Оксюморон

Турникет свободно скрипит, когда его толкают, раздается громкое эхо. Что он тут делает? Ночная Академия прекрасный пример для съемки ужастика или фильмов про вампиров, где нужно показать их прекрасные и устрашающие замки. Темная Академия Оксюморон выглядит именно так. Здесь по ощущениям живут летучие мыши и в любой момент может вспорхнуть над головой и запищать. Высокие потолки давят своей темнотой. Только там, наверху, есть свет от фонарей и Луны на улице. Полукруглые окна под потолком освещают расписные стены. Боковые витражи пропускают свет в помещение уже с цветным рисунком. Отблескивают и тянут цвет по стене. Но центральное большое круглое окно освещает большую главную лестницу. Она так и манит к себе. Кричит о том, чтобы ее заметили. Прихорашивается под светом белой Луны. Такое ощущение, что заместо круглого стекла под потолком украшенный рамками в виде креста, там находится настоящая большая круглая Луна. С ярко выраженными серыми кратерами. Она бесстыдно и настойчиво подглядывает, что происходит внутри кукольного домика. Как тут слоняется художник по имени Хенджин. Он задирает голову, и правда смутно, но видит отражение Луны. Она прекрасна. Она завораживает. Она яркая. Она сказочно убаюкивает. Он ей доверяет, как себе. Она его спутница. Она указывает ему что-то на лестнице. Словно рукой взмахивает вперед, только, чтобы уже юноша повернулся. И он подчиняется. Перед ним широкая лестница. С узорчатыми перилами в стиле Модерн. Величественная и дорогая, развалилась тут и хвастается своим статусом. По ступеням растёкся тонкий красный ковер. В темноте не понятен цвет, со смешанным лунным светом это еще сложнее, но художник это чувствует. Будто осознавая это на кончике языка. Будто это он создал все цвета мира. Они для него верные подружки. Пробежав взглядом по каждой ступеньке, всем подарил свое внимание, на самом вверху, где лестница упирается в стену и разветвляется в две стороны вверх на второй этаж, на него смотрела картина. Та самая, долгожданная. Она была наряжена в золотую рамку. Специально сделанную под заказ. Только для нее. Она светится от Луны. Она сказочно красиво смотрит на Хенджина, кто создал её, подарил ей жизнь. Не успев рассмотреть его. Хвана отвлекает тяжелый стук по ступенькам. Медленный и протяжный и становился громче. Кто-то спускался по лестнице. И не торопился показываться. Навевал неведомую тревогу этой интригой. Кто мог находится в Академии вместе с Хенджином? Много кто на самом деле, те же танцоры, что готовятся к экзаменам и к оксюморонским, ежегодным, рождественским мероприятиям, те же музыканты могут тихо бренчать по углам, так измучили инструменты, что всякие скрипки продолжают играть в разных местах. Еще одна из выдуманных легенд Оксюморона — это «не живые музыканты и живые инструменты», уже Хенджин не помнит, кто это придумал, но всегда боялся услышать в темной Академии звук скрипки. Но он помнит, как четко расписали эту историю. Если оказаться близко к источнику игры, то инструмент может учуять чужое присутствие и подкрадываться, начиная играть тревожную музыку, пока не доберется и не будет фальшивить от быстрой игры, а потом просто нападет. Тяжелые инструменты просто придавят или сдури ударят до пробития головы и оставят так умирать в луже крови, а всякие скрипки и виолончели вскроют шею своими смычками. Горло першит. И сушит. Стук туфель становится громче. Хенджин не может пошевелиться. Он врос в этот пол. Даже отвернуться не может. Он не может посмотреть куда-нибудь, кроме картины. Будто его держат за плечи огромные руки Луны сзади, и не разрешают уйти. А уйти хочется. Ему страшно. По звукам туфли спустились на второй этаж и продолжают свой медленный путь. Падая на каждую ступень. Лениво перебирая ногами. Гуляя. Будто в Академии больше никого нет. Будто эти загадочные туфли никто не ждет на первом этаже. Хенджина не существует. Тут на левом пролёте появляется движение. Черный силуэт невозможно разглядеть. Но он всё такой же медленный. Гипнотизирует стуком туфлей. Хенджин не может пошевелиться от страха, он только боковым зрением может увидеть это. Стук стих, оставаясь в далёком эхо. Силуэт застыл в углу лестницы. И смотрел, не выходя на свет. Не показывая себя. Не давая дополнительную информацию о себе. Может он и правда не ожидал увидеть здесь еще кого-то. Будто Академия должна принадлежать только ему. И только он устанавливает здесь правила.

Посторонних здесь быть не должно.

Так же, как и посторонних предметов.

