещается на свою кровать, всё еще интересуясь конспектировать учебник, но он отвлекается на Хвана. — И что же вы с ним такого сделали? — интересуется Сынмин, улыбаясь. — Ха-ха! Да мы ему рассказывали страшные легенды Оксюморона! И он в них верил! — ухохатывается художник, покатываясь на кровати, вспоминая, как прошлогоднему пекусу было страшно ходить по Академии при тусклом свете и вообще ночевать в общежитие. Сынмин качает головой и улыбается, поражаясь. Легенды были придуманы самими ребятами, поэтому кроме Чонина их никто не слышал. — Поэтому, — пытается себя успокоить, смахивая с глаз слезные смешинки, — если он вдруг начнет тебе их рассказывать — подыграй ему. — Дай угадаю — их придумал Минхо? — Естественно, и Хан тоже, ну, и я, и Чанбин, и даже Ликси подыгрывал, а Чан, — закатывает глаза и ухмыляется, — был его защитником. Хм, он был единственным кому Чонин мог довериться, я слышал, что как раз они вместе часто ночевали — вот и погляди, какие наши реали! — взмахивает рукой в сторону двери. — Я считаю, что в том, что они теперь вместе это всё благодаря нам! — горделиво поднимает нос, и ставит руки в боки. Сынмин пораженно усмехается. Ким Сынмин любит слушать сплетни — он жил со старшей сестрой и является ее лучшей подружкой, поэтому каждый день обсуждать какие-либо сплетни — это было естественно. Перемалывать косточки друзей — было обычным делом. Поэтому сейчас он откладывает тетрадь и внимательно слушает Хенджина, очень сильно заинтересовываясь их разговором. Хенджинова открытость и легкость располагает к себе. — Ты вчера ушел, когда ребята начали составлять список гостей на их свадьбу, — вспомнив о своем термоядерном создании, потянулся обратно к столу, пытаясь схватить стакан. — Не удивлен. Но, честно говоря, я в шоке, что они всё таки решились и начали встречаться, — ковыряется в пакетике с желейными червячками. — Но... Почему ты на эту информацию в столовой никак не отреагировал? — Ну, я это увидел намного раньше, чем все об этом узнали, — и громко хлебанул адскую смесь из стаканчика. — Чего? — изумленно выгнул бровь, червячки только наполовину были погружены в рот. — Я совсем недавно был с ними, мы сидели на втором этаже, я думал, что я перекушу вместе с Чонином во время нашего общего окна, но к нам присоединился Чан, он просто как-то появился на втором этаже, и сидел что-то в ноутбуке делал, а потом в какой-то момент, я просто заметил, что они под столом за руки держатся. У Хенджина расширились глаза, он чуть не подавился своим кофе, пока запивал червячков. — Жесть, надо побалакать с Чан-хеном, мне аж так стало интересно. Хенджин вышел из пещеры в прямом смысле. Оказывается на свободе столько всего интересного, и, наконец-то, можно хоть что-то рассказать, обсудить. С кем-то, кто еще живой, с кем-то, кто его слушает. Картины многое, что могут сказать, и на многое могут ответить, только не так, как это хочет Хван. Ни о том они с ним разговаривают. Они только смотрят, смотрят и смотрят. Нагнетают. Обнажают. Расчленяют. А тут перед ним Сынмин, разговаривает с ним. Без угроз, без нравоучений, без злобы. Что происходит с ними впервые. Они разговаривают не 30 секунд, а уже минут 5. А впереди у них целая ночь. Пока то, что их может объединять и волновать — это их друзья, всегда хорошая тема для разговоров. Никогда причем нескончаемая. И Хенджин хочет сохранить их нить разговора, поддерживать ее и дальше, а то, что он этих друзей зря знает уже как три года. Улыбка не сходит с лица — смущен и очень рад, но запутан от переполненных чувств, скоро взорвется. — Из всех легенд, что я прям хорошо помню, ее рассказывал Минхо. По третьему этажу в танцевальных залах бродит призрак, что прозвали «балерина неудачница», что так и не смогла получить звание примы, хотя она старалась изо всех сил, стирая ноги в кровь, не ела неделями и выбеливала кожу, чтобы блистать на сцене, но из-за химии и голода она скончалась. Теперь она преследует тех танцоров, что считаются красивыми и успешными, и она их убивает и прячет тела в художественных подсобках на первом этаже. И что ты думаешь? Сынмин широко улыбается, сидя со скрещенными руками на груди, уже предполагая, куда может завернуть эта история, и кивает, чтобы Хенджин продолжил. — Минхо пропал на следующий день. Решил выждать паузу, в тихой комнате раздался смешок от Сынмина. Хван рассматривает его улыбку и сам копирует ее у себя в памяти и на своих губах. — Сначала Чонин не заметил. Но Хан обеспокоено у всех спрашивал, не видели ли они Минхо, ведь он ему с вечера не отвечает. Тогда Чонина и накрыло. Хенджин помнит, как он и Хан держали Чонина, чтобы тот не взломал художественную подсобку, перевернув там всё. Чтобы найти забытые трупы балерины неудачницы. Тетрадь с конспектом была окончательно отложена, Сынмин удобно расположился на кровати, собирая ноги под себя. Плохая идея была отложена — варево из кофе и энергетика. Комната впервые погружена в спокойный разговор этих двоих, что уже живут здесь девять месяцев. Свою соседскую жизнь выносили, как ребенка. Только сейчас найдя гармонию. Обсуждать друзей — это гармония? — День рождения Чан-хена прошел так гладко, — задумывается Хенджин. — Я был приятно удивлен, что он решил просто его отпраздновать за чашечкой чая. — Да, потому что этот олух работал, — брови падают на глаза, и Хван перекатывается на спину. — Чан такой же, как и ты, не празднует др. Ну, только и не пьет. — Вот и славно, не то, что было на дне рождения Чанбин-хена... — потряхивает головой Сынмин, вспоминая отрывки того дня. — Ха, — показывает клыки, приподнимается на локтях, смотря в потолок. В голову лезет момент, как они лежали на его кровати во мраке комнаты. Одеяло под ладонями сжимают пальцами, вспоминая то тепло, и ту тяжесть чужой головы. Хван глубоко задумывается. — Слушай, а ты не знаешь, Чанбин-хен с кем-то встречается? — раздается голос Сынмина, как в комнате, так и в голове Хвана ударяется по стенкам, что он давится слюной и падает на постель. Ошарашенные глаза находят парня на соседней кровати. А в ответ на него смотрят вопросительные глаза. Почему он спрашивает про Чанбина? — Вроде нет. Неужели всё настолько быстро закончится. Хенджин только сейчас задумался, что он даже не знает состоит ли Сынмин сейчас в отношениях. И нравятся ему вообще парни. Так зачем тогда пытается лезть со своей заботой, надеясь на выбор в его сторону. Которого может и не быть никогда. — М, — что-то решается в голове Сынмина. — Он точно влюблен в Феликса. На что Хенджин окончательно давится и ретируется к стакану с непонятной жижей, которая когда-то считалась кофе. И запивает шок, который появился по двум причинам: Первое, он услышал не то, что ожидал. Второе, он услышал... что? — Пха-ха! Чего?! Пекус, хуйню не неси! — и смеется, хватаясь за живот. Толи ситуация такая смешная, толи это уже истерический смех, такой стресс хапанул за минуту. — Всё, что угодно, но точно не это. Сынмин только бровь выгибает и вздыхает. Художник его не хочет слушать. — Я думал, что нам хватит сладкой парочки Минсонов, но ладно, — махнул рукой и поставил стаканчик обратно на пол, напоследок опять отпил жижу, и удовольственно-болезненно кряхтит, — пусть и Чонин с Чаном будут, но нам хватит! Поэтому Ликси и Чанбин это уже перебор, — качает головой. Сынмин усмехается и еще раз вздыхает. Его поражает категорическое отрицание возможных чувств у этих двоих, что на самом деле сильно очевидны и понятны, даже самому тупому. «Или всё же у него есть чувства к Феликсу, поэтому не хочет верить», — размышляет в своей голове Сынмин, поглядывая на Хвана. Возможно, тот и правда нервный в последнее время. Те массажи и флирт неспроста. Но скажет он совсем о другом: — Наверное, называть Минхо и Хана — сладкой парочкой, немного неправильно. — Согласен, перегнул, — задумывается в потолок Хван и его рука застывает в пакете с чипсами. — Старая женатая пара... — Ну, так-то пара танцор и художник, — откидывается назад, на стену, и представляет. — Это же у Минхо такое изящное тело, а Хан этот образ может красиво запечатлеть. Хван откашливает: — Да... Хан рисовал Минхо, — кашляет в кулак, вспоминая кое-что, — в стиле Кубизм... Хенджин потом решил успокоить взвинченного хена и нарисовал его в стиле Абстракционизма. Их разговоры заставляли забыть о работе. В какой-то момент обсуждение про друзей перешли на учебу, как это обычно и бывает, Хван рассказывал, как он учил анатомию, конечно, с точки зрения художника. Но это была еще одна тема, что являлась их общей. Это все темы, которые они смогли себе позволить. Но дни шли. Они решили знакомство начать заново, как это правильней делается. С каждым разом разговоры становились непринуждённее и непринуждённее. Им стало легче открывать рот, чтобы что-то обсудить, рассудить, рассказать. Это стало чем-то обычным. Комната теперь всегда заполнена вечерними разговорами в полголоса. Они могли уйти за рамки учебы, Академии и друзей, например, разговоры о еде. Тема, что всегда будет уместна, приятна и понятна. Тут у каждого есть мнение свое, но, когда вкусы совпадают, становится так приятно в животе. Схожесть в еде, как единение. Общие братья по крови. Ведь мы — это то, что мы едим. У них различия в еде есть, и очень существенны. Сынмин больше любит фрукты и овощи, а Хенджин несильный их фанат. Особенно варенных и тушеных овощей. Список полностью презираемых овощей это — лук, морковь, баклажан, кабачок, редис. Сырые еще куда не шли — в сэндвиче у них раскрывается блаженный вкус и хрустящая текстура, от которых текут слюни и поджимаются пальцы на ногах. Он привык заменять фрукты на сладости в пакете — шоколад, мармелад, конфетки-кислинки, пирожное, мороженое. Тогда Сынмин признался, что не любит никакое сладкое. Хенджин покачал головой, а потом осознание полностью пришло и вдарило в голову. А как же значит тот капкейк, который был подарен на день рождения Сынмина? Почему это не было упомянуто в тот день? Он долго возмущался, пытаясь вытрясти еще больше информации того, чего Сынмин не ест. Как оказалось он не любит любое проявление тыквы, потому что в одном из годов его школьной жизни мама и сестра начали угарать по тыкве, и чуть ли не все грядки засадили ею, а потом целый год питались только ею. Тыквенный суп, тыквенный пирог, тыквенные оладьи, тыквенные драники, тыквенная запеканка, тыквенное желе, тыквенный сок, тыквенный манник, цукаты из тыквы, лапша с тыквой, хобакджук , курица с тыквой, салат с тыквой, маринованная тыква, тыквенных хлеб, тыквенный мармелад, тыквенное печенье и многое многое. Удивительно, что он не пожелтел, но в туалет ходил часто. Поэтому он много сидел в школе, учился и ел в столовой, от греха подальше. Он с отцом так и не поняли и не приняли эту странную манию этих женщин. Как можно уже понять, Сынмин ненавидит Хэллоуин и тыквенный цвет. Хенджина, от рассказа, самого повело. И даже самые интересные и очень великие обсуждения это про то, как правильно есть. Есть бутерброд колбасой вверх или вниз; пибимпап размешать сразу перед употреблением или есть, как подали, делая разные комбинации вкусов; перед приготовлением быстрой лапши в контейнер высыпать специи сразу перед тем, как сварить лапшу или уже после, когда вылить воду; делать ли популярный обряд перед открыванием соджу; самгепсаль завернуть в лист салата, добавить соус и так съесть или есть всё по отдельности; съесть сначала самое вкусное или съесть сначала самое невкусное. Было много тем для рассуждения в одну из ночей. — А вот хлопья, — вспоминает Хван, — налить молоко, а потом насыпать хлопья или сначала хлопья, потом молоко? И вызывающе смотрит, что же ответит Сынмин, психопат он или нет. — Конечно же сначала хлопья, потом молоко. Оба одобрительно восклицают и потянувшись друг к другу, с разных кроватей, хлопнулись ладошами, вызывая громкий звонкий звук одобрения и силы. Разговор про еду их раскрепостил, даже взбудоражил. Но это странное взаимодействие их слегка заземлила. Ладоши всё еще горят. А у Хвана начинает подгорать лицо от касания с Сынмином. Каждый уткнулся в свое дело, которое они забросили уже как два часа назад и только делают вид, что хоть как-то продолжили работать. За окном уже глубокая ночь, комната в мягком свете, пытается уснуть, пока ее не тревожат такими резкими всплесками эмоций. За стенкой давно спят соседи, готовясь к очередному трудовому дню. А эти всё только и ведут светские беседы, но им бы тоже пора спать. — Блин, теперь так хлопьев хочется... — задумывается Хенджин, чешет затылок. — Да... Они оба переглядываются, находя уставшие глаза друг друга... ... которые готовы к авантюре.

~

Всё тот же круглосуточный магазин перед общежитием, спокойная музыка, яркий свет отдаваемым холодом, и высокие полки с бесконечным товаром. Расположение стеллажей постоянно меняют, поэтому они случайно забрели в отдел косметики, на Хенджина вновь посматривает женщина с красными волосами на упаковке. Спустя три месяца корни отросли, а Хвану лень использовать шампунь от желтизны, теперь он, как будто поел тыквы. Его внешний вид почему-то смущает. Он натягивает козырек кепки ниже, пытаясь себя заставить об этом не думать, она закрывает его небрежные корни, что заставляет чувствовать себя чуть спокойнее. Но снова просить помощи у Сынмина ему неловко, забрать чужое время — это целое кощунство, хотя сейчас на часах два часа ночи, Хенджин идет по магазину, целенаправленно в молочный отдел, а за ним топает Сынмин, совсем не жалуясь их бессмысленной вылазке. Только слегка хихикая себе под нос, укутываясь, в наспех надетую толстовку, что они серьезно так резко собрались покупать хлопья в такой поздний час после упоминания их в разговоре. Сынмин не фанат ночной еды, но почему-то идет за Хенджином, щурясь от дополнительной подсветки и холода в молочном отделе, дрожь по телу пробегает намного сильнее, чем на осенней ночной улице. Ему интересно наблюдать за Хенджином, когда он чем-то заинтересован, видно, как он горит и идет уверено вперед. Человека красит интерес к жизни, его задор, его упорство, его уверенность. Хоть и в такой мелочи, как покупка хлопьев в поздний час. До общежития они шли молча, наслаждаясь гробовой тишиной на улице и прохладным воздухом, пока Хенджин не зажёг сигарету. Они лениво передвигали ногами, шаркая ботинками по асфальту, не договариваясь, начали гулять. Сынмин шел в обнимку с коробкой хлопьев, а Хенджин чуть сбавил скорость, чтобы дым не попадал на соседа. В руках у него была большая бутыль молока с ручкой, он ею лениво размахивал, предвкушая скорую трапезу. Разноцветную большую коробку ставят на кухонный гарнитур. Упаковка с рисунками блестящих единорогов, большими радугами, много блесток, звездочек и на упаковке говорится о наличие игрушки внутри — мечта детства. Но всего этого не видно, ведь на кухне темно. Только в окно заглядывает Луна, оставляя полоски на гарнитуре и плитках. Конспирация на высшем уровне. Они, как мышки, топают тихо по полу, и в шкафах, наощупь, пытаются найти глубокие тарелки. Есть в темноте — это тоже не самое любимое занятие Сынмина, но он поддается этой атмосфере. На кухне комфортно темно, весь источник света это и правда Луна, а, возможно, это так ощущаются фонари за окнами, а также горят маленькие оранжевые лампочки на технике. — Нашел, — информирует Хенджин, закрывая верхний шкаф и ставит две глубокие тарелки, совсем не зная, какого они цвета и есть ли на них узоры, а кому они вообще принадлежат это тоже останется загадкой темной кухни. Сынмин раскрывает коробку, пытаясь сделать это, как можно аккуратно, где-то рядом откручивается крышка молока. Устроили шум на кухне. Шоколадные шарики высыпались в миски, и залились молоком. Где-то отрыли ложки, и теперь со спокойной совестью смогут насладиться чем-то детским, чем-то забытым, чем-то причудливым, под волю всем американским завтракам. Но они в Корее и время доходит к трем часам ночи. Общежитие всё спит, а они стоят в темноте и размешивают шарики, пропитывая их молоком. — Странно, что упаковка тематикой радужных девчачьих поней, но внутри только скучные шоколадные шарики, — рассуждает Сынмин, задумчиво мешает ложкой, подставляя миску под свет, чтобы не перевернуть и не вылить, за пределы его ночной завтрак. — Раньше же были в таких упаковках разноцветные колечки... Они переглядываются, в глазах Хенджина блестит окно напротив, но тот не видит лица Сынмина, потому что оно полностью в тени. — Давай не будем думать, почему на упаковке пони, а внутри шоколадные шарики, аппетит мне не перебивай, ирод! — слегка толкает того в плечо и усаживается на гарнитур, свисая ноги. На зубах хрустели шарики пропитанные холодным молоком, в ушах звенело детство. Хенджину нравится быстро съедать шарики, пока они полностью не вымокли в молоке и не потеряли свой сладкий, хрустящий вкус. А Сынмин стоит и всё еще мешает содержимое. — Чего не ешь? — замечает Хенджин, отходя от эйфории долгожданных хлопьев. — Жду. — Они же в кашу превратятся! — ужасается художник. — Да, мне так раньше больше нравилось, тогда они становятся менее сладкими, — пожимает плечами Ким-вообще-не-сладкоежка-Сынмин. — И не звенят в ушах и зубы здоровее. Хенджин покачивает ногами, рассматривая уголки кухни, нет и смысла разглядывать, потому что еле-еле видно очертания, но это лучше, чем смотреть в сторону Сынмина, хотя и его еле заметно, только этот темный силуэт, что смущает еще больше, нагнетая сюда непростую для Хвана атмосферу. Слишком интимной и личной. Голос Сынмина уставший и из-за этого ниже, чем обычно, еще они разговаривают в полголоса, нагнетая обстановку. — Кстати про зубы, — находит нить их дальнейшего разговора, — у тебя же родители стоматологи, интересно, почему ты не стал, как Вилли Вонка? А была ли у тебя такая же конструкция во рту, как у него? — у Хенджина натурально заиграло детство в жопе после хлопьев. Никак не может объяснить свое наивное поведение рядом с Кимом, он ищет любой абсурд, просто, чтобы слышать голос Сынмина. Будущий стоматолог вздыхает, пораженно качая головой, где-то еще в моменте не забывает закатить глаза, но этого всё равно никто не видит: — У него были почти одни из первых брекетов, на то время, ортопедический аппарат — громоздкая неэстетическая конструкция. И Вилли Вонка с детства любил сладости, но отец-дантист ему запрещал их есть, поэтому тот сбежал и построил шоколадную фабрику, потому что был гением-кондитером, — вздыхает Сынмин и ставит миску на гарнитур, сам опирается на него рядом с бедром Хенджина. — Где тут я и Вилли Вонка? — вздыхает. — Я думаю, я просто ярко реагирую на сахар, глюкоза резко поднимается и я становлюсь бешеным. Я вот никогда и не допиваю энергетики. По большей части я реагирую не на составы энергетических напитков, типо кофеин, таурин, гуанара, а на большое количество сахара. Если буду выпивать всю банку, я, наверное, взорвусь от продуктивности, кровь будет гореть глюкозой, кортизолом и адреналином, и это всё произойдет резко и так же резко и закончится стрессом, апатией и усталостью, — рассуждает Сынмин и кидает взгляд на Хенджина, что внимательно смотрел на него — на черный силуэт, — лучше не проверять... — качает головой. — Поэтому, если бы я жрал столько же сладкого, как и ты, я бы давно был в сахарной коме, мерещились бы всякие дельфины с накаченными руками, как Мэйбл... — О! — удивляется Хенджин, услышав, наконец-то, хоть что-то знакомое, — я думал, ты только книжки читаешь, — и выпивает оставшееся молоко из миски, которое уже превратилось в шоколадное, вот это чудеса. Сынмин складывает руки на груди, фыркает и закатывает глаза: — У меня была шабутная нуна, как Мэйбл. — Хе-хе. С каждым разом Хенджин всё больше и больше уважает сестру Сынмина. Он даже завидует что ли, хотя уже не зная кому: Сынмину, у которого есть такая сестра и вообще хоть какой-то близкий родственник или завидует самой нуне, у которой есть такой братик, как Сынмин. Хенджин уже представляет, как нуна врывается в комнату к школьнику начальных классов Сынмину, который читает книжку, тянет его за руку в гостиную, блестя своими яркими заколками, и высокими хвостиками, что смотрят в разные стороны, и показывает ему глупый яркий мультик, и так приобщает к культуре детства. Хенджин тоже хочет что-то показать Сынмину, к чему-то приобщить, чем-то удивить. Ну, а пока, он насыпает еще порцию хлопьев, посматривая на Сынмина, что уже виднелся в темноте — глаза привыкли, он хлебал свои обмокшие шоколадные шарики и поясницей опирался на гарнитур. Свет из окна ярким свечением обвел контур профиля Сынмина. Заставляя прочувствовать атмосферу вокруг этой ночной кухни. Он снова мешает шарики, а будто перемешивает котелок в своем черепе мыслей. Это нелегко признать, что он такого никогда не чувствовал раньше, настолько сильного чувства, что переполняет до краев. Настолько ярко чувствуется всё, только по той причине, что Сынмин на него не смотрит в ответ так, как это делает сам Хенджин. Хотя он не видит его глаз, они закрыты челкой и спрятаны в тени. Всё ощущается по-другому, потому что есть кое-что, что мешает ему раскрепоститься — запрет самому себе на выражение настоящих сказочных чувств. Быть непонятым, отвергнутым, высмеянным, а им еще жить в одной комнате и существовать в одной компании друзей. Их первый опыт — вражды, засядут в голове Хвана надолго, хоть он и не обижается на все проделки Сынмина, потому что сам много ужасного натворил, но не забудет, какое было отношение соседа к нему, что он думал о нем и говорил в лицо. И что он сделал в ответ. Разукрашенный халат — Хенджин никогда себя не простит. Он просто не заслуживает Ким Сынмина. Люди же не меняются, как и их мнение? Так думает Хенджин. Отчаянно поставив на себя крест. Но ты же поменялся... — ...Хенджин? Он возвращается обратно в эту кухню, по щелчку пальца, когда его первый раз назвали по имени, такое он просто не мог пропустить. Как жаль, что случайно прослушал вопрос, прослушал всё, что оказывается ему говорили. Возможно, там в начале и была злосчастная фамилия — указывая на их сдержанный тон, а Сынмин всегда этим показывал, как холодно и отдаленно относится к своему соседу, обращаясь к нему сильно официально, с ноткой горечи на языка, произнося фамилию с именем. Но Хван будет думать, что к нему обратились так, как он услышал. Поэтому он показывает свою глупую улыбку, возвращаясь обратно на Землю, чуть потерянным и неловким. Сынмин стоит теперь с другой стороны, и его лицо освещают фонари и Луна из окна. Его лицо белое с теневыми полосками, голова наклонена, будто лучше хочет понять, о чем думает Хван. Он не станет переспрашивать свой первоначальный вопрос, который придумал впопыхах из-за неловкой тишины между ними за весь проведенный вечер и ночь. Он видит, что Хенджин уже разморенный и уставший или даже успел уснуть, раз не услышал его и никак не среагировал, поэтому и не будет его нагружать. Хенджин смотрит на него огромными глазами, ждет, и хочет кричать. Его собственное имя на устах Сынмина так мягко, так легко, так трепетно, так обеспокоено. Неужели вот этот лед сошел, айсберг разрушен, теперь между ними нет преград? А Сынмин к нему относится мягче? Не требовательнее? Не с высока? Ему не всё равно? Хочется кричать, кричать и кричать. Не думал, что услышать свое имя — это так приятно, так будоражит, что земля из под ног уходит, хоть у него они до сих пор свисают со столешницы. Сейчас бы снова закурить в любимой беседке общежития под Луной, да и стопки хряпнуть, что уж греха таить, и закусить целым лимоном с кожурой. Сегодня праздник на улице Хенджина. Ушел бы в пляс. — У тебя хлопья вымокли, — констатирует факт, опуская глаза вниз, в чужую миску, — ты чего задумался? — Да так, ничего, — прячет лицо за волосами, оказывается не готов к такому вниманию Сынмина, и подтягивает миску ближе к себе, хоть попробует, как нравится есть хлопья Сынмину. Хм, так-то неплохо, на вкус, как бумага. Переедание какого-либо продукта заставляет его потом ненавидеть, к сожалению, так не работает с сигаретами.

