Оксюморон

Иногда кажется, что будущего не существует, настоящее проскальзывает так быстро, а прошлое забыто. Тело — тяжелый мешок с цементом. Голова — миска с недоеденной кашей. Ему снилась какая-то возня. Которой он не нашел объяснений, был это сон или это воспоминания из прошлого, может что-то забытое было показано в кинотеатре-мозге. Он очень тяжело выныривает из душных сновидений, будто на дне потерял ногу, а руки всю жизнь были парализованы. Выглянув из душисто-пахнущего одеяла, чуть приоткрыв глазки-щелочки, его тут же гладит по спине звёздный мальчик, укачивая на облаке, бормоча колыбельку, будто у Хенджина не заложены уши. Он мычит — понял всё до мелочей, и перекладывает мятое лицо на другой бок. Сказочный звездный мальчик — Феликс, вздыхает, потому что не получил ответа на простое: «как себя чувствуешь?». Но всё понимает, что художник просто еще не в состоянии, настойка еще не выветрилась. Танцоры тихо собираются в темной комнате. Зимнее утро не дарит краски солнца, особенно из-за западной стороны комнаты. Будто здесь от этого становится еще холоднее, что пижама состоит из флисовой толстовки, мягких штанов и теплых носков. Вялая зарядка с двумя открытыми глазами — на двоих, должна разбудить, но активирует только движение конечностей и головокружение от разминки шеи. Согрев пальцы и нос в душе, парни ушли дальше мерзнуть — поехали в Академию. Пытаясь тихо закрыть дверь, чтобы не разбудить спящего гостя. Через час простыни шуршат и сбивается дыхание комнаты. Тишину перебивают. Хенджин поднимает запутавшую голову в волосах. Прядь во рту заставила вытащить руку из одеяла, из-за чего его прошибает дрожью. Он не сразу заметил, что находится не в своей привычной комнате. Планировка такая же, кровати такие же, даже лежит на привыкшей левой части комнаты. Ухо упало на подушку, чтобы послушать сердцебиение. Всё еще жив. И смотрит вперед, перебирая в голове, что ему снилось. Но его сбивает наличие на кровати соседа милой игрушки в виде сосисочного котёнка, растянулся наполовину кровати и в ответ смотрит на художника. Он хмурит глаза и закидывает голову вверх, прошуршав по подушке ухом. Рядом стоял стол без привычных ярких стикеров, каких-то заметок и без гор книг и тетрадей. Стол абсолютно пустой, возможно, там что-то, да и лежало — закрытый ноутбук с зарядкой, тонкая тетрадка с котиками, да забытый карандаш одиноко качающийся. Но с этого ракурса он не видел. Приложив уже подбородок на подушку, из окна на него смотрело серое небо, даже ближе к белому, облака уныло затянулись, в комнате светло только от этого. Глаза щиплет и голова болит. Он уже понял, что находится в комнате танцоров. И что его снова рубит от феликсовых настоек.

***

У преподавателя по истории красивая нежно-фиолетовая рубашка. Она выцвела, потому что еще в начале года была ярко-фиолетовая. Бедняжка застиралась. По ней, будто можно было измерять время. Часы на запястье мужчины — фуфло, по сравнению с его одеждой. Еще нагрудный карман сегодня непривычно расстегнут, как оказалось, пуговички не было — сегодня был неудачный день для преподавателя. Сегодня Сынмин очень внимательный. Но только к тому, что попадает в его поле зрения — в безэмоциональное, опустошённое и сонное. Он зацепился за воротник преподавателя, что вел у них лекцию уже как час, без остановки рассказывая материал, а Сынмин без остановки его не слушал. Совсем не мог сконцентрироваться. Он первый раз не записывает материал, первый раз ничего не делает на паре. Вроде нервный срыв был у Хвана, а ничего не чувствует Ким, он чувствует себя очень паршиво. Не смог уснуть в чужой комнате. Мысли его сжирали и проводили над ним пытки. Он очень переживает за состояние Хенджина. Тот заполнил всю голову Сынмина, надулся внутри, как шарик, и заслонил уши, что теперь, будто заложены и не может услышать слова преподавателя. Он так хочет его увидеть. Чтобы убедиться всё ли с ним хорошо. Может тот в чём-то нуждается. Сынмин о нём позаботится. Он хочет ему помочь. Сделать его жизнь проще. Ведь художник очень чувствительный для этого мира и Сынмин хочет его защитить. Послушать его переживания. Понять, о чем тот думает. Как он мыслит. Тех разговоров за дорамой — ему было слишком мало. То время проведенное вместе заставило теперь думать о том, что ему не хватило. Так сильно привык к нему, что сегодня утром испугался, когда увидел спящую морду Хана с открытым ртом. Вода будто снова журчит в ушах. И всхлипы повторяются на плече. Хочется вернуться к тем мокрым и душным объятиям на полу в ванне. Сынмин откидывается назад на спинку стула и складывает руки на груди, сильно прижимая, сжимая плечи в ладонях. Закидывает голову вверх, прикрывает глаза, и тяжело вздыхает. Потолок всё такой же бесконечный и нереальный. Будто он стал еще выше, что кружится голова. Ощущение такое маленькое и беспомощное. Вот бы ему кто-нибудь помог с этими душащими чувствами, что охватывают горло. «...— Ну, значит мне нравится один вид Хенджина. — Это можно воспринимать за признание? — Нет, думаю нет, конечно же, нет.» «Нет, такого просто не может быть» — думает Сынмин и ложиться на парту на свои руки, как в гнездо. Сегодня Ким не в духе, что это понимает даже преподаватель и поэтому ничего тому не говорит.

***

Он спал еще долго в гостях. А потом еще долго грелся в одеяле и никак не мог встать. Его комната не была далеко — через семь дверей, до конца коридора. Но он понимал, что немного неприлично так долго оставаться у друзей. А еще очень сильно хотелось курить. Хотелось что-то на себя накинуть, чтобы выйти из общежития, да и, чтобы покурить, расслабиться, и вкусить горький вкус, нужны хотя бы сами сигареты. Когда он переселялся в другую комнату, совсем не думал, о какой-то пачке. Он совсем никак и ни с чем ушел. Как глупый кочевник, всё что нажил, всё оставлял там же. Поэтому сейчас, где-то на столе, лежит бедный разряженный телефон. Даже карты с собой не было, поэтому вбивал код двери вручную и легонько ее открывает. В комнате холодно. Сразу же побежал сквозняк от открытой двери и окна. Его дергает дрожь. Но зато очень свежо пахнет. Будто он зашел не в маленькое помещение, а на улицу. Сразу идет к своему столу за курительной кофтой, что висит на спинке стула. Ужасно холодно. Будто на стенах появился ледяной налёт, а с потолка висят сосульки. Вот бы одна сейчас прибила насмерть художника. Окно колышет шторы из-за прерывистого ветра и беспокоит цветок, стоящий на подоконнике. Хенджин опешил: — Дурак, — бормочет под нос и закрывает окно, быстро хлопая им. Листочки грустно повисли, будто в чем-то провинились, тянут головы вниз. И покрылись пятнами. Растение замёрзло. Как так Сынмин и не доглядел за своим цветком? Это же он открывал окно. Это же он убирался в комнате. И совсем не думал о цветке? А о чем ты только думал? Я же и виноватым буду, когда ты увидишь... Хенджин теперь переживает за себя, что с ним может случиться после таких новостей. И переживает за Сынмина, что с ним произойдет от таких новостей, он же так лелеял его, постоянно ругался на открытое окно, постоянно напоминал соседу, что, если будет открывать окно, то нужно убрать горшок с подоконника. Ну, и, цветочек жалко. Может Ким-руки-мастер-Сынмин сможет его спасти. Он же врач. Хван медленно садится на свой стул, сжимая в руках кофту и рассматривает обмороженные листочки. И вздыхает. Под ногами нет картин, нет пятен, нет красок. Всё убрано. На столе лежат этюды, сохнут, проветриваются, и только один холст не имел изображения. С него убрали слой масла, что смешался с внезапными жидкостями. Он такой же пустой и такой же размазанный, как и сам Хенджин. В нём есть своя эстетика. Грустная и тяжелая. Поджечь бы посередине дыру, где меньше всего цвета. Но Хван пойдет жечь легкие.

~

Он с трудом толкает входную дверь. Сегодня либо она слишком тугая, либо это он слабый. Морозный воздух сразу скребёт щёки, срывая кожу. Кофта уже не справляется с погодой, поэтому уже замёрз до дрожи. Но хоть ветер выдул мысли, портя прическу. Поэтому его действия престают иметь хоть какое-то объяснение, потому что решает остаться на крыльце общежития, быстро покурить, а может не быстро, ноги примёрзли к мрамору — наверное, тапочки с носками не помощники в такие времена. Как жаль. Хенджин только пожимает плечами и достает пачку долгожданного своего расслабления и вещь, что останавливает время для расставлении всего по полочкам. Сигарета свисает с губ, но никак не может зажечься из-за ветра, что не хочет стихать. Даже домик из ладоней не помог загореться кончику. — Эй! Хенджин! — окликает его знакомый голос вдали. Он приподнимает глаза, оставаясь всё в том же скрюченном положении с приклеенной сигаретой к нижней губе. Глаза вылупил мультяшно, открыл их широко, как только смог. К нему по дорожке идет Чан. Прячет руки в карманах куртки, а кончики ушей алло-красные горят без солнца. А старшему не нужно оно, его улыбка может светиться в этот мрачный день. — Как ты, дружище? — кивает тому, дойдя до ступенек и потихоньку поднимается к Хвану. Оказавшись возле него, крепко хватает за плечи и чуть растирает, понимая, что друг мёрзнет. — Нормально, — ничего более оригинального не придумал художник, отмирая от застывшей позы. Его глаза хлопают в пухлых мешочках. А сигарета висит с уголка рта. Разжует фильтр так скоро, станет сигаретой и подожжет себя, чтобы выкурить всё, что от него осталось и раствориться в небытие. Вот так он чувствует себя нормально. — Ну-ну, я вижу, — скептически отзывается Чан, оглядывая парня с ног до головы. — Нервный срыв — это не намочить глазки от милой картинки. Хенджин закатывает глаза и цыкает: — И кто такое трепло? — Мы все беспокоимся о твоем состоянии, Хенджин. Мы все переживаем. Чан оставляет свою ладонь на плече Хенджина, будто тот может убежать или ветер может подхватить его прозрачное тело. Из-за его бледного лица не нужна дополнительная информация от друзей, что пережил их друг этой ночью. И так всё понятно. Хенджин корчит кислую рожу, но в груди трепет теплый, что друзья в любом случае рядом с ним. — Спасибо, — шепчет он и убирает сигарету с губ. Ветер не позволяет ему закурить. Варвар. На него смотрит улыбающийся Чан, его челка развивается на ветру, открывая лоб, устраивая полный бардак на голове. Ямочки прелестно украшают лицо, также, как мягкий взгляд, который будто не может насытится появлением художника. Чан счастлив, что видит своего друга. Что с ним всё в порядке. И он вполне живой. Хотя тут, как посмотреть. У старшего шея непривычно укутана водолазкой и накинут сверху шарф, что висит бездыханно на плечах, и ветер колышет труп. Сегодня погода не сахар. А утром точно было намного холоднее. Тем более от контраста с теплой постелью, улица вгоняла в окоченение, в непринятие такой участи жизни, в депрессию. Возможно, поэтому ничего удивительно, что Чан так закутан. Хенджин замечает, что асфальт мокрый, где-то образовались маленькие лужицы. Воздух морозный колет нос. — Сегодня был дождь? — Что-то типо того, — кивает Чан. — Мерзкая погода. Непонятная, — ворчит он и дергает плечами, вжимая их в себя и глубже погружаясь в карманы и в куртку, прячась, как в норку. Но до конца застегивает куртку, укрывая шею с водолазкой. — Он то идёт, то не идёт, то крапает, то льёт. Красный нос высовывается из куртки над застёжкой-собачкой, как бы только