Силуэт усмехается. Это должно быть тихо, но звенит в ушах. Его ухмылки не видно, но Хенджин ее чувствует. Три стука потребовалось, чтобы оказаться в поле зрения Хенджина. То есть, оказаться возле картины спиной к юноше. И взмахнуть рукой, отблескивая светом Луны лезвие ножа. У Хвана перехватывает дыхание. И картину режут на его глазах. По диагонали провели ножом насквозь натянутого холста. Прозвенел хруст на всю Академию. — Нет! — кричит Хенджин в своей голове. Он не может выкинуть это в помещение. У него просто это не получается. Он в ужасе. Внутри всё скрутилось, как сам холст после еще одного разреза параллельно рамке. Ее больше нет. — Нет, нет, нет, — шепчет в груди и тяжело заглатывает воздух, которого так мало в этом инкубаторе — Академии. Теперь только выдыхает, никак не справляясь с вдыханием. Всё из себя выбрасывает. Ему больше ничего не нужно. Его больше нет. Нечто медленно оборачивается на застывшего и уже не живого художника. С него скидывается темный капюшон и открываются черты лица. Свет оглаживает его щеки, нос, губы, подбородок. В глазах сияет Луна, что возвышает их. Но сами по себе стеклянные. Холодные и грубые. В этом лице Хенджин узнает того, от которого колени подкашиваются, особенно сейчас, когда тело — камень, тянет на дно и захлёбывается. Сынмин. Стоит на вершине, оглядывается на Хвана надменным, безразличным взглядом. Его лицо угловатое об него только резаться. Но это тот самый — Ким Сынмин собственной персоны, Хенджин его не спутает ни с кем. Но родные черты — чужие. Он не хочет верить в это. Не хочет доверять ему. — Зачем... — хрипит художник тихо-тихо, всё, что он смог выжать из себя. Но произнес это, будто с полным ртом камней или воды, он так и не понял. Сердце горит ярким пламенем, сжигая всё внутри. Больно. Слюни не помогут, а слезы тем более. Они только, как розжиг. Ким Сынмин полностью поворачивается к горящему пламени, который скоро превратится в пепел. Стук туфель возвращается. Он, как метроном. Самый медленный. 40 ударов в минуту. Нагнетает. Пугает. Холодит, даже в таком пламени огня. Его челка подпрыгивает от каждого падающего шага. И не отводит взгляд от Хенджина. Смотрит на его кончину. И ничего с этим не делает. Он останавливается за три ступени до земли. Улыбается и смотрит. Всё еще возвышается над ним, хоть это и нравилось Хвану, но сейчас он не чувствует от этого хоть немного приятных мурашек и теплое томящее ощущение в груди. Только иголки впиваются в кожу, только сжигающее нечто в груди, что разрушает его. — Луна сегодня такая красивая, Хенджин. Он выныривает. Захлёбывается. Громко глотает. Его трясёт. Он напуган до ужаса, что не сразу понимает, что проснулся. Он подпрыгнул на кровати и сейчас сидит в запутанном одеяле. Держится за горло и грудь. Там колотится целое сердце, а не пепел от него. Он живой. И по-другому ощущает этот мир. — Хенджин... Сбоку его зовут тихо, неуверенно. Тот шугается и оборачивается. Но увидел снова этот темный силуэт, крикнул на всю комнату. — Тише, — хватают его за плечи, чуть тряся. — Ночь еще, — шипит Сынмин. Хван сфокусировался в этой темноте. И теперь может отличить силуэт от Сынмина. Мягкий сонный сосед чуть нависает над ним, потому что от испуга художник стал обмякать, ища опору. — Кошмар, — шепчет Хенджин, толи оповещает соседу, что с ним произошло, толи выражается на всю ситуацию, что с ним там случилось. — Да, это был кошмар. Всё нормально, — успокаивает Сынмин, укладывая трясущегося художника обратно в кровать. — Что тебе снилось? Хенджин вспоминать не хочет. И понимать ничего не хочет. Разбираться уж тем более у него сил нет. Картина — Фигня, — отмахивается художник. Картина! Одно слово бьется в его голове из-за этого и трясется. Оно бьется о стенки, вибрируя. — Тогда спи. Сынмин отпускает его. Горячие руки уходят от тревожного парня. Тот поджимает губы от досады, и противореча словам соседа, опять поднимается, упираясь дрожащей рукой. — Т-ты тож-же ложись... Сынмин плюхается назад на свою кровать и наклоняет голову набок, хлопает глазками. Во мраке пытаясь различить контур Хенджина, где его начало и конец души. Что он чувствует. Где сейчас находятся его мысли. Глаза Кима грустные, не такие как там. Здесь он более овальней, дружелюбней и добрее. Он не мог причинить вред картине. Но видел ли он ее еще? Сам Хван еще не застал ее висящей на стене. Только там. В потустороннем мире. Где его картине нет места. Как и самому художнику. Сынмин подозрительно укладывается на подушку и не понимает, что происходит. Его пугает взгляд Хенджина. Его лицо не полностью освещено светом из маленькой щелочки штор. Половина лица в тени. Он чувствует, что что-то не так, но так сильно устал, что тяжелые веки закрывают обзор на соседа. Готовится к сессии. Не выходит из комнаты. А тут его даже ночью беспокоят. Он проснулся от бормотания соседа и от его тяжелого дыхания. Сам ужасно испугался. Картина... Хенджин всё сидит и смотрит на спящего Сынмина. Не шевелится, чтобы для вида успокоить соседа. Дать ему время для того, чтобы заснуть. А сам места себе не может найти. Он расцарапал себе руки, оставляя красные полоски. Просто чешется, но нет — пытается разорвать руку. Пальцы ног тревожно перебираются, не издавая звука. Он весь нетерпеливо трясется. Он на низком старте, чтобы сигануть отсюда. Картина, картина... Он качается, ладонями растирает мокрое лицо от слез, чