Оксюморон

И где же он? Сынмин лежит в постели. Шторы задвинуты. Сам он пахнет душистым мылом. Постельное бельё только из сушки. Пахнет цветами. В комнате полумрак. Глаза привыкли к темноте, ведь давно уже так лежит. В комнате снова порядок. Как и было первоначально. От странного октября и следа нет. Настолько, что соседняя кровать пуста, совсем холодная. Вот уже как месяц. Последняя неделя октября, половина ноября. Если придраться, то прошло 22 дня. 22 дня, как Хенджин не ночует в комнате. В ту ночь в мастерской художник сказал, чтобы Сынмин к нему больше не приходил. И, что не уверен в том, что будет приходить в комнату, чтобы переночевать. Он что-то бурчал про картину, про недоделанные дела в мастерской, что он занят, и, что он хочет остаться наедине с картиной. После он положил руку на закрученные волосы Сынмина, зачесывая их назад, гладя по голове, будто в последний раз заглядывая в глаза. И они разошлись. Вроде Сынмин только этого и хотел, уже как почти год, комнату без Хван Хенджина. Пустую комнату, где ему никто не будет мешать. И засыпать он будет без единого звука, как это было в родном доме, всегда. Где у него была своя комната, и даже с надоедливой сестрой, что часто приходила к нему, развлекая себя потехой над младшим братом, он мог найти там покой, и скрыться от всех. Теперь в его распоряжении целых две кровати, собственная ванная-комната, и уйму времени, чтобы насладиться этими мгновениями. Но было много завалов по учебе. И его никто не дергал. Не кормил всяким фаст-фудом. Не шуршал на фоне. Не ругался под ухом. Не кашлял. И не сопел. И почему он каждый день думает, что в этот раз дверь пиликнет в сумраке? Он вытаскивает руки из-под одеяла и трет глаза. Жаль, что ногти ровно острижены, так бы впился остро в глазницы, чтобы точно уснуть. Пальцами растирает морщины на лбу, разглаживает брови, трет виски, и прячет лицо в ладони. Резко встает. Ему надо выпить успокоительное. Что-то ему сегодня не спится. Включил лампу на столе и щурясь, искал на полке маленькую сумку, что играла роль аптечки, и находит нужный бутылек. Ему пришлось спуститься вниз, за стаканом воды. Возможно, прогулка до кухни мимо сонных комнат его как-то настроит на сон. А еще на своем столе он заприметил картонную коробочку от покупного сэндвича, и взял с собой, выкинет на первом этаже. Как-то странно соскучился по вкусу сэндвичей, вроде ничего сложного, но было лень покупать отдельно каждый продукт. Но один раз в магазине увидел картонную упаковку с двумя кусочками сэндвича — с курицей, с ветчиной, с рыбой. Уже он не помнит, какой именно купил, но никакого вкуса не было. Непонятно, в чем проблема, вроде одно и тоже, но привкус странный, возможно, из-за химозного хлеба, для того, чтобы не заплесневел, и, чтобы прилипал к зубам, возможно, соус не тот. Потом пробовал покупать в разных местах и иногда они продавались в столовой. Но совсем не то. Сэндвичи бездушные. Нет в них никакой любви. В обеденном зале была какая-то возня. И был включен свет. Сынмин пошлепал тапочками и аккуратно заглядывает в зал. Но там сидят всё знакомые люди. — О, вы вернулись, — смело заходит Сынмин, щурясь от яркого света и от блёсток на одежде танцоров, и от ярких цветов на одежде дизайнера. — Как всё прошло? — О, Минни! — хрипит Феликс, поднимая руку высоко вверх, чтобы поприветствовать медика и потянуться заодно. — Приветик, чего не спим? — поворачивается Минхо с глупой улыбкой. Полузакрытые глаза говорят о том, что он полусонный, но держится из последних сил. — Йоу, Сыр-мин! — дурачится Хан со своим голосом, поднимая и опуская тон по слогам. Идет до младшего, чтобы хлопнуться с ним в рукопожатии. — Всё прошло отлично, концерт, как всегда, улёт, мои детки, как всегда, взорвали всё. Хвастается своими танцорами, горделиво поднимает подбородок. От него слегка попахивает алкоголем. Они чуть-чуть выпили, в честь закрытия сезона уличных танцев. Зимой у них перерыв. — Ну, хорошо, — садится за стол, напротив Феликса, тот потихоньку носиком клюет. Одному Хану хорошо — полон энергии. Конечно, не он же отжигал в центре толпы. — А ты чего не спишь? — повторяет вопрос Феликс. — Да... тревожусь, скоро сессия, сейчас выпью лекарства и обратно лягу. — У меня есть настойки, — предлагает Феликс, беря Сынмина за руку, заглядывая тому в глаза. — Настойки, во! — показывает большой палец вверх Минхо, опираясь на Хана в объятиях. — Спасибо, но я попробую пока своими методами, но, если всё будет плохо, обращусь. — Хорошо, буду ждать, — солнечно улыбается Феликс. Его блестки на лице отражают лампы в зале. — Солнце, мы спать, — бурчит Минхо и тащит Хана в сторону комнат. Хотя кто кого тащит непонятно. — Вы собираетесь у нас спать? — выгибает бровь младший танцор. Тем временем Сынмин ушел в сторону кухни, налить воды. — Естественно, — бурчат под нос. Чем больше времени они находятся в помещении — в тепле, тем больше их развозит и больше походят на пьяных. — Э! — возмущается Феликс. — А, ну, быстро по разным койкам! Я больше не хочу участвовать с вами в тройничке! — Чего? Да когда такое было? — не понимает старший. — Если вы думаете, что я сплю, это не значит, что я сплю! Парочка пыхтит у выхода, недовольно булькают от таких новостей. А они честно будут только спать. Вот только им никто не верит. Они одни, а против них весь мир. — Феликс, можешь у меня поспать, — предлагает альтернативу Сынмин. — О, правда? — блестит Феликс. — Хенджин всё еще в мастерской? — его глаза грустнеют, а бровки поднимаются жалобно. Сынмин кивает, капая в стакан свое успокоительное из бутылька. — Ну, вот и решили, — улыбается Хан, — а мы будем только спать, извращенец! — зло и недовольно смотрит на Феликса и перед тем, как скрыться за дверью, показывает язык. — Ну-ну! Я могу заглянуть в любое время! — кричит им вдогонку. Зайдя в комнату Феликс долго развязывает свои тугие сапоги, в которые были заправлены объемные спортивные штаны. Он шуршит короткой курткой в прихожей и трещит дверцей шкафа. Сынмин же сразу скинув тапки, ушел в комнату, убрать стакан из рук. — У тебя же есть средство для снятия макияжа? — выглядывает из проема голова Феликса. — Вроде я где-то видел, поищи на полках. Тебе нужно полотенце? — Нет, нахуй мыться, а то я упаду в ваших душевых, — ворчит танцор. Тоскует по ванне. Сынмин сидит на кровати, теперь комната слегка оживилась, если точнее, то только ванная-комната. Спонтанный гость выходит с чистым лицом и с одеждой в руках, спрашивая, куда кинуть и бурча, что нужно сложить ткань. На что хозяин комнаты махнул рукой и кинул на стул Хенджина. Феликс потягивается: — Минни, спасибо за крышу над головой, сейчас, как посплю, — снимает с постели одеяло, чтобы юркнуть под него. — О, нет! — досадливо хнычет танцор. — Не пахнет Джинни. Он расстроен, утыкается носом в подушку, не находит запах друга, вокруг только цветочный порошок, запах свежего белья, ни капли намека на прошлого хозяина. И он, в надежде, поднимает глаза на Сынмина, что ложится в свою кровать. Его так обломали, что в голове не укладывается. Медик не сразу замечает нить разочарования, по какой причине она может быть. — М? — Постельное белье новое, эх, — он ложится на спину и закидывает руки за голову, — Джинни бывает мерзким — подолгу не меняя постельное, но оно так приятно всегда им пахло, чем-то родным, эх. — Я устал смотреть на один и тот же цвет белья... — бурчит недовольно Сынмин, улавливая, о чем говорит Феликс. Они замолкают. Феликс поворачивает голову к собеседнику и смотрит на него несколько секунд, видя только силуэт: — Как тебе без Хенджина в комнате? Кайф? — Ну… — заминается Сынмин, рассматривает потолок, — под ухо никто не жужжит… — Пха-ха, ну да, — пауза, Феликс тоже смотрит в темный потолок, задумывается, хоть и алкоголь в организме заставляет закрыть веки, — Хенджин так давно не приходил в танцевальный зал, я так скучаю… Художник больше не сидит среди сумок. Больше не черкается в своем блокноте. — Между вами что-то есть? — не знает почему, но он закусывает губу и напрягает слух, вдруг Феликс решит выдаст информацию очень тихо или подаст странный знак. — Нет, у нас просто такое общение, был один момент, — улыбается, вспоминая глупую ситуацию, — где мы чуть не поцеловались, это была какая-то вечеринка, мы сильно выпили, в моменте нас кто-то остановил, — задумывается, правда забывая, кто это мог быть, и слегка откашливает, — вроде это был Чанбин-хен. Сынмин по-другому воспринимает информацию, поджимая губы, и кидая взгляд на соседнюю кровать. — Он так сильно хотел поиграть в карты с Хенджином и так смешно бурчал на нас, что мы тут нюни строим, — теперь Феликс неловко чешет шею, услышав то, что сам и сказал. Смущен. Першит горлом и нервно чешет руку: — Правда спасибо, что впустил, я думал, что ты меня не пригласишь, — решил сменить тему. — Почему? — решил не заметить этого. — Не знаю, я думал, ты за свой комфорт, и более одиноколюб. — Ну, не настолько, — хмурит глаза, — не мог же я тебя оставить на тройничок с Минсонами. Оба смеются. — Спасибо! — через смех выделяет свои благодарные слова. — Спокойной ночи, Минни. — Спокойной ночи, Ликс. За долгое время на соседней кровати появляется движение, но чужое. Еще один человек в комнате фантомно навевает спокойствие. Успокоительное потихоньку закрывает глаза. Завтра еще один трудный день.

***

Он запер себя в мастерской. Посвящая всего себя картине. За маленьким окошком дует ноябрь. Оранжевые мокрые листья приклеиваются к стеклу. Тонкая шторка — когда-то являющаяся драпировкой, прикрывает свет улицы, она была прикреплена к деревянной оконной раме с помощью скоб степлера. Отстраняя от внешнего мира. Просторную мастерскую заменили на маленькую подсобку. Она сама по себе маленькая, а с учетом хлама, здесь не развернуться. По сути своей — это непросто подсобка для мусора, это одинокая мастерская для одного. Или мертвая яма. Она находится в самом конце коридора, где редко кто бывает, и никто не осмеливается подойти близко. Еще характерная черта, что это мастерская, это наличие маленького умывальника. Вот это удача. Вот это повод не выходить из этих маленьких квадратов и с комфортом сгнить. Хенджин сидит на матрасе, что находится на полу. Он в большом темно-синем халате одетый на голый торс. Худощавое тело выглядывает из грязной ткани. Рельеф на теле делают ребра, кожа бледнее листа, он будто призрак. Мертвое тело. Жертва балерины неудачницы. Во рту жует кисть, что не может найти, куда положить свой мазок. Чем больше он жует ее, тем больше он обманывает свой желудок. На языке остается вязкий вкус дерева — лак уже давно сгрыз. Он вновь постанывает от тяжести в груди. Чувство, что скоро расплачется, да только слезы не идут, из-за чего щемящая боль не проходит. Возможно, это токсичный запах сжирает его легкие. Мозг давно ослаб. Когда он теряет рассудок, то выходит из комнатушки, чтобы вдохнуть чистый воздух, и оставляет дверь открытой, но только, когда Академия пустеет, чтобы никого не пугать, и, чтобы не заработать кучу незваных гостей и лишних глаз. Очень редко, когда становилось до жути плохо, что он пугался своего состояния, когда сильно болит голова, что она сжимается до пятен в глазах, комната кружится, и хотелось выблевать всего себя, то Хван уходил спать в гримерку в концертном зале. Там был удобный диван, настолько, что он больше никогда бы не просыпался, но его часто будили танцоры, у которых были прогоны выступлений, и они подкармливали его, как жалкого котёнка. Сейчас он детализирует кисть руки на картине, что стоит на полу для удобства. В высоту холст был больше роста художника. Сглаживает кистью грубые круглые ногти, аккуратно острижены. А хотелось, чтобы эти руки погладили Хвана по голове, он так старался. Прижаться к теплой ладони, предано уткнуться в нее носом, выпрашивать всё больше ласки. Но только своей рукой окунается в немытые волосы, а пальцы все в краске, нет смысла их мыть, все равно он ими дотронется до картины. Поэтому приходится чесать нос предплечьем от разных запахов, что стоят в этой комнатушке. Но иногда он забывает, что руки его грязные, и поэтому ключицы тоже в растертой краске. Здесь же он и курит. Маленькое окошко открывается через раз, когда у Хенджина есть силы и желание перебираться через груду коробок, и забираться на твердую конструкцию, чтобы дотянуться до света. Поэтому легче курить на матрасе, рассматривая дым на бледном свете лампы. Ему так лень прилично одеваться, чтобы выйти на улицу в магазин за новыми красками, что он шариться в забытых коробках, в надежде, что там будут нужные тюбики цвета. Он поднимает всю пыль, кашляет, но находит старый кейс с потертыми красками, но находит же. Были ночи, когда рука не могла поднять кисть, и ему приходилось играть в гляделки с картиной. Сидеть и рассматривать каждый изгиб, каждый мазок, он должен глубоко дышать, отдавая песчинки своего рассудка. Картина — это он, он — это картина. Он может молиться только на нее, смотреть только на нее, быть только с ней и никуда не уходить, других больше нет. Но он так скучает по этим другим. Пока картина не будет закончена, он отсюда не выйдет. В этой комнатушке он провел свой месяц, встретил разную погоду. И дождик крапал по оконному стеклу, что листочки все прилипли. И солнце пыталось пробиться через импровизированную шторку. И ночной ветер вихрем летал по мастерской, когда Хван смог открыть немного щелку, прибитая тряпочка дергалась в конвульсиях. В Хенджине менялось: угрюмость лица; уровень хвостика на затылке; его заинтересованность процессом. Менялись поверхности, куда утыкался лицом: колени, подушка, матрас, одеяло, коробки, дверь, диван в гримерке. Место его пугало, когда он выходил из потока работы с картиной. Он будто очнулся первый раз и оглядывался по сторонам, будто здесь никогда не бывал. Сколько прошло времени? Где он был всё это время? Его мучали звуковые галлюцинации. В одной из ночей, как всегда, он выводил картину до идеала, но его что-то потревожило, он так и не понял, что именно его заставило повернуть резко голову в сторону двери, вслушиваясь в темноту, он слышал шаги. Совсем невнятные и нереалистичные, будто у него в голове, или за головой, но за головой были коробки и стена. Он вновь себя пытался успокоить, что не спит уже битые сутки и, конечно же, всякая чушь будет слышится. Пятна перед глазами стали привычкой. Когда работа была почти завершена, но ее надо было по долгу рассматривать, чтобы понять, что не так. Можно было чуть выдохнуть, ведь большая часть сделана. Он успел. Он молодец. Он не посмешище. Но только тогда он почувствовал лютый холод в этой каморке. Середина ноября. Холодает. Только старое пахучее одеяло могло его тут согреть. Но он терпел, потому что только в таких условиях картина может сохнуть. В холоде и в темноте. В один из дней он не может встать с матраса, он спит сутки, просыпаясь периодами, чтобы глянуть на картину и, чтобы укутаться посильнее. Он просыпается под вечер и смотрит на нее. Ему не нравится один элемент, из-за чего приходится его переписывать. А еще заставляет себя поднять картину на мольберт, потому что сидя больше не может работать, у него затекают ноги, и сильно болят колени. Он так устал. Он устал все переделывать. Его теснят свои же мысли, такое ощущение, что они сами справятся. Он им не нужен. Выспавшимися глазами он замечает много каких недочетов. Будто не он это писал. Не он потратил столько времени на это. Не он учился этому всю жизнь, полностью посвящая себя. Будто не его это стиль, он здесь кого-то обманывает. Да только самого себя. В груди тарахтит нервная злость. Сжимает кисть в руках посильнее, что челюсть сводит. Начинает хаотично работать. Обрывками. Не понимая, что он творит. В какую краску тычет и куда накладывает цвет. Вокруг фигуры намазывает мазки, делая картину более нереальной, размытой, как он видел ее временами, при голодном обмороке, сонном бессилии, во время галлюциногенных пятен в глазах. Главное полностью не потерять голову и не измазать свои два месяца в масле. Сердце бешено орет в ушах, от жалости душит горло. Усталость раздраженно сжимает плечи. Он больше ничего не хочет. Он хочет только одного человека. Он хочет его объятий. Он хочет увидеть его улыбку. Он хочет услышать его голос. Ты, наверное, не высыпаешься, потому что все ночи не уходишь из моей головы. Стены сжали его, что он коротко крикнул. Чтобы вылить раздражение. Чтобы стало спокойнее. Чтобы он стал свободнее. Чтобы в груди было пусто. Любовь, как искусство — нужно пройти боль и страдание. Он расправляет плечи. И смотрит. Криком он согрел себя. Так, что волосы приклеились к шее и лбу. Оголенная грудь быстро вздымается. На предплечье лежит испачканная деревянная палитра, она поддета большим пальцем через колечко. В другой руке кисть висит в воздухе, будто пытается дотянуться, притронутся к картине. Его глаза опухшие от сна, от усталости. Он опускает их ниже. В угол холста. И выводит краской подпись. Сжимает глаза и закусывает губу. Это всё закончилось. Закидывает голову наверх и тяжело выдыхает, жалобно хрипит. Он откидывает палитру, не думая, куда она упадет. По маленькой комнате раздается хруст — сломал кисть, чтобы больше ничего не доделывать. Бессмысленно. Картина никогда не бывает законченной, а художник не бывает довольным ею.

~

Выдвижная дверь раскрывается в маленькой каморке при приглушенном свете дня. Шторка зеленая — болезненного тухлого цвета — заполняет душную комнату. Здесь каждая вещь пропахла маслом, душит только этот химозный запах вперемешку с разбавителем. А так в мастерской зябко, подрагивают коленки у внезапного гостя. — Джинни, — шепотом зовут чуть жалобно. В мрачной комнате появляются слова. Слышится чужой голос для этих стен. Рассматривает всё вокруг — эти пыльные коробки, грязный пол, и неопрятное место сна. В одеяло укутались с головой, понятно, что от холода. На простынях видны пятна краски. Гость аккуратно опускается на колени, упираясь ими в матрас рядом с художником. И кладет свои маленькие ладошки на гору одеяла, прижимаясь к плечу, к спине, к боку. — Детка, ты живой? — чужой шепот подергивается. Гладит через одеяло, чувствуя короткое чужое дыхание под своими ладонями. Спертый запах кружит голову, как тут прожил художник, остается загадкой. Он пробирается через одеяло, поддевая край, чтобы открыть голову, и погладить по макушке, по грязным волосам. Ему не противно, ему очень жаль Хенджина, что сердце разрывается при виде такого друга не в первый раз. — Ты хоть что-то ел? — оглядывается по сторонам, видя пару упаковок из-под готового риса, бутылки воды, банки энергетиков, и на полу видит сломанную кисть, в щепки разлетелась подружка. Тут на матрасе происходит движение и из-за одеяла появляются опухшие глаза, что не до конца открылись, медленно похлопывают, как у слепого котенка. Хенджин лежал в сжатой позе эмбриона, поджав к себе колени максимально близко и сейчас оглядывается через плечо на незваного гостя, что побеспокоил покои художника. Феликс. Он сидел рядом и гладил по голове и плечу. Его веснушчатое лицо обеспокоенное и грустное. — Детка, как ты? — всё также шепотом, чтобы не беспокоить величественные стены, в которых происходило всё это время творение. — Нормально, — кряхтит Хенджин, поворачиваясь к Феликсу, и садится на матрас. С него спадает халат, что перекрутился во сне, и открывает голое плечо, что исхудало. Он откашливает застой в горле. Феликс рассматривает во все глаза Хвана, будто это он созданная картина, но нет, только потому, что его так давно никто не видел. Он сам стал выдуманной легендой Оксюморона. Художник неудачник. Танцор игнорирует неприятный запах, несвежий вид друга, оглядывается назад, потому что чувствует еще чье-то присутствие, и он замечает черную ткань внушительных размеров, больше хрупкого Феликса. Чувствовалось, что за ней скрывают то самое, что заставило приковать себя в этой комнатушке. Огромное количество вещей и величественность полотна заставляли чувствовать себя неуютно. — Поехали домой, Джинни. Мы все скучаем по тебе.

***

Сынмин бежит по коридору общежития, его хочет отпиздить Чонин. — Не убежишь, пекус! — орет Чонин, разрывая горло. Его гнев призвал демона и вселился в тело младшего. Он снимает с себя медицинский халат во время бега и пытается докинуть до бежавшего впереди, будто попадет и расшибет нахуй. — Ты гнида ебанная! Догоню и прикончу к чертовой матери! — кидает шапочку с лисятами, снимая с волос. — Я тебе, как брату, доверял! Сынмин уже сам орет от страха быть пойманным. Студенты выходят из норок от такого крика, но не успевают открыть дверь, как мимо пролетают две гоночные тачки, снося всё и всех вокруг, поднимая пыль. До этого они устроили бардак в читальном зале, перевернув все книги, пока младший пулял их в пекуса, и врезались во всех подряд. Происходил хаос в общежитие Оксюморона, всё, как и говорили слухи, что здесь никогда не бывает спокойно и всегда происходит какой-нибудь движ. Осталось только сжечь здание к чертям. Если Чонин не догонит этого выносливого Ким Сынмина в течении пяти минут, то здание взлетит на воздух. А пока взлетает обувь разгневанного Ян Чонина. Ему приходится останавливаться, чтобы снять и прицелиться хорошо, прыгая на одной ноге. — Собирать по кусочкам будешь себя, тварь! Оформляй инвалидность! Они случайно забрели на коридор этажа, где живет Сынмин, да вот только там тупик. Комната находится в самом конце, а там только подоконник с окном. Сынмин думает реально прыгать, второй этаж, что уж, и не такое видели. Тут в коридоре появляется спаситель, который решается ворваться в эту заварушку, не боясь окунуться в огонь. Он бежит по всему коридору с другого конца и хватает Чонина, что тот подлетает. Чан крепко держит Чонина в своих объятиях и пытается еще и оттащить подальше. Младший орет от неожиданности и от того, что ему мешают совершить великое убийство пекуса, сжечь на огне, продать на органы, выкинуть в реку, скормить медведям. Сделать уже хоть что-нибудь, а не быть заложником крепких рук. — Что у вас тут происходит?! Чана побеспокоили в комнате, влетая к нему, оповещая о погроме в общежитии. — Отпусти меня! — извивается Чонин. — Пекус, тебе не спрятаться в комнате! Я знаю код-пароль! Тебе пизда! Собирай чемоданы, ублюдок! И дверь захлопывается, хоть чуть-чуть приглушает истерику в коридоре. Истошные крики зверя в бешенстве. Только вот куда теперь прятаться? В шкаф? Банально. За шкаф? Серьезно? Под стол? Ужас. Осталось и правда в окно. Всё еще альтернатива. Решение всех проблем. Больше места нет. Только, если ванная-комната. Две двери. Справа туалет, где заклинило замок и он стал бесполезным. Слева. Душ, где кто-то моется. Кто-то моется?! Сынмин замирает. Хенджин. Он вернулся. Не дыша, он смотрит на ручку двери в душ, где шумит вода. А и правда, в комнате горел свет, а на пороге были непонятные сумки, об которые он запнулся. И думает, что он может не беспокоиться о своей жопе. Об убийце позаботится спаситель Чан. По гробу жизни должен ему Сынмин, обязательно его куда-нибудь сводит, если выживет и он, и Сынмин. Но тут крик усилился и послышался стук об дверь, сначала ручка затряслась и код включился, а потом глухой стук об дверь, будто кого-то прижали к ней, слышна возня.

~

Вода шумит в ушах, будто терапия. Он впадает в транс. Теперь ему лень выходить из душа. Ему здесь очень тепло. Настолько, что непонятно — с виска капает вода или уже пот. Вода бежит по волосам, стекает по лопаткам, по спине, по пояснице, оглаживает ягодицы и уходит по ногам. Он, наконец-то, пахнет душистым мылом, руки, наконец-то, отмыты, с трудом, чуть кожу не срезал. Наконец-то, он мытый. Под водой делает массаж лица, возюкает пальцами, разминая мышцы лица, трогает, как будто только осознал свое лицо, всего себя, как отдельную личность, а не нарисованную плоскую картину. Теперь он стабилен. Устойчив. Еще бы выпить чего по крепче и точно можно говорить о восстановлении нервной системы — хотя, ему бы пару недель не появляться в Академии. Он соскучился по своей кроватке. Во время тяжелого месяца раза два он появлялся в общежитии, но только тогда, когда Сынмин был в Академии. Появлялся еще в начале пути своего творения, лежал на кровати после душа и слушал тишину дневной Академии. Сейчас тоже такое же время и он хочет опять насладиться этим чувством, приятным воздухом, теплой атмосферой и мягкой кроватью. Только он уверенно может заснуть, не думать о том, что нежеланно столкнется с Сынмином. Он будет только рад. Увидеть его живым. Его возвращают обратно громким стуком и щелканьем замка, повернувшись, он видит Сынмина, что до смерти его пугает и кричит, чуть не падает, ударяется о плитку плечом. Тут же, Ким делает только один шаг, чтобы схватить художника и закрыть ему рот. — Тише, — шепотом успокаивает он. Мягкая ладонь пахнет старыми страницами и чернилами, сильно прижимается к губам с железным кольцом, что голову введет, что бёдра подрагивают. Хенджин сильно напуган, он слышит свое сердце в этом маленьком, узком помещении. — Че так жарко, ты тут варишься, я не понимаю? — и другой рукой дотягивается до переключателя, прижимаясь рубашкой к мокрой спине соседа. Делает воду более реальной для жизни — не кипяток. Хенджин следит за руками медика своими огромными глазами и совершенно не понимает, что тут происходит. Первое, что приходит в размякшую голову, что его пришли насиловать. А кто еще может так врываться в чужие душевые, кроме парочек, ебанутых и насильников. Они с Сынмином далеко не пара. Сынмин более чем порядочный человек, и чисто поугарать, и, потому что он ебанутый не будет приходить сюда, остается третье, они все мало знают о Сынмине. Возможно, в этом мире, абсолютно всё. Дыхание сбилось. Он не может дышать из-за того, что и до этого тут было душно из-за горячей воды, а теперь с появлением еще одного человека, что сжимает его в руках, воздуха нет совсем. — Сынмин... — бубнит в ладонь. Вырвалось с языка чужое имя. Но на это не обращают внимания. — Тише, прости, только, пожалуйста, не кричи, — из-за воды они друг друга не слышат, поэтому Сынмин наклонен к уху и шепчет туда. Куда еще больше горячих паров? Он отпускает напуганную лань, что сразу оборачивается на него. Сам Сынмин красный чуть взмокший из-за влажности здесь и из-за того, что капли тоже попадали на него. И тоже глубоко дышит, не находит воздуха здесь, смотря только в глаза Хенджину. — Ты ебанутый? — надежда есть всегда. — На меня выдвинулась охота в лице Ян Чонина. Хенджин не может долго смотреть тому в глаза и отворачивается, сильно смущаясь своей наготы. Не каждый день он перед кем-то без одежды стоит, чаще всего это делали другие люди для художника Хван Хенджина. — Что у вас опять случилось? — пыхтит голый парень, пытаясь себя отвлечь губкой в руках. И обнимает себя, чтобы успокоиться. — И вообще ты очень близко. — Да, прости-прости, — и чуть отстраняется, не зная, куда сложить свои руки, и он опирается в стены по бокам, держит их, будто они сдвигаются и вот-вот их сожмут. Стоит в позе Иисуса Христа, будет искуплять грехи не только всего человечества, но и свои, ведь глаза непроизвольно проскочили по длинным мокрым волосам и по голой спине в крапинку водных капель. Он не воспринимает чужое голое тело, как объект возбуждения, не из-за того, что Хенджин непривлекательный, а потому что тело — это тело, воспринимает это, как настоящий врач, хоть и будущий стоматолог. — Я случайно сломал анатомичку... Замолкает Сынмин, а Хван выгибает бровь: — В смысле? Анатомию человека сломал типо? Ну, в художке тебе бы уже ребро сломали, — нервно смеется, потому что всё еще сильно смущен. — Почти. Анатомичка — это наглядный пример анатомии человека, короче это типо когда-то живой человек или муляж. Дорогая штука... Хенджин вскидывает бровь и оборачивается: — Ты это сломал? Сынмин смущающее отводит взгляд и кивает медленно: — Да я только слегка притронулся к ней, и всё развалилось... — А Чонин тут причем? — М-м... — сжимает губы, — я всё скинул на него. И он об этом узнал... Вот и бегает за мной по всей общаге. Он меня убьёт, если поймает. Сынмин спокойно сидел в читальном зале после Академии, готовился к сессии. День проходил, как обычно, но тут дверь в зал открывается широко и оттуда появляется Чонин весь в мыле, в медицинской форме и сверху наспех накинута куртка. Он бежал такой злой еще с Академии, где его жестко отчитали и не стали слушать, кто виноват на самом деле. Тот угрожающе крикнул на весь зал, побеспокоив всех присутствующих и не присутствующих, потому что было слышно на всю общагу. И тогда Сынмин сразу ринулся бежать, оставляя абсолютно все свои вещи на столе. — Ужас, — негодует Хван и закатывает глаза. — Еще и ко мне ворвался... — он жует свою губу, чтобы собраться с мыслями. Сынмин слегка скользит обувью по акриловому мокрому поддону, его рубашка мокрая приклеивается к коже парня, а волосы слегка взлохмачены, и он их зачесывает назад, потому что мокрые прядки колют глаза. Ким замечает напряженное тело художника, пытается замять неловкость между ними. Он смущен тем, что своим присутствием смущает художника. Всё же он так давно не видел соседа, но встреча прошла не совсем стандартно. — Ты не стесняйся меня, я же врач. Врачей не стоит бояться. — Да какой ты блять врач?! Ты вообще стоматолог! — слишком громко возмущается красный Хван, что его рот опять закрывают мокрой ладонью. — Тише, ты слишком громкий, — от таких слов Хенджин становится краснее, не из-за горячей воды. Фантазия играет с ним в злую шутку, что бросает в жар — текут капли пота. Он так устал за весь этот тяжелый месяц, что ему приятно сейчас здесь находится в сильных руках, одна из которых всё также крепко держит рот, а вторая сжимает плечо, и мокрая чужая ткань рубашки ощущается на спине. Художник слегка поворачивает голову в сторону, чтобы поймать глаза Сынмина. Хван контролирует чужой взгляд, чтобы тот смотрел только на него, только ему в глаза, раз у него не получилось проконтролировать свой член и слегка возбудился от такой их интимной обстановки. Ким замер и не может теперь объяснить, почему продолжает держать соседа крепко, в полуприкрытые глаза хочется смотреть и дальше, будто видя впервые, будто он читает, что находится внутри них, выцарапано на радужке глаз и тянется вглубь. Хенджин чуть ли не стонет, когда Сынмин отпускает его из рук и слегка отстраняется. — Сынмин... — на выдохе было сказано и услышано чужими ушами. Свое имя воспринимается, как разряд тока. Давно он его не слышал. Громкий стук приводит двоих в чувства. — Че, пекус! Перед смертью решил помыться, чтобы в морге не так было стыдно?! Тебе красивые трусы принести?! — периодами он устрашающе долбил по двери, вот-вот с петель оторвет. — Иди ты выходи, — шепотом, сквозь сжатые зубы, Сынмин толкает Хенджина к двери. Тот хватает полотенце, чтобы прикрыться уже, наконец-то, а Сынмин выключает воду. Художник глубоко вдыхает и открывает дверь, врезаясь взглядом в сумасшедшего Чонина, в него также врезается кислород, что голова кружится и сжимается, а еще глушит, оказывается в душе было так душно, и не только от горячей воды. По красному лицу художника текут капли и паника, тяжело глотает воздух ртом: — Ты че орешь? Че ты тут вообще делаешь? — строго-ахуевше говорит Хенджин, толкает младшего в плечо. — Иди отсюда! Не подрочить, не поплакать!

***

Стол полностью заполнен бурлящей лапшой, что привлекала к себе внимание, точнее пыталась это сделать всеми способами, пока никто к ней не сумел приступить, потому что здесь вновь пытаются выяснить отношения — разобраться в ситуации. Пока выходит плохо. — Я и представить себе не мог такой подставы! Вот от кого, от кого...! — Я же уже извинился, Чонин! — Да как такое вообще возможно было сделать! — срывает последний голос — он его оставил еще в том читальном зале. — Я не хотел сделать ничего плохого, честно! Мне было страшно, что это я сломал анатомичку. Я тогда был таким уставшим, а тут и препод ко мне докопался с вопросами, кто мог сломать анатомичку, он у меня выпытывал эту информацию, и всё не отставал, ну, я и ляпнул, что это ты, случайно! Это из-за того, что ты мне написывал, что у меня телефон взрывался, — Сынмин сложил руки, надеется, что эти слова примут за защиту. — Мне правда очень жаль, Чонин. Ян Чонин вздыхает своим охрипшим голосом. Как здорово, друзья, наконец-то, снова вместе, собрались разделить еду, как это всегда было. Только за место привычной столовой, они решили посетить лапшичный ресторанчик. Минус был, конечно, в том, что люди вокруг не привыкли к шумной компании, поэтому недовольно оглядывались. Но самое главное, что здесь собралась могучая восьмерка. Даже с ними сидит тот самый Хван Хенджин. Слегка бледный, исхудавший, и всё еще немного смущённый, сидит рядом с ничего не замечавшим Сынмином, будто ни они два часа назад не были добровольно заперты в душевой. Искусанную губу вновь сжимают зубами из-за неугомонного сердца и из-за желания заглотить полную миску с пахучей горячей лапшой, что с душой была приготовлена аджуммой. Поэтому после увлекательного пояснения за ситуацию, за опасным прерыванием драки, Хенджин может спокойно хлюпать лапшой, желудок больно урчит. Есть риск выблевать вкусную лапшу, но об этому подумаем потом. Хоть ситуация и была замята, Чонин недовольно фырчал, Чан неодобрительно поглядывал на него. Младший его обманул, когда говорил, что успокоился и даже повел парня подальше от комнаты пекуса, а потом со всей дури побежал обратно. Все остальные переглядывались, тихо похлебывали и смешно бурчали о том, что слышали крики еще в Академии. И почему они такие проблемные? Из компании выделялся Хенджин, по той причине, что за столько времени он заполняет пустое восьмое место, и потому, что быстро ест, очень жадно, выхватывает в добавок трясущимися палочками общие закуски. — Ты почему нормально не питался всё это время, а, Хенджин? — недовольно комментирует Чан, и подкладывает в тарелку кусок мяса из своей миски. — Как там твоя работа? — интересуется Чанбин. От вопросов Хенджин только жмурится и сильнее запихивает в себя еду, чтобы не смочь ответить никому. В ход пошла запеченная курица в кляре, сухари резали губы и нёбо. — М-м-м, как вкусно! — протягивает с набитым ртом, глухо, отдаленно, непонятно, так что было специально переведено с голодного языка. Художник не хочет никого слушать. Он закрывает глаза, чтобы сосредоточиться только на вкусе еды, чтобы даже кончиками пальцев ощутить прелесть разнообразной горячей еды. Но постоянно отвлекается на прикосновение своего бедра с чужим горячим бедром. Сынмин всё также слишком близко сидит, путая мысли, возвращая в жару душа. За столом мало места, приходится им ютиться. — Я видел, как твою работу переносили в мастерскую, удивительная картина, — подает голос Хан, который сидит напротив Хенджина. Хван окружен «врагами». Он открывает глаза и поднимает их на Хана, пытается прожевать всё то, что напихал. — Скоро ее повесят на главную лестницу, — горделиво улыбается Джисон, что морщинки появляются на глазах. — Уважение, это же еще первая работа настолько в огромном формате, — искренен, как никогда. Все остальные пристально наблюдают за странными комплиментами между этими двумя и договариваются обязательно увидеть очередной шедевр Хван Хенджина. — У тебя появилась муза? — резко спрашивает Хан с ухмылкой и приподнятой бровью. — Почему...? — проглатывает, наконец, еду, и немного не догоняет к чему ведет Хан. Откуда узнал? — Не знаю, я просто хорошо чувствую твои работы, Хван. Только художник может понять художника. Дизайнер лучезарно улыбается и отводит взгляд. Но для Хенджина, тот взглянул в сторону Сынмина. Этот гад понял всё. Хенджин прикусывает губу, благо Сынмин не заметил длинный нос Джисона, что будто загадочно — невзначай, сует его не в свои дела. Медик их только слушал, а сам сидел с телефоном и медленно ел. Он проходил какой-то тест по анатомии, где нужно сопоставить картинку с названием. Готовится к сессии даже во время еды в кругу друзей. — Но так плохо выглядишь, давай я с тобой выпью что ли, — кивает в сторону хозяйки, у которой можно найти алкогольный напиток. — О, боже! Хан Джисон! Только об этом я и думал всё это время! Джисон одобрительно кивает и выкрикивает: — Аджумма! Можно соджу? И две рюмки, пожалуйста! — Вы че так общаетесь? — удивляется Феликс, озвучивая мысли всех присутствующих. — А где крики, мясо? — Сил нет, — вздыхает Хван. Сил нет ни на что. Тут приносят бутылочку и рюмки. Джисон благодарит хозяйку и взбалтывает соджу, разливает по красивым рюмкам. — Ты хорошо справился с работой, Хван, — и чокаются. Выпивают залпом. С виду они, как хорошие приятели. Внезапная похвала от Хана сбивает с толку, но становится тепло на душе, и не только из-за алкоголя. — Да, теперь у нас мир-зефир, — выдыхает горько Джисон, прикусывая мясом, отвечает на вопрос Феликса. — Во-о-от... — происходит заминка, решается сказать что-то еще. — ДжинниможетуступишьмнеместовоФранцию, — тараторит жалостливо Хан. — Нахуй иди.

***

Изогнутые ветки, будто руки с когтями, тенью отдавали свою опасность, ветер колыхал их, предупреждая о скором их нападении на незваных гостей кладбища. Стоит бледный фонарь раз в десять метров у обочины, и больше таких нет. Калитка скрипит, имитируя болезненный стон. Под ногами мокрая грязь, она перемешивается с кожаными ботинками и манит к себе ближе. Челка стекала вместе с каплями дождя по лицу. Было трудно что-то разглядеть, как из-за темноты, так и из-за волос. Пальцы царапаются о лопату, собирают занозы. Сынмин оглядывается назад в сторону леса, он услышал вой волков сквозь ливень, сквозь переменных молний. Его охватывает страх, что в горле глотает холод, но он не проходит. Его руки трясутся от мокрой ночной погоды и от тревоги, животного страха. — Пекус! Ты че застыл? — недовольный голос прогремел рядом, похуже грозы. Ким с огромными глазами поворачивается к Чонину, видя его грозный и злой взгляд. Его тяжелые брови укрывают острые глаза. Козырек кепки прикрывает лоб, по нему громко тарабанят капли. Он не может узнать его черты лица. — Чонин, нам надо валить, — он не узнает свой голос, не может говорить громче, за ними наблюдают. Сынмин не понимает, что он здесь делает, как так вообще произошло, что они сейчас здесь, копают неизвестную могилу. Точнее, это делает только пекус, Чонин только стоит рядом, сложив руки на груди, и проверяет работу, как эксперт. — Какой валить? Скажи спасибо, что я тебя одного сюда не отправил, копай давай! Нам надо починить тобой сломанную анатомичку! А как ты хотел? Все студенты медицинского через это проходят! За спиной ломается ветка, будто под чьим-то ботинком. Не то, что за ними наблюдают, а кто-то натурально находится вместе с ними. Обернувшись, за ним только поле могил. Истерика надвигается, он скоро заскулит, как щенок, будет слёзно умолять Чонина бежать отсюда. Поехать домой — в общагу, и он точно после такого выпьет все предложенные настойки Феликса. А пока сердце стучит в горле, оглушая, мысли путаются, он не помнит ничего из последнего, за что мог бы зацепиться, в голове вата. Настолько ничего не помнит, что забыл откуда они пришли. Когда сзади он ничего не нашел подозрительного, кроме устрашающих веток деревьев, далекого леса, и скрипучих чугунных калиток. Грязь под ботинками проседала из-за дождя, его всё тянуло вниз, но он этого не замечает, потому что не находит рядом Чонина. — Это совсем не смешно, Ян Чонин! — он не понимает, зачем орет на всё одинокое мертвое поле. Вдруг на его крики кто-то придет, и это точно будет не человек. — Чони-и-ин! — орет во всю глотку и никак не может пошевелиться, да и честно, и слышит себя через раз, от страха закладывает уши, будто скоро отключится. Кожа замёрзла от капель, внутри холодеет плоть, а между ними кипит кровь. Он крепче держит лопату, чтобы, если вдруг смог защищаться. Тупые шутки Чонина. Доберется до общежития — такую взбучку устроит. Здание всё же сгорит к чертовой матери. Он проваливается в грязь, как в зыбучие пески, ступней уже точно не видно. Над ним пролетает огромный ворон, привлекая к себе внимание, но он пытается не отвлекаться на него, и упирается о лопату, чтобы уже вытащить себя из этого цирка, что устроил Чонин. Вдруг блеснула молния, вмиг освещая всё, что находилось вокруг, он пугается резкого света, но его привлекает могильная плита. Рядом неглубокая яма, что он начинал копать, и ему немного неловко, кого он тут смог потревожить, и он хотел бы извиниться. Сейчас он забывает о каких-то своих принципах, вере, научных объяснений. В кармане находит телефон и включает фонарик, наклоняется, чтобы рассмотреть выведенные буквы на камне. «Здесь покоится тело студента Академии Оксюморона Ким Сынмина 2000 — ****». Гром оглушает его, пугает, сердце точно выскочило и упало в ямку. Он не успел увидеть последние цифры, потому что Просыпается. Он подпрыгивает, в ужасе глотает воздух. Он в тепле, он сухой, шея только взмокла от пота. Он закрывает лицо руками и шепчет себе в ладони: — Это был сон... — облегченно выдыхает. Переводит дыхание и разминает щеки. Его слегка потряхивает. Удивительно, как он сразу не смог догадаться, что всё, что он видел, это обычный сон. Ведь было много факторов, которые указывали на нереалистичность ситуации. Какое же это облегчение. Сейчас он больше чувствует реальность происходящего, он ощущает кожаное кресло под собой, улавливает запах пахучки, ощущает привкус вязкой слюны, чувствует тяжесть своего тела, он всё такой же уставший, его измотал не только кошмар. И помнит, что делал сегодня. А еще он осознает, что его качает в разные стороны. Открыв глаза, он оказывается в машине. Салон в темноте и за окнами тоже и по ним тарабанит дождь. Рядом сидит Чонин, его лицо освещает телефон. Теперь он точно может узнать черты своего друга, а не просто догадаться. Здесь он такой более родной. — Чонин? — привлекает к себе внимание прикосновением к бедру. Его замечают, эмоции сложно считать при минимальном освящении, а еще машину сильно трясет, едут по жуткой неровной дороге. — Куда мы едем? — сначала Сынмин не придал этому никакое внимание, они же едут в общежитие. Но, где в центре Сеула такие дороги? Чонин хмурится, делает лицо злым, но больше у него не получается его таким сделать, ведь Сынмину он сказал, что больше не злится. Да и тем более такие, как Чонинка, долго злиться не могут. Ким его очень хорошо покормил сегодня. Младший только ухмыляется: — Почти приехали. И как только он это говорит, машину перестает трясти. — Откроете багажник? — напоминает таксисту и выходит. Сынмин слепо и неуклюже вылазит из машины. Протерся об машину штаниной и отвлекся на бурчание и на счищение грязной полосы на одежде. Тут уже сразу рядом появился Чонин, а такси тронулось и уехало обратно. Встав ровно, Сынмин смотрит на Чонина. В руках у того была лопата. Ким не верит своим глазам и, наконец-то, осматривается, куда они приехали. А впереди кладбище. Парень оцепенел. — Давай, пекус, копай! — задорно смеется Чонин и протягивает лопату другу — рабу. Сынмин заорал от ужаса. Вороны улетели от них куда подальше. ...как можно понять долбанутого студента второго курса медицинского по имени Ян Чонин, когда ты пекус стоматологического Ким Сынмин? Этот придурок и правда затащил меня ночью на кладбище. А до этого мне приснился кошмар, как мы уже копали посреди кладбища. Что я могу сказать про кошмар, я, конечно, что-то говорил про работу могильщика, но не настолько же. Мне кажется, я никогда не испытывал такого страха, как во сне, так и наяву. Но в реальности оказалось, что этот придурок просто решил меня разыграть и проучить, и воспользоваться ситуацией, что успокоительные, которые я начал принимать, оказались сильными, если их пить строго по рецепту, три раза в день, и я отключился на диванчике, даже не заметил. А тому лишь бы поугарать и повез по темноте. Конечно, странный был таксист, его ничего не смутило, что парень запихивает невменяемое тело в салон и просит открыть ему багажник для лопаты и говорит ехать на кладбище? Понятно. Я потом бегал за ним по обочине с лопатой, а он угарал и догонял такси. Это просто какой-то абсурд, и это моя студенческая жизнь? Нуне расскажу, она два часа будет смеяться в слезы, в сопли. Я сам хочу плакать. Я охрип, у меня болят ноги, и, возможно, немного простыл. Но отмудохав Чонина лопатой и вернувшись в общагу, комната сегодня не была пуста. Хенджин вернулся. И он ждал меня с головокружительного путешествия. Он сильно хотел спать, но решился меня дождаться, как он сказал, он пытался меня отбить от лапищ Чудилы, но было бесполезно, и он сам где-то в какой-то момент уснул. Мы с ним немного поболтали, как это было месяц назад. Вообще наши отношения так изменились, если сравнивать, какие они были еще в самом начале, никогда бы я так не подумал. Не такой он уж и плохой, как казался, а его забота смущает, когда я пришел весь грязный и уставший, я ему еще что-то верещал на своем хриплом голосе и ушел мыться, выйдя из душа, меня ждала кружка горячего чая с медом. Раньше я не ощущал столько заботы от не родных людей. Семья это понятно. Но Усо Но на меня никогда столько внимание не обращали, я будто какой-то особенный. Но я такой же, каким был в старшей школе... возможно. Внешность точно не поменялась. А он смотрит на меня, будто я что он может ему я А может ли вообще такое быть, мне бы у кого спросить, да поди засмеют. Придется краснеть, как обычно, перед нуной. Ну, держись, сестра, я с такими новостями приеду на Рождество. Но... я Я очень рад, что он ночует в комнате. Сейчас он уснул. Он нездорово сопит, простыл в мастерской? Я скучал.