не зажевало. Или, чтобы ноздри не примёрзли к железяке. Хенджин поднимает голову вверх на белое небо. Оно похоже на холст с его испорченным этюдом — вроде грязное, а вроде пустое, нет чего-то конкретного, только белая бесконечность с разводами. Тут ему на нос что-то прилетело, улеглось и растаяло. Первый снег. Снежинки удивленно полетели на землю, чуть неуверенно укладываясь на траву. — Воу, — тихо удивляется Хенджин, смотря вверх. — Уже снег, как долго я спал? — Это первый, — подтверждает для художника Чан и тоже по-детски задирает голову. Снежинки игриво и коварно путались в ресницах, Чан от этого жмурился, а Хенджин только хлопал глазками. Он любит снег, потому что это вызывало у него то самое наивное удивление. Это то, что заставляет его остановиться и просто отдохнуть. Забыть о своих делах и мыслях. Для него снег — это начало чего-то нового. Может ему на что-то намекают там высоко, хоть ни в каких Богов художник не верит, но упоминает их один из первых. Ведь талант творца — это что-то божественное? Поднимаясь по ступенькам под навес здания, укрываясь от снега, всё же зажигалка подожгла сигарету и Хенджин вдохнул, наконец-то, горький дым. Всё, что он и хотел первоначально. Чан закатывает глаза и жмурит нос, закутываясь за воротник. — Так всё же, кто рассказал о вчерашнем? Чан вскидывает бровь, так как отвлекся на снег, что удивительно усилился и начал укрывать землю, неужели он останется в Корее? — Чонин мне сказал, — жмёт плечами старший, смотря под ноги, на почти голые ноги художника. Тапочки и носки удачный ли выбор? Дать бы подзатыльник — думает Чан, и сделал бы, если бы не понимал, что клей, которым склеили Хенджина ещё не высох, он всё еще хрупкий. Всё можно легко развалить. — А, ну, да-да, — усмехается Хван. — А вот... — сомневается он и вдыхает дым, удерживая, чтобы голову вскружило, отпуская от сомнений и стеснения, — Сынмин еще что-то ему говорил? Чан поднимает глаза на неуверенного Хвана, который начал нервно трясти ногой и стряхивать пепел. — Не знаю, — хмурил брови, пытаясь вспомнить. — Он вчера вечером позвонил и спросил, может он переночевать у Чонина, но... — тут Чан остановился и глянул на Хвана исподлобья и прикусил губу, — мы с Чонином не ночевали в общаге, — чуть тише добавил старший, отводя взгляд и сжимая губы в тонкую линию. — Да? — удивляется Хенджин, чуть не давится дымом и вовсе тушит сигарету о подошву тапочек, но оставляет окурок в руках. — А где вы были? А у кого ночевал Сынмин? Много вопросов тут же полетели от художника, а Чан чуть неловко улыбался, забавляясь недоумением Хенджина. И пока до него дойдет информация, с кем же мог ночевать его сосед. — Стоп... если вас не было сегодня ночью... он че с Ханом ночевал?! — выкрикивает Хенджин, хватаясь за волосы, а Чан от души смеется от такой реакции друга. — Ты чего так паникуешь? — всё продолжает хихикать старший, придерживая свой живот. — Хан ему ничего нового — то, что ты придурок — не расскажет. — Вот спасибо! — фыркает художник, возмущаясь. Ему есть, за что переживать. А не мог ли длинный язык Хана захватить разум Сынмина и наболтать того, чего его сосед не должен знать? Например, самое худшее — о его чувствах. Чертила по имени Джисон читает всех и не знает моральной этики. Поэтому это в его стиле разболтать всё, что даже официально не подтвердили. Поэтому Хенджин теперь только об этом и думает. Самое худшее — это, когда кто-то разбалтывает чужие секреты, а не когда самостоятельно признаешься с глазу на глаз. Плевать, если о нем болтали всякие гадости — Сынмина этим не удивить, а вот любовными чувствами — да. Особенно такими скрытыми и одновременно кричащими, что смог сотворить Хенджин в маленькой мастерской за месяц. — Так, где вы были? — резко вспоминает художник, что на его вопрос так и не ответили. А Чан громко вздыхает, как злой бык. Раздражен, что не забыли. — Ну, так, вместе время проводили, — отводит взгляд, то в сторону, то вверх, и оборачивается назад, то на завораживающий снег, что ложиться листом, то на далекий выход с территории общежития. — М-м-м, — понимающе кивает головой и наклоняет ее набок, чтобы растянуть улыбку, рассматривая старшего. — А водолазка, которую ты никогда не носишь — с этим связана? — заглядывает тому в глаза, чтобы увидеть те бесстыдные глаза и закусывает губу от интереса и взволнованности. — Э-э, ха-ха, — нервно чешет затылок, поворачивая голову на несносного друга, которому лишь бы свечку подержать, лишь бы быть в курсе о всех тонкостях чужих взаимоотношений. Он не лучше самого Хана. — Пошли в общагу уже, наконец-то, ты же замерзнешь, а ведь только вылечился, — приобнимает Хвана за плечи, и разворачивает их в сторону дверей здания. Хенджин хохочет, оказавшись в крепких руках старшего и семенит ногами, как от него этого хотят, но закидывает голову на плечо тому и чуть приспускает горло водолазки, чтобы сразу увидеть красные пятна — следы чужой ночной связи. Это всё что ему нужно было узнать. Дорога до второго этажа — подробный допрос. И продолжился бы дальше — до четвертого, младший бы проводил Чана до дверей, но его насильно привели к своей двери до конца коридора и заставили зайти — закончить этот неловкий разговор о проведенной ночи с Чонином.

***

Сынмин разглядывает заснеженное общежитие. Топает ножками по дорожке, оставляя за собой следы. Здание высокое заставляет закидывать голову вверх, чтобы рассмотреть все окна и узорчатые выступы, на которых теперь красуется нетронутый снег, только, разве что, птичками. На шапке вновь образовался сугроб, который противно растает в помещении. Щеки подмерзли, а нос раскраснел. Уже в следующий раз надо доставать шарф, чтобы укутываться им. Он нейтрально относится к снегу, что он есть, что его нет, только холодно зараза и одежда мокнет и морозит. Возможно, даже любим, но только потому, что с приходом снега и зимы, в целом, заканчивается урожайный сезон и можно не батрачить в огороде. Замашки прошлой жизни в родительском доме не отпускают его, хотя у него нет загородного дома, и он больше никогда не будет в нём жить. Сейчас его окутывает странное настроение, что он был в Академии, что не был. Это вот так проводят дни те самые двоечники-хулиганы, которые просто так просиживают штаны в учебных заведениях? А как он только таким стал? Это пугает Сынмина. Будто он стал таким на всю жизнь. Теперь не отучится, не получит диплом, не найдет работу — будет жить в коробке или же сторчится. Так дело не пойдет, надо срочно взяться за голову. Он очень счастлив и одновременно не очень. Счастлив — потому что у него завтра последняя пара по гистологии в этом году. Не очень — потому что у него завтра последняя пара по гистологии в этом году и надо сделать 10 рисунков и дописать конспекты лекций, чтобы его допустили к экзамену и еще к нему стоит подготовится на 70 билетов. Ночь будет снова отжигательной, но, чтобы полностью себя не уничтожить, он хочет снова — как это уже обычно бывает — попросить у Хенджина помощь с рисунками. Вся тетрадь Сынмина по гистологии изрисована художником всякими бактериями и тканями. Поэтому по хорошему не нужно разрывать такую цепочку. Хван ему точно поможет.

~

Заходя в комнату, Сынмин мешкается у порога с курткой, ругается на мокрую шапку и кидает ее на высокую тумбу, поверх чужой пачки сигарет, и, воротя нос, снимает ботинки, понимая, что с них вытечет вся грязь, хоть он обтёрся о все ковры, что попадались на его пути. Сразу достает из сумку тетрадь, чтобы с порога кинуть ее в лицо художника. Для того, чтобы точно не отказал, и для того, чтобы не видеть его самого, ведь уже устал от него за весь день. Засел в голову заедавшейся пластинкой. Собравшись зайти в комнату, он уже отсюда видит кровать Хенджина. Тот спит, уткнувшись в угол, укутан одеялом. Болеет. И снова душевно. Сынмин тихо крадется в комнату, не сводя глаз с силуэта соседа, с его светлого, запутанного затылка. Здесь только полоска света от зашторенного окна. Комната бережёт Хенджина. Укрывает его руками и будто качает, тихо завывает колыбельку. Даже не слышно дыхание того, но одеяло вздымается. Силуэт огромный по сравнению с реальными размерами юноши. Просто где-то там, далеко в спрятанном мире, находятся подушки для поддержки, которые и обнимает Хенджин, вжимаясь туда, пряча нос. Сынмин топчется на месте и сжимает в руках тетрадку, скручивает и раскручивает. Точно-точно, Хенджин не в состоянии ему помочь. Младший всё понимает, но закусывает губу от того, что его жопа в опасности. Походу всю правду говорил Чонин. Вот и настала кончина пекуса. Но сон Хенджина важнее, а Сынмин что-нибудь придумает. Он сейчас просто рад, что художник здесь, спит, тепло укрыт и в комнате свежо и хорошо. Его разрывает бешеное чувство — прикоснуться. Погладить, приласкать, убедиться, что с ним всё в порядке, что это не больная иллюзия спящего Хенджина. От мыслей он тихо садится на краешек кровати и тут же на это реагирует спящий комок. Чутко спал, но никак не отреагировал на щелчок двери. Еще глазки не открыл, но уже испугано повернул голову в сторону, откуда его и побеспокоили. — Хенджин, у тебя всё нормально? — сам испугался от резкого движения, но не показал этого. Тихо и даже глубоким голосом спрашивает, раз у него появилась такая возможность. — Да, — мычит охрипше и прочищает горло, жмуря глаза, но обратно поворачивается к стенке, даже не взглянув на того, кто спрашивает. — Спи тогда. Сынмин кладет свою ладонь на приблизительное расположение колена Хенджина и чуть гладит, чтобы успокоить его. Хван еще какое-то время пыхтит в подушку и снова оборачивается, понимая, что рядом находится Ким. Трет глаза, чтобы лучше рассмотреть, растрепанную челку того, слегка даже мокрую от погоды за окном. Сидит возле ног в свитере. А на коленях лежит тетрадь по гистологии, Хван уже выучил, как она выглядит. — Ты что-то хотел? — всё еще сипит спросонья. — Нет-нет, — отмахивается медик, тоже шепча в комнате, — спи, Джинни. Он гладит того по плечу, заставляя его обратно лечь на постель. Хенджин не упускает то, что Сынмин вновь назвал его так. Тяжелая ладонь приятно давит, чувствуя защиту, ласку, долгожданное успокоение. Сынмин всё ещё рядом. Но всё еще поглядывает из своего кокона через плечо на добрые глаза соседа, но с легкой грустинкой и замешательством в них. — Всё нормально? — вновь раздается охрипший голос, который снова откашливают. — Я же вижу, что ты что-то хотел... Вновь приподнимается на локте, и поглядывает через плечо на Кима. — Нет, ты путаешь с беспокойством, так что спи, набирайся сил.