***

Они вдвоем позабыли, что такое нормальный полноценный сон, ведь всегда засиживались до самой поздней ночи, как за разговорами, так и за работой, которую они выполняют очень медленно. Сынмин замечает своё откладывание дел. Ему это напоминает один из периодов в школе, но пытается об этом не задумываться. Ему нужна была такая разгрузка, так всегда уверяла нуна, и поэтому Сынмин всё скидывает на совет сестры, но никак не на то, что ему просто интересно послушать Хенджина и услышать его глупые вопросы, на которые иногда так можно задуматься, что и забудешь ответить. Или он не замечает, как тот обычными вопросами узнает о всей его жизни. Но только детские воспоминания. То, что друзья Сынмина были активные и любили побегать во всей территории их загорода, вот они и прихватывали с собой Кима, лазили по заброшенным домам, убегали в лес, где собирали шишки и пулялись друг в друга, бегали по полю и собирали полевые цветы. Сынмин вспоминает своих друзей размыто, помнит только яркие моменты, и самое главное, как он не понимал их, когда те ели клевер. Хенджин был так рад найти такого человека, у которого друзья в детстве тоже жрали клевер. Сынмин не заметил, как уже знает об историях из детского сада, где Хенджин помогает маме, когда приезжает к ней, и где сам раньше отматывал детский срок. Про малышку Джиён и ее драму с мальчиком в таком раннем возрасте. Сынмин вспоминает о своей первой влюбленности в детском саду. И узнает, что за Хенджином много девчонок бегало, а он этого не замечал. За что мама ему до сих пор припоминает. — В саду я так сильно влюбился в девчонку, — вспоминает Сынмин, прикрывая свои щеки и рассматривает их подоконник с цветком. В горшке находится та самая игрушка из коробки с хлопьями, было принято общее решение — закопать её куда подальше — это была фигурка в виде красного яблока с глазами. А они вместе ненавидят яблоки, что сразу же тошнит. — У нее были такие красивые косички... — шепотом вздыхает парень. Хенджин замер. Водя по полу носком и взглядом. — ... они у нее были каждый день разные, ленточки, заколки, — делает паузу Сынмин. — Возможно, я влюбился в ее косички, а не в нее. Я не помню ее имени, — признается он и неловко чешет затылок. Хенджин вздыхает, поправляет локон волос: — Так ты замечаешь всякие мелочи в людях? — смотрит из-под ресниц. — Ну, бывает, — мягко ударяется затылком в стену возле своей кровати. И рассматривает Хенджина напротив, пытаясь выцепить отличающую черту. Ему никогда не нужно было искать Хенджина в толпе. Он не знает, по каким признакам поймет, что это Хенджин. Художник всегда был в компании друзей или приходил в комнату, но они никогда не пересекались в коридорах для них это было возможно в первом корпусе, где находятся общие дисциплины и история искусств у Хенджина. Возможно, он его мог узнать по длинным волосам, или по походке, или по огромной папке с работами — что является плохой чертой, потому что чуть ли не половина Академии ходит с этими папками через плечо. И он замечает интересную черту. Родинка под глазом. У которой есть несколько значений. Но Сынмин будет считать, что это знак красоты. А еще у Хенджина пирсинг на губе, в виде кольца, что сильно акцентирует на пухлые губы. А еще у него на другой щеке есть еще одна родинка. А еще у него щеки розовые. Ой, походу Сынмин сильно засмотрелся, ведь у Хвана глаза быстро и смущено хлопают. Его смутили. Он замечает мелочи, только в тех людях, кто его интересует. Когда они с друзьями встречались в столовой, то постоянно ворчали, что его сосед не давал уснуть. А все остальные похихикивали, переспрашивая ехидно, а чем же тогда парни занимались всю ночь, что сейчас такие уставшие. Сынмин никак на это не реагирует, он тихо вздыхает и жует свой обед, а Хенджин закатывает глаза и возмущается, чуть ли не закипает так, что лицо горит.

***

왜 너 맘대로 내 맘을 어질러

Сегодня они молчали. Ведь и правда были заняты. Хенджин рисует на планшете иллюстрацию для портфолио, а Сынмин перебирает шкаф, раскладывает вещи, ведь погода уже давно изменилась на холодную, а вещи он так и не переложил. Но сегодня он точно всё разложит по полочкам и ляжет пораньше. Надо возвращать свой привычный ритм жизни, а то с этими Хванами хрен найдешь спокойствие и неуставшее лицо. За все это время он жил по правилам Хенджина, само собой как-то это получалось. Поздно засиживались, перекусывали непонятно чем, быстро собирались по утрам, что одежда начала складироваться комком в шкафу и на стуле, а на столе небрежно раскиданы тетрадки и учебники, а любимая ручка всё же потерялась, но Сынмин точно знает, что она закатилась под стол, но у него нет сил ее достать, вот выспится сейчас и всё приберет. Даже на голове нет привычной укладки, волосы небрежно вьются, удивляясь, что их не уложили привычно феном и плойкой. Хенджин в одну из ночей, когда Сынмин вышел с мокрой головой, потому что понял, что утром у него не будет времени на водные ритуалы, сказал, что ему идет вьющиеся волосы, и чтобы он дал волосам хоть немного отдохнуть от термогрева. Он не прислушивается, он просто устал. И вообще как-то непозволительно близко подпустил к себе Хенджина, что зубы сжимаются. Не думал, что искренность и открытость Хвана его так очаруют. Он не такой говнюк, каким казался первоначально, не такой отмороженный и глупый, а очень рассудительный и мягкий. И даже в какой-то степени простой — легко что-то может обсудить, рассказать о себе, даже про бывших парочку рассказал, может показать себя наивным и открыто показывать свои эмоции, особенно, когда Сынмин ему что-то рассказывает из медицины, чего, конечно же, Хван не знал. Его душа романтическая — из-за этого он бывает и сложным. — Хей, может дораму какую-нибудь посмотрим? — прерывает Хван. — А то я устал этим говном заниматься... — тяжело вздыхает он, выкидывая стилус на постель. Хенджин может совмещать две вещи одновременно, он часто так делает, смотрит что-то на фоне и рисует. Но Сынмин не может себе этого позволить в силу совсем других функций во время работы. Ему надо внимательно следить за смыслом в учебнике, но никак не за смыслом в дораме. Но всё равно тоже любит их смотреть иногда, когда есть время, а это очень редко. И Хван не так давно это узнал. Вот и решил воспользоваться. Сейчас медик занят не такой уж сложной работой, поэтому на фоне может послушать главных героев. Он почему-то уверен, что выбор Хвана не впечатлит его, и он просто не заинтересуется дорамой. Хенджин уже роется в своем ноутбуке, по просьбе Сынмина он попытался отчистить клавиатуру от краски, было сложно, и пару букв и цифр стерлись на ней. — Я много раз слышал про одну дораму, все от нее восторге. Даже два айдола ее так восхваляли, что всё же надо посмотреть, меня это очень сильно интригует. Сынмин вздыхает, складывает футболку: — Ну, и как называется? — «Я знаю, но». — Хм, что-то о такой я слышал... — Ну вот она очень популярная, — нашел уже то, что надо и расположился на своей кровати, — смотреть будешь? — Ты включай, я буду немного поглядывать.

~спустя час и десять минут~

— Не ну это какой-то пиздец... — Мы вообще че смотрим?! — возмущается Сынмин. Он сидит на своем стуле, который подкатил поближе к кровати Хвана и сжимает футболку, что не успела очутиться на полке, ведь парня сильно заинтересовала дорама, а точнее, главным героем, от которого попахивает маньяком. — Какого хера? Первая серия, а они тут всю серию пососаться пытаются? Да она его первый раз видит! — всё не унимается Сынмина. — Я вообще чет не понял... они в конце поцеловались? — на лице Хенджина недопонимание, пока на экране играет музыка в конце серии со слайд-шоу, но ее никто не замечает, не вслушивается. Сильно их впечатлил момент, когда показали татуировку бабочки главного героя. О которой они шутили еще до того, как показали, не зная про это. — Он психопат блять. На этом они и порешали, включая вторую серию, забывая о делах, и о режиме сна. Вторая серия встречает их тем, что главный герой по имени Джион врывается в квартиру к главной героине Наби и прижимает у стены, все дело ведет к постели, которую очень откровенно показывают. Они выпучили глаза на экран. — Да вы ахуели! Куда?! — встает со стула, выставляя руку вперед к ноутбуку, прижимает футболку к груди. — Если это сон... — Дай Бог это сон! Если нет, это че вообще блять такое! Они не понимают, зачем это всё после просмотра второй серии. Они оба молчат, поставив на паузу концовку с песней. Каждый смотрит в свою точку не отрываясь. Сынмин опирается на свои колени и смотрит вниз. — Они пососались в конце после того, как этот, — Хенджин забыл имя главного героя Джиона, а оно им и не нужно, потому что на протяжении всей серии они его по-другому называли, — «иди нахуй» сосался с другой... — Хенджин вообще не понимает действий персонажей и озвучивает то, что увидел, может он не так всё понял. Сынмин тяжело вздыхает, он вообще не понимает для чего он существует, дорама заставляет его задумываться над такими вопросами, ему не нравится настолько, что он будет смотреть дальше. Может что-то там дальше всё объяснят, а не будут зажиматься по углам. Но всё, что, пока что понятно, это то, что герой бабник и мразь. Так и началось их совместное увлечение, которое одновременно им не нравилось, но им нравилось, что другому это не нравится. Цель у них была одна, дойти до конца, чтобы понять суть. Может конец их разорвет и они поймут задумку. Хотя непонятно, как быстро они дойдут до последней десятой серии, когда они постоянно ставят на паузу серию и кричат на персонажей, высказывают свое мнение, насчет поступков и слов героев, и делают перерывы по часу между сериями. Терпение было награни, что раззадоривало их продолжить просмотр. Но после того, как Наби всю третью серию игнорировала Джиона, и они ее поддерживали, говорили какая она крутая, что отшивает этого ублюдка, но в конце с ним переспала, парни закрыли ноутбук и легли спать со злостью и ахуем, ближе к пяти утрам, а Хенджин сбегал еще покурить на улицу, потому что по-другому он не выдержит слова персонажа «иди нахуй».