~

Хенджин просыпается от шороха. Мутное сознание вырвали из крепкого сна. Будто что-то упало. Во сне, будто что-то упало на Хенджина, но на деле это просто произошло рядом. В горячем одеяле его жгло и душило, но он продолжал лежать, потихоньку открывая глаза. В комнате дымка, настольная лампа привыкши горит в ночи. Такое странное чувство, никогда к нему нельзя привыкнуть, когда спишь днем. А Хван проспал и утро, и день, и вечер, и всю свою жизнь. Вот теперь он тут. Тело деревянное. Убитое. Но голова пустая. Он приподнимает голову и видит привычно спину Сынмина за столом, тот что-то усердно делал, что слышно, как карандаш трется о бумагу. Хван жмурится и приподнимается с кровати слегка шурша, чтобы достать телефон. 2:25 — ослепляет его телефон, и он снова возвращается в гнездо. Ворочается. Теперь ему неприятен жар. Его кое-что беспокоит, поэтому лежит, будто на иголках, заставляя себя встать. Кровать шуршит своими пружинами, когда переносится вес, ставит ступни на пол и вытирает слюни. И вставая, как старый дед, кряхтя, уходит в туалет. Вернувшись, Сынмин ровно сидит за столом, повернувшись лицом к выходу — ждал Хенджина. На столе ничего нет. — Как ты себя чувствуешь? — обеспокоен Сынмин. Хван подходит ближе, вставая прям возле соседа, облокачиваясь боком о стол: — Ты же гисту делал? — заглядывает в ясные глаза, чуть согнувшись, вновь демонстрирует свой заспанный голос. — Я первый задал вопрос, — упрямится младший, сложив руки на груди, копирует позу Хенджина. — Лучше. Так храпака дал, — потягивается, — давно так не спал. Аж подушка вся в слюнях, — чуть улыбается тот. Это всё благодаря феликсовым настойкам. Отрубили парня, что сбили весь режим, которого и так не было. — Ты хочешь есть? Я тебе приготовил, — и кивает в сторону стола художника. Глянув в темный угол, там вырисовывается силуэт похожий на термос и еще что-то лежит рядом. Сынмин приготовил для Хенджина суп и перелил в термос, ведь не знал, когда тот проснётся, и еще были его любимые сэндвичи, закусывать за место хлеба. Его очень сильно растрогало, ему ещё никто, кроме мамы, не готовил супчики. Особенно, кто-то из таких, как Сынмин. Люди, кажущимися холодными и равнодушными. Но этот поступок срывает крышу, кружит голову похуже сигарет. Теперь невозможно думать о чем-то отдаленном. Только о еде, только о Сынмине. Вновь и вновь. Будто две самые главные вещи Хенджина. Его душит горло, сейчас ещё чуть-чуть и расплачется. Особенно, когда дорвался до этого супа. Давился сэндвичами и соплями. Он пролежал больше суток голодным. Его трясло от запаха еды. Его трясло от вкуса еды. И его трясло от мыслей, что это приготовил Сынмин для него. Хенджин чувствует себя таким беспомощным, таким открытым, таким уязвимым. Сынмин видел его любым: и весёлым, и грустным, и пьяным, и сосредоточенным, и злым, и кокетливым, и нервным, и стрессовым, и плаксивым, и даже голым. Но Хенджин совсем ничего не знает о Сынмине. Но Хенджин уже его. Он уже принадлежит только ему. Это он решил еще до этого вкусного супа. И подтверждает свое окончательное решение, пока полностью не расклеился. Пока он об этом думал и прятал глазки в грязный стол, Сынмин зачёсывал его волосы от сонных колтунов, пальцы были будто гребень, а, когда художник все же поднял глаза, то протер и его глазки от сонной грязи. Для Хенджина это было что-то странным и смущающим, поэтому разнервничался и суп начал течь по подбородку. Но каплю успел поймать парень напротив, что облокотился боком на край стола. И прям ладошкой прижал к подбородку и цокнул, потянулся за салфеткой. — Ты со мной, как с ребёнком, — насупился Хван, мешая ложкой в термосе, иногда задевая железные стенки, как будто в колокол бьёт. А Сынмин уже вытер его подбородок и губы, и свою ладонь. — Конечно, ты сейчас очень слабый, позволь позаботиться о тебе. Эти слова заставили сердце Хенджина прокрутится по всему телу, и застряли где-то в горле с супом. Сам он начал стыдно