~

— Да чего вы такие недовольные? Не выдерживает уже Феликс их тяжелый взгляд, который может прожечь всё на своем пути, их недовольные рожи перебивают аппетит. Сынмин акцентивно закатывает глаза и ударяет рукой по столу, что его суп, шатнувшись, подтекает по краям миски. И Хенджин громко вздыхает, высоко поднимая плечи, и закидывает голову. — Сука-а-а, — протягивает безнадежно Хван на выдохе. — Я до сих пор в ахуе, — прикладывает ко лбу ладонь, как будто прикрывает глаза козырьком от ламп в столовой. И повернулся к Хенджину, который сидит рядом с ним, что происходит впервые. — Я еле уснул, — жалуется Хван, губки надувает, рассматривает уставшее лицо Сынмина рядом с собой. — Я слышал, как ты пыхтел, — усмехается Ким, и прерывает их зрительный контакт, мусоля суп ложкой. Еда уже не лезет. Все остальные участники этого застолья переглядываются. Пытаясь силой мыслей у друг друга спросить, а, что, собственно, здесь происходит. — Вы о чем? — храбрится Чан, робко перебивает их. Хенджин снова вздыхает: — Мы дораму вчера смотрели... — ... дерьмо полное... — ... но тебе теперь же интересно, что будет дальше? — Конечно, они в третьей серии переспали, что они дальше то будут делать? — махнул рукой Сынмин на глупый вопрос Хвана. Все остальные снова переглядываются, но теперь с улыбками на лице, у кого какая, здесь и натянутая, и истеричная, и игривая. Взаимодействия когда-то врагов, сильно улучшались. Что они решаются никак это не комментировать, чтобы не спугнуть голубков.

~

« — У тебя ведь... нет никаких заболеваний? Да?» Сок, что они пили, быстро вернулся обратно в кружку, давясь им, и уже на автомате поставили серию на паузу. — Они ебались без презервативов! — прокричали в унисон, резко повернувшись друг на друга, и хватаясь от эмоций за предплечье друг друга. Они уже перебрались на кровать Хенджина, сидели поперек кровати, а между ними стоял ноутбук. Оба были в домашней атмосфере, в шортиках, в футболках, доедали хлопья уже в сухомятку, молоко не дожило, Сынмин настоял на том, чтобы его выбросить. Хенджин себе завязал волосы в хвостик, открывая полностью длинную шею, Сынмин иногда цеплялся за нее взглядом, когда они обсуждали героев, а Хенджин обращал внимание на коленки Сынмина. — Ну всё, дорогая моя... — А у него есть весь букет, по его ебалу видно, — возмущается Хенджин, поглядывая на руку Сынмина, что сжимает его кисть. — Зачем мы про них смотрим, я больше за второстепенный персонажей переживаю, — откашливается Ким, отпускает Хенджина. — Да реально, актеры еще же такие красивые... В этой же серии у героев происходит целый марафон постельных сцен. Что начинает уже подбешивать, и это всё происходит в первые 15 минут серии. Хенджин тоже начинает закипать, от злости, хочет уже предложить Сынмину им тут переспать на этой кровати. А что? Какая разница? Вон, люди что творят, ничего друг о друге не знают, с натянутыми отношениями, натягивают друг друга, да еще и без презервативов. Но он трет виски. Как-нибудь они смогут это пережить. Хенджин воспитан французскими романами и невинными дорамами, где в конце герои в первый раз за всю историю берутся за руки. — Эти еще бабочки, — закатывает глаза Сынмин, — если он не убьет Наби в конце, тогда в чем смысл?

~

Через день они поняли, что не могут смотреть одну серию в день, и что им нужен день, который они посветят второй половине дорамы. Уже под конец они не делали большие перерывы между сериями, уже привыкли к своему ахую и усталости следить за беспределом на экране. Вот они сидят на полу, вместе, спинами упираются о кровать Сынмина, а ноутбук стоит на кровати Хенджина. Они оба уставшие, дорама эмоциональный вампир, впивается в шею и высасывает все силы. Они поняли, что Наби лучше с другом детства, который внезапно появляется после нескольких лет разлуки. Выдохнув от банальности, они дальше следят за тем, как Дохёк — друг детства, заботится о главной героине, а Джиону поебать на нее. Хенджин и Сынмин устали что-то говорить, они нашли утешение в песенке в конце, когда безэмоционально смотрели в экран после опять интригующего конце серии, и заметили, что песня не такая уж и плохая, немного взбодрились с помощью нее. В какой-то момент от усталости еще одной бессмысленной ночи, Хенджин невзначай положил голову на плечо Сынмина, потому что уже тело тянулось к земле. На что Ким никак не реагирует, только, если косит глаза на макушку с отращёнными корнями. — Может тебя покрасить? — перекидывает свою руку через плечо соседа, чтобы перебрать пальцами корни, рассмотреть, как они отросли. А Хван затаивает дыхание, чувствуя, как чужие пальцы шуршат в его прядях, дотрагиваются до кожи. — Не знаю, — пытается хоть что-то сделать со сдавленным голосом, потому что он больше не может им управлять, как и своим телом, так и со своими чувствами. Они стали ближе. Какая бы дорама не была, но они многое и о друг друге узнали. Например, что им не нравятся такие дорамы, и они не идеализируют такие отношения, которые показывают там, на экране. Они делили еду с доставки, они делили время и теперь по-настоящему делили эту комнату, проживая в ней вместе, а не порознь и то иногда только для того, чтобы переночевать. И они делили одно состояние на двоих — усталость и моральное истощение от главных героев — их общая головная боль. Рука исчезает как с головы, так и с плеча. А Хван огорченно вздыхает и приподнимается, чтобы посмотреть, что Сынмин сложил руки к себе. Левая рука до сих пор не отмылась от чернил и фломастеров, бледными линиями указывается о когда-то своем существовании и нужности. — Может в какой-нибудь другой цвет подкраситься хочешь? — он рассматривает чужие длинные волосы. — Не знаю, — опешил Хенджин, смотрит в ответ, на закругленные локоны Сынмина. — Может в красный? Ким слегка криво давит улыбку, наклоняет голову на бок, прикидывает новый цвет, на волосы. — Как хочешь, не я выбираю, в чем тебе же ходить, — пожимает плечами. И Сынмин обратно поворачивает голову к ноутбуку: — О! Она че реально уехала? — Она же того чувака из детства тут встретит, да? — ухмыляется Хван, наконец-то, дождавшись того, что Наби киданёт этого «иди нахуй». — Дай Бог... Хенджин всё ещё сидит повернутый телом к Сынмину, но голова повернута к экрану. Он слегка медлит, возвращаться ли ему в исходное положение, грудину жжет. Но перед тем, как уложить голову на чужое плечо, слегка коснувшись, он спрашивает: — А ничего, что я на плече твоем лежу? — приподнимает глаза, находясь близко к Сынмину. — Ничего. Они продолжают просмотр с недовольным бормотанием под носом.

~

«— Что это? — Наби видит украшенную тропинку фонариками и цветами. Дохёк протягивает букет цветов, что достал из-за спины. — Они называются Эустома, они значат... — но передумывает говорить их значение и протягивает их еще ближе к девушке. — Примешь их? — Дохёк... ты такой хороший, — она поднимает на него глаза и можно увидеть, как по ее щекам текут слезы. — Значит... — Но я думаю, сейчас не тот момент, — ее слезы стекают по подбородку, а у юноши окончательно пропадает улыбка, — я не имею права на красивые отношения.» На плече Сынмина слышны всхлипы: — Блять, какая же ты дура ебанная, — плачет Хван, прикрывая глаза ладоней и носом утыкается в шов футболки на плече Сынмина. — Он же сука так старается ради тебя! А ты блять за этого конченного держишься. «— Ты разочарован во мне? — спрашивает Наби с глазами полных слёз.» — Да! — крикнул Хван, а оказалось, что точно так же ответил и Дохёк, из-за чего Хенджин больше изнывается, сжимаясь в одеяло. Сынмин перекидывает руку к Хенджину на плечо и приобнимает его, чтобы утешить, сам же только тяжело вздыхает, как бы самому не расплакаться от такого трудного момента, где героине на самом деле тяжело выбрать. Чужая рука могла бы утешить, если бы не тупые герои дорамы, но художник только прикусывает нижнюю губу, приятно нежась в теплых, слегка сдержанных объятиях. Эмоционально они были в этой дораме, эмоционально они были вместе.