краснеть и смотреть в эти искренние темные глаза напротив. Эти слова для него были, как предложение переспать. Настолько они были чем-то интимным. Его никак не заботит его удивленное и глупое лицо. Может там уже в глаза нескрываемо горят сердечки. Плевать. В груди пожар. Суп не справляется с тушением. Для него романтическая обстановка это поцелую в полумраке комнате со свечами и вином, но теперь, самое романтическое — это этот момент, который не хочется рушить. Никогда. Он хочет остаться здесь. В привычной комнате. С уютным соседом. И чтобы этот суп был бесконечным, а сэндвичи регенерировались после укуса. Тут бы Хван и умер или остался жить навечно. Надеюсь, рай выглядит именно так, а иначе, зачем о нём ходят легенды. — Сука, ну, как же вкусно всё, — закидывает последний кусок сэндвича, блаженно вздыхает и закрывает глаза, чтобы полностью ощутить вкус, запомнить и никогда не забывать. — У меня удались сэндвичи? — довольно скрещивает руки. У него душа поет от вида удовлетворенного Хенджина. Тот светится от еды — и это самое главное. — Ты еще и их сделал сам?! — не скрывает свое удивление, поднимая звук в комнате. И тому кивают в ответ. — Блять, Сынмин, я сейчас тебе отсосу, снимай штаны, — вздыхает отчаянно, чуть не стонет. Была бы его воля и правда встал бы на колени. Прямо сейчас. Этого будет мало. Отблагодарить Сынмина оказывается надо за многое. А по-другому он и не умеет. Тот постоянно помогал бедному художнику. И был рядом, когда это было нужно. Те душные и мокрые объятия на холодной плитке были самыми нужными и нежными, закрепили их эмоционально. Он скоро взорвется от чувств. Бабочки раскусят живот. Он сам станет бабочкой и улетит. — Ты сначала сэндвич дожуй, — хохочет Сынмин. Предложение было проигнорировано. Только сейчас до Хвана дошло, что он сказал Сынмину на эмоциях. Густо покраснел, представляя эту картину, хоть и пытается отогнать грязные мысли. Но фантомная пошлая тяжесть на языке присутствует. Допивает суп, как стопку крепкого, и так же звонко ставит на стол. Закусывать уже нечем, только видом Сынмина. Его растрепанная челка вновь возвращает в злополучный вечер в клубе. Где он сжимал совершенно чужую челку. Из-за чего до сих пор себя винит. Ночь располагает к себе, что Хенджин уже готов признаться в прошлом содеянном и извинится. Хотя клялся, что Сынмин об этом не узнает. Уже на языке собирались слова: Этой осенью в клубе я совершил глупость... Но: — Ты постоянно мне помогаешь, я чувствую себя ущербным... — Ничего, когда-нибудь и ты мне поможешь, — пожимает плечами Сынмин, пытаясь своим видом успокоить Хвана. Они смотрят друг на друга и Хенджин собирается что-то сказать: — Тогда давай сюда гисту! — взмахивает рукой. Он оживился и так взбудоражен, что не замечает, как повысил голос для этой маленькой ночной комнатке. — Я знаю, что ты ее делал тоже сам. — Не надо, Хенджин, лучше иди спать. — Нет, Сынмин, давай эту сучку сюда! — стучит по столу. Заряжен и готов убивать, рвать и метать. Он просто хочет затушить свои навязчивые мысли о том, как он очень хочет крепко поцеловать эти большие губы. Утонуть в ощущениях, превращаясь в кисель. Ногой трясёт, если бы та была хвостом. Отодвинув термос в стороную, освобождая место для дальнейшей работы, Хван открывает шторку, чтобы забрать цветные карандаши Сынмина, который их туда спрятал. И натыкается на цветок, вспоминая о нем. На листиках так и остались пятна. — Сынмин... — чуть неуверенно зовет того. Ему страшно и очень жаль, а еще он одновременно недоумевает. — Ты видел свой цветок? — М? — оборачивается на того, на своем стуле. — И что? — Ты его на ночь оставил на подоконнике... — выждал паузу, стоя у окна, теребил шторку, — с открытым окном. Ты вообще, о чем думал? Они оба смотрят друг на друга уставшими глазами. Комната погрузилась в раздумчивую тишину. Странно, что здесь не началась истерика. Нет никакой негативной эмоции на лице младшего. — О тебе. А за окном идет снег.