***

Пакет шуршит с пластиковыми контейнерами, тапочки шлепают по асфальту, двое парней тяжело вздыхают. Они молчат с того момента, как им показали концовку этой замечательной дорамы. Оба собрались без слов, взяли мусор и вышли на улицу, чтобы выдохнуть от этого восторга. Выкинув мусор в большой бак возле выхода из общежития, чуть не выкинулись сами, как они это сделали со своим временем, сном, нервами. Они возвращаются обратно по той же дороге, только Хван приостанавливает их, и предлагает остановиться в беседке, чтобы он покурил. Сынмин здесь первый раз сидит. В черной железной беседке, в простонародии — курилка. — И какой вывод ты можешь сделать? — отвлекает Хван от разглядывания этого места. И вытаскивает ртом одну сигарету из пачки, и лезет по карманам, чтобы зажечь ее. — Конечно, логично, что гг остались бы вместе, но, если бы было что-то и по-другому, тогда бы я воздвиг памятник этой дораме, — быстро качает головой. Хенджин зажег сигарету и сделал затяжку, держа жжённый дым в легких, что голова кружится, давая успокоится. — Я не могу объяснить выбор Наби, я просто не выдерживаю, — пыхтит Сынмин и поджимает колени к себе. — Она же сама понимает, что он не сделает ее счастливой! — Женщины, — закатывает глаза Хван и смотрит вперед, туда же, куда и Сынмин. Легкий ветерок влетает к ним в беседку, смахивая прядки и угоняет дым дальше играться по улочкам Сеула. Небо становится чуть светлее, в той стороне, куда парни оба смотрят. Уже ближе к шести утра. Они потратили всю ночь на добивание последних серий, чтобы больше к этому не возвращаться. Сегодня у них нет планов спать, хотя бы час. Они сейчас тут посидят немного и пойдут собираться в Академию. Холодный утренний воздух заставляет продрогнуть всем телом, одна толстовка, да шорты почему-то не спасают ситуацию, а голые стопы трясутся в резиновых шлёпках. Сынмину это кое-что напоминает, как он раньше проводил так ночи кое с кем. С тем кого он считал важным. Они проводили эти ночи на улице, на волейбольной площадке. Он был так влюблён. — Мне так спокойно стало, — выдыхает Хван и предлагает сигарету, — может попробуешь один раз? Глаза Сынмина падают на сигарету, что зажимают между двух пальцев, и не долго думая, берет ее, зажимая между большим и указательным пальцем, подносит к губам, обхватив фильтр, делает затяжку. Хенджин заворожено за этим наблюдает, не сумел и рот закрыть от увиденной картины, от чувственной атмосферы, от запаха табака, от красивых губ, и спокойного лица, на нем лежит небрежно кудрявая челка, ее они закрутили в шутку, потому что Наби просила об этом у Джиона, ей нравятся небрежные укладки. Хван пошутил, что нужно удовлетворить желание дамы, на что и Сынмин был согласен, тогда они были готовы сделать всё, что угодно, лишь бы продлить их отдых от следующей серии, но и сам Хенджин был в таком восторге, о чем не сказал прямо, но уговорил и второй раз закрутить их плойкой. Вдыхает еще к никотину воздух, только потом Сынмин медленно выдыхает дым. И передает сигарету обратно, но ее не сразу принимают, потому что замерли, наблюдая за дымом, что летает вокруг них. — Ты... — запинается Хван, забирая тлеющую сигарету, — ты куришь? Сынмин ухмыляется: — Нет, но я пробовал. Здесь нет ничего такого, — пожимает плечами. И он встает, выходя из беседки, оборачивается, — курить не круто, Хенджин. Он спокойно смотрит на него через плечо своими уставшими глазами, получая взгляд в ответ, и уходит, складывая руки в карманы и вдогонку добавляет бурканьем «пошли». Хван остался в беседке один, с поднесённой сигаретой к губам. Он делает последнюю затяжку и выкидывает в урну, что стоит у выхода из беседки и догоняет Сынмина. Они поделили эту сигарету на двоих, закрепляя свою новую связь.

***

Читальный зал был внутри обустроен стеллажами с книгами с разными подборками для всех факультетах Академии Оксюморон. Чтобы студенты лучше готовились и лучше понимали темы. Также есть отдельный уголок с фантастикой, от учебы тоже надо отдыхать. Хотя студенты любят чуть по-другому отдыхать. Например, как сейчас, в тихом и пустом зале, за столом, что предназначен для подготовки к парам, проектам, семинарам, кто-то лежит на нем. Носом уткнувшись в локоть. На столе вокруг разбросаны тетрадки и тихонько качается ручка. Сон — это хорошо, но не за столом. Неудобная поза и твердая поверхность заставляют проснуться студента, который уже давно тут дремлет. Прическа будто взорвалась, юноша зевает открыто и трет глаза. Сынмин замечает, что на его плечах что-то висит и сейчас стремится упасть, потому что он выровнял спину. Он успевает подхватить то, чем он уже догадался, его кто-то укрыл. Хотя думать долго не надо, это уже понятно и по запаху и по виду этой кофты. Она принадлежит Хенджину. Огромная, текстурная, с непонятными связанными узорами. В ней оказывается было тепло, он это понял, как только сложил ее на коленях, и одинокий читальный зал окутал своими прохладными руками. Пора заканчивать с уроками, хорошо постарался. Собрав вещи он покидает зал, в котором приятной дымкой рассеивался свет. Здесь редко выключали свет, вдруг кого-то настигнут силы поработать в такой поздний час в абсолютном одиночестве, а не с компанией спящего соседа. Сынмин сюда пришел еще вечером, тут даже еще были люди, но сейчас всё опустело, и за окном потемнело. Спать вечером странное занятие, если проснулся ночью, то и мир ощущается совсем по-другому. Будто оторван, сгнит и забыт. Прикрывает стеклянную дверь и еще раз осматривает зал через стеклянные стены. Открыв дверь уже в свою комнату, Сынмин уже начинает с порога говорить: — Эй, Хенджин! Это че за дорамная ванильность? — усмехается Сынмин, скидывая обувь, наступая на пятки. — Что за геройский поступок? Заглядывает в комнату с протянутой кофтой и с улыбкой на лице. Но комната пуста. Шторы так и задвинуты, какие они были еще с утра. Их стулья небрежно расставлены, никак не задвинуты и с накинутой одеждой на их спинки, кровати не заправлены, сынминов шкаф открыт еще с того времени, как он его разбирал, но потом, как они начали смотреть дораму, Сынмин перестал замечать это. Комната спала. Самостоятельно. Отдыхала после постоянного нахождения целых двух соседей. Сейчас Сынмин впервые остался один. Он никуда не торопится, не бежит, он может сесть и подумать. О себе. И о своих чувствах. Всё это время голова была забита учебой, всё так, как он и хотел. Получил место в Оксюмороне, будь добр, держись на плаву. Если не схватить в новом месте всё сразу, то можно потом остаться ни с чем. Потеряться и раствориться. Хоть сейчас и бывает такая информация, которую Сынмин проходил еще в школе, но в Академии ее совсем по-другому раскрывают, что становится интереснее и свободнее, будто с глаз сняли черную повязку. Забивать голову учебой было намного легче, чем думать о том, что он покинул: родной дом; родной загород; родную школу; и... А тут на пути появляется Хван Хенджин — враг номер один, который резко становится чуть ли не роднее матери. Тот, кто показывает ему другую жизнь. Возможно, не самую приятную — постоянный, как говорит Хван: «творческий беспорядок». Тот, кто показывает ему наплевательское отношение к учебе, но, что даже с такими отношениями, можно хорошо учиться, он просто не парится. Тот, кто — гений. И на него нужно смотреть только с большими глазами и открытым ртом. Восхищаться им. Но в то же время простой. Тот, кто интересуется всякими мелочами, даже самые банальные вопросы: «что ты делаешь?», «что ты учишь?», «а что это?», «а как это называется?» — теплят сердце, показывают обычного человека, что открыт для мира, и всеми силами пытаются понять. Возможно, мир — это и есть Сынмин.

***

Открытое окно с низким подоконником проветривает мастерскую, чтобы жалкий художник не сдох от передоза масла с разбавителем. Ночные посиделки в мастерской это что-то на сладком языке. Здесь так тихо. И холодно. Основной свет не горит. Из окон не греет солнце, а включена огромная лампа, что выставлена на огромный холст, чтобы каждый мазок было видно. Свет был выставлен слегка в сторону, чтобы уж тень художника не разлеглась на картину. Ее нельзя назвать картиной. Так, подмалёвок, никчёмная палитра. На ней еще не вырисовываются формы, только пятна. Всё это время было потрачено впустую. К картине не притрагивались. Время всё бежит. К контрольному экзамену еще не начинали подготовку. Об учёбе во Франции будто забыли. Ты сам не лучше этой Наби. Че ты смеялся над ней? Ты смеялся над самим собой Глаз замылился, а вместе с ним и сонный мозг, который не спит вот уже сутки. А до этого спал только полтора часа. Он с самого утра сидит в этой мастерской. Когда она полностью опустела к вечеру, то произошло кочевание, ближе к окну, чтобы прямо на него дул воздух, иногда кажется, что нечем дышать. Ну, и для того, чтобы не отходить от холста и сразу начинать курить. Рядом с мольбертом стоит табуретка, вся испорченная в краске, такие будто никогда не бывают чистыми-новыми, их так и покупают, а может только, как семейную реликвию передают из рук в руки. Та поддерживала палитру, терпела грязную тряпку и уворачивалась от капель масла с кисти, это всё ради искусства. Ящик с тюбиками стоял под табуреткой, слегка выглядывая, чтобы удобнее было доставать и кидать обратно, но часто, промахивались, и выжатые тюбики масла ударялись об пол, пачкали его. Сумка лежит где-то не рядом с ним, где-то вообще в другом углу мастерской. Где-то лежала его одежда, не подвергая ее насилию со стороны масла. Хенджин сидит в большом художественном халате темно-синего цвете, со всеми возможными пятнами разных цветов и видов. Иногда он не пользуется тряпкой, а вытирает кисти об себя, он тоже в какой-то степени тряпка или целое полотно для вандализма. Увы, и место то нет — всё испорчено уже давно. Стоит сделать перерыв, а то попа не то, что уже квадратная, а она стерлась уже давно об эту деревянную высокую табуретку. Он встаёт и подходит к окну, чуть высовываясь из него. Выпрыгнуть и размазаться всё равно не получится. И его вгоняет в дрожь холодным колючим воздухом. Под носом пахнет пеплом — на подоконнике стоит банка кофе с бычками, не он один здесь курит, здесь у них целый культ. Поэтому не только на подоконнике пахнет табаком, но и по всей мастерской. Не во всех мастерских творится такой беспорядок, только в тех, где обитает Хван Хенджин, то есть, только в этой. Здесь он протирает штаны уже три года. Пачка сигарет, что лежит на подоконнике, теперь ему напоминает дораму, что они досмотрели сегодня утром. Хенджин вспоминает пальцы Сынмина, что держат сигарету, это что-то из нереалистичных снов с высокой температурой. Он так уверенно это сделал, будто всегда только этим и занимался, что же он может скрывать? Не стоит романтизировать это занятие у ботаника. Хотя Хенджин в любом случае будет романтизировать Сынмина, что с сигаретой, что и без. Где-то в сериях шестых, когда они больше не могли вынести разговоры и действия героев, они заметили песню, что играет в конце серий. И они остались у нее. Единственная вещь, что держала их от смерти. Показала, что их жизнь не настолько ужасная и бессмысленная, что потом они перестали ее переключать, а дослушивали до конца. Или во время нее обсуждали, что они смогли лицезреть и в этой серии. Какие новые маты они смогут друг другу сказать, и с какими лицами-ахуя вновь будут сидеть. Хенджину очень понравилась песня. Под такую песню хочется танцевать, а не отходить от происшествий в дораме. Здесь так много места и вообще ни души вокруг, он может сам себе устроит мероприятие в концертном зале. Академия пуста. И он может здесь вытворять всё, что угодно, это его место, тут его правила. Его мозг поплыл от недосыпа и от сладкого, и от чувств ничтожности. Он хочет быть любим. Любим не всеми. А только одним, определенным. И он включил на телефоне музыку, ставя на полную громкость.

J.Una - Butterfly

도망칠 줄 알았어 그대가 날아올 땐

Гитара начинает разгон, а Хенджин присел обратно на табуретку, оставляя свой телефон на другой табуретке более разукрашенную, не дает ему опять выйти из этой мастерской чистым. Он только качает головой и с каждым темпом сильнее улыбается, и хватает в руки грязную тряпку.

이상한 이끌림에 내 맘이 스며들 때

Ритм ускоряется заставляя его встать и отпустить себя. Хотя бы на эти жалкие три минуты. Он здесь один, его никто не видит. А огромное пространство только и создано для того, чтобы здесь потанцевать.

I know you're gonna hurt hurt my feeling 왜 너 맘대로 내 맘을 어질러 굳게 닫아놓은 문을 열고서 그대로 나를 떠나가겠지

Крутит тряпку в руках, прикрывая глаза, головой кивает в такт, кистью руки махает, как дирижёр, он управляет этим временем, он только знает, как ему лучше. Грязные крокссы так и норовят спрыгнуть с ноги, улететь в стеллаж с работами, разбить тут всё к чертям.

(That's why I'm trying to ) Hurt your feeling Find all your sin and try to Run with all the power

Он свободный и ему пиздец, как нравится эта песня в час ночи.

매일 밤 널 잊어보려 온 힘을 다하고 몇십 번을 다짐해도 너는 결국 날아가겠지

Он тихо подпевает, готовясь к припеву. Ходит кругами, танцует, как сумасшедший, а с такими чувствами, что его охватывают, сложно не стать сумасшедшим. Хочется оставить все свои заботы и просто улететь...

Like a butterfly

Он резко стягивает резинку и волосы запорхали, путаясь, пытаются поспеть за головой, что их кидает в разные стороны. Тут происходит буря. А Хенджин и рад, прыгает по кругу и высовывает язык, его халат расстёгивается, под ним футболка и грязные рабочие штаны. Халат летает за хозяином, раскрывая его настоящие крылья.

너는 결국 날아가겠지 Like a butterfly

Он даже чуть не падает, путаясь в своих ногах, как в своих чувствах, к ним так хочется прижаться, осмелеть, признаться, отдать свое сердце, но также, чтобы не чувствовать боль, хочется забыть о саднящих чувствах, в противном случае, чтобы не разбиться больно об пол. И успел ухватиться за стеллаж и чуть его не перевернул. Из закутков мастерской на него смотрят статуи, картины, потерянные вещи, пыль и мыши. Все следят за танцором, что перепутал этажи. Он отрывается, как в последний раз. Настолько, что у него щелкнуло в руке и отдало болью в лопатку, но он игнорирует, притупляя ее адреналином, что сердце, как бешенное стучит, дыхание сбилось сразу. Возле стеллажей находились старые статуи выпускников Оксюморона. Там стоял боготворный мужчина греческой внешности. С ним Хенджин дурачится, прихватывая того за плечи, и прижимается непозволительно близко, оставив между их лицами пару миллиметров. От бешенных танцев, пряди лезли в рот, но Хвану всё равно. Он съест их всех.

I wanna hate you with all my heart 한참을 고민해봐도

— I wanna hate you with all my heart, — настолько всё равно, что начал полностью петь строчки, проговаривая в губы статуи, слегка касаясь их. — 한참을 고민해봐도. Напоследок, перекидывает тряпку за затылок статуи и слегка отстраняется от нее, продолжая подтанцовывать, изгибаясь во всем теле, как волна, как змея. И в шутку завязывает тряпку, как платок, потом, как пионерский галстук. Но никто так и не узнает, что на затылке и шее, остались пятна от тряпки. Но он уже обратно упархивает...

Like a butterfly

Даже чувствуя усталость, он продолжит свою вечеринку. Он будет ногами запрыгивать на оставшиеся табуретки, что не убрали на место другие студенты, и будет выхватывать с полок разные вазочки и переставлять в другие места, делая их потерянными вещами навсегда. Будет спрыгивать с них, чуть не упав, но уронив табуретку, разнося шум, грохотать на всю мастерскую, устраивать здесь полный хаос. И смеется так громко, задыхаясь от этого. Выдыхая все чувства со сквозняком в мастерской.

온 힘을 다하고 몇십 번을 다짐해도 너는 결국 날아가겠지 Like a butterfly

— 너는 결국 날아가겠지 Like a butterfly, — откуда-то достал швабру, она уже была для него и как опора, а то от таких скачков и кругов, у него кружится голова и еще немного и он упадет, и служит она ему, как микрофон.

또 매일 적은 일기장에

Музыка замедляется, слова поются медленно, мягко. Хван слегка успокаивается, чтобы приготовиться к разрывному припеву, он уже готов кричать — подпивая музыке.

네 얘기가 가득해서

Выдыхает и садится на ближайшую табуретку, единственная, которая стояла, опирается о свой новый посох, будто здесь была битва не на кровь, а на смерть, вокруг все поверженные.

머리 속에선 I know

Будто онемело лицо, это так давление подскочило. Нужно уже спортом заняться. Ну, вот опять, какие-то мысли в голову лезут. Даже с закрытыми глазами не найти покоя. Еще и пятна плавают в темноте. Он открывает глаза. Тяжело дышит. Хочет встать, потому что сейчас будет припев. Но он встречается с чужими глазами напротив.

근데 맘은 끌리는 걸

Он пугается так сильно, что визжит, как девчонка, кидает неосознанно швабру, пока на фоне продолжается припев песни, но уже с элементами ужасов, перемешанный с матами, криками, и грохотом, когда он полетел назад вместе с табуреткой, чуть головой не задевая свой мольберт с картиной со свежим маслом на ней. Черт с этой головой, за картину он убьет любого. И себя тоже. — Отдыхаешь? — хихикает Сынмин, который стоит у выхода из мастерской. Но сколько он здесь стоит? — Ты ебанутый?! — крикнул Хенджин срывающимся голосом. Продолжает валяться на полу, совсем не собираясь вставать, сердце колотится, как бешенное, такое ощущение, что оно стучит где-то рядом, тоже валяясь на полу. Адреналина больше, чем он тут скакал, настолько, что его тошнит и не хватает воздуха. Руки заледенели, пот капает с висков, спина и шея мокрые. Он чувствует себя в полном улёте. В плохом смысле. — Прости-прости, — кланяется младший, но улыбка не сходит с его наглого лица. — Ты выглядел таким ярким, что не смог тебя остановить, — и заходит в мастерскую, подходя все ближе к Хенджину. — Пекус, я тебя пристрелю нахуй, — со жжённым хлопком хватается за его протянутую ладонь, и встает с его помощью, — вот честное слово! Спи теперь в оба глаза, — выпучивается на него, когда они становятся на одном уровне, будто пригрозил. А у самого лицо красное и мокрое, блестит от единственной лампы. — Не злись, — поднимает табуретку, что когда-то снесло вихрем, и поднимает ту самую грязную тряпку, и подает Хенджину. — Ты красиво двигаешься. — Издеваешься?! — выхватывает тряпку из чистых рук Сынмина и ковыляет к своему месту, чтобы отвернуть к окну мольберт с картиной. — Я тебя захуярю этой картиной! У Хвана трясутся ноги и сильно ноют от боли, оказывается он несколько раз сильно стукался ногами о табуретки, так теперь больно, что хочется хныкать, а на тех местах покажутся самые жуткие синяки. Адреналин — как обезболивающее, но вот, как только эмоции схлынут, то игнорировать боль будет невозможно. Также он потянул руку. Сынмин еще такой невозмутимый. Смотрит на этого сумасшедшего мокрого помидора. — Ну всё, так-то доставка еды пришла, ты голоден, танцор? — присаживается на табуретку и ставит на колени бумажный пакет с ручками. — Да пошел ты, — сквозь зубы шипит он. Он так смущен, что себя не слышит из-за сильного биения сердца, будто Хван продолжает танцевать. Его мог увидеть кто угодно, но только не Ким Сынмин. Стоп, а что он здесь делает? — Тебе делать нечего? Он напуган. Теперь сильно чувствительный, чтобы разбираться в своей помойке — сердце. Он боится чувств, что испытывает сейчас. Он боится Сынмина, он боится мыслей Сынмина, его мыслей, своих мыслей, чужих мыслей о Сынмине. Откуда Сынмин вообще взялся? Он, как снег на голову свалился. Почему он здесь? Как прямо сейчас в этой мастерской, что он здесь забыл в час ночи? Так и в Академии учится, почему именно сюда поступил? Почему его подселили именно к Хвану? К которому никого не подселяли два года. Хван иногда верит в судьбу. — Давай поешь, вон у тебя руки трясутся, — фыркает Сынмин, распаковывая пакет. — Потому что это ты меня напугал! — всё не унимается Хван, но прижимает руки к груди, где трясется сердце. Он немного поест и точно успокоится, чтобы можно внятно поговорить. С окна дунул сильный ветер, что все листы с набросками слетели с подоконника на пол. И поток холодного воздуха обжег всю мокрую спину Хенджина. Но на это художник только выдыхает, поворачивается в сторону окна и ногой поддевает листы и шаркает по полу, небрежно отшвыривает, чтобы не мозолили глаза, и, чтобы все были в импровизированной кучке. — И долго ты будешь здесь? — следит за действиями ленивого художника, попивая суп из пластиковой чаши. — Я сегодня здесь ночую, — отрезает Хван и тоже шваркает супом. — Ну так нельзя, ты сегодня хоть поспал? — Нет, я должен работать, картина стынет, — отшучивается Хенджин, шарясь в пакете на наличие еще чего-нибудь. — Зря мы сделали нездоровый марафон дорамы? — В целом зря смотрели, но в этом не виноваты, — жмет плечами Хенджин. — Я кстати понял, почему она нам не понравилась, а другие от нее в восторге, — задумчиво возит ложку в супе. Хенджин заинтересовано приподнимает бровь. Его дыхание потихоньку восстанавливается. Как же хорошо, что они игнорируют его выступление. — Завышенные ожидания, — коротко отвечает Сынмин, пожимая плечами. — А... — понимает Хван, — ну, да, я думал, там будет что-то про сильные и сказочные чувства, а по итогу нам дали... по ебалу. Оба хихикают. — Ну вот, я тоже что-то этого и ожидал, да и тем более раз это нравится стольким людям, значит дорама стоящая. Но уже сколько раз я убеждаюсь в обратном, сколько людей — столько и мнений. Хенджин, наконец, успокаивается и может разглядеть Сынмина, его спокойное лицо и, как только на одну сторону падает свет от лампы, другая часть пропадает в тени, расплывается во мраке мастерской. Хвана завораживает его мягкость глаз, будто за весь их странный совместный месяц он не насмотрелся на соседа. Хотя возможно Ким только сейчас чувствует комфорт спокойной обстановки. Еще замечает тот факт, что мочки ушей чуть ниже линии носа. Сынмин отвлекается на телефон, а Хенджин встает со своего места, прихватывая грязную тряпку со своей коленки и подходит к отвернутой картине и мазюкает тряпкой по ней, что-то подправляя. — Над чем ты там хоть работаешь? — отрывается Сынмин от телефона, не найдя на своем месте художника. — Не твое дело, — чуть нервничает Хван. — Тебе же кто-то писал, — оглядывается на темное окно, — в такой поздний час, — намекает, что у Сынмина есть свои дела, и, чтобы он сейчас не обращал внимания на бедного художника. — Да это нуна и ее женские ночные замашки, — вздыхает привыкшей ситуации, — что с завтрашнего дня она станет продуктивной. — Да? А она точно твоя сестра? Я думал продуктивность это у вас в крови, — хмурил брови, пока кистью тыкал в холст. — Нет, она мечтает ничего не делать и быть богатой. Хенджин улыбается и чуть отходит от картины, рассматривает ее, но глаза показывают свою усталость, свою задумчивость, свое истощение. — Тоже так хочу, — мурлычет под нос, а потом поднимает взгляд на жующего Сынмина. — А ты о чем мечтаешь? Вопрос слегка вгоняет в тупик, что лицо вытягивается. Ким задумывается, отводя взгляд в сторону, в заваленный угол мастерской табуретками и мольбертами. — Подожди, — останавливает резко Хенджин, — ты что, в моей кофте? Сынмин смотрит вниз на свою одежду, он знает об этом факте. Он пришел сюда в той самой кофте, которой его укрыли в читальном зале, сделать вид, что он не знал чья она — будет очень глупо. — О да, кстати, это так по дорамски-ванильно ты меня укрыл в читалке. — Ну... — Хенджин смущен, он стоит возле окна, но даже оно уже не сможет остудить его розовые щеки, он сам не понял, зачем это сделал, отдал тем более самую известную свою кофту. — Ты теперь пахнешь сигаретами. Мастер по смене тем. Сынмин нюхает рукав: — Да, тобой пахнет. Хенджин замирает, полностью теряя связь с миром. Смешанные чувства вмешивают его в краску, а утренние слова Сынмина ударяются в голове, но он больше ничего не может сделать, как сесть обратно на свою табуретку и закурить. В пачке оказывается последняя сигарета, а желание разбавить обстановку присутствует. — Давай я стану твоим Джионом и буду в каждой серии заставлять тебя курить со мной, — и показывает, что в пачке одна сигарета. Сынмин сразу понимает, о каком моменте идет речь: — Значит сейчас должна к нам подойти проститутка и стрельнуть сигаретку, — и оглядывается на выход из мастерской. Как оказалось, Сынмин не задвинул за собой дверь, поэтому она осталась приоткрытой, введя в кромешную тьму одинокого коридора. — Жесть, как жутко, — замечает это и Хенджин. Когда он в мастерской ночью один, то задвигает дверь плотно. А сейчас... Ситуация правда жутковатая, особенно с обстановкой в мастерской, где по всем углам расставлены статуи и головы, а дверь открыта в темный коридор, где не должно быть ни души. — Сейчас придет та балерина неудачница, — нагнетает ситуацию Сынмин, повернувшись с озорными глазами обратно к Хенджину, — за красивым танцором. Тот его толкает в плечо: — Заткнись, — громко шепчет Хван, ощущая мурашки в горле. И еще окно открытое во двор Академии, через него можно легко чуть ли не перешагнуть с улицы. Хенджин пытается об этом иногда не думать, но, когда такие мысли закрадываются в голову, то он закрывает окно, пока не встанет солнце. Но он же здесь не один. У художника просто бурная фантазия, что иногда придуманные легенды Оксюморона заставляют его задуматься. Но задумывается настолько, что зажигает последнюю сигарету в мастерской рядом с Сынмином. — А ты о чем мечтаешь, Хенджин? Он смакует у себя в голове, как же звучит его имя голосом Сынмина. Осознавая реальность их нахождения здесь. — Я хочу бросить курить, — с дымом уходит его тревожность. — Почему не бросаешь? Хенджин улыбается Сынмину, блестя своими глазами. Он замечает, что не он один здесь мастер по смене темы: — А как же жить без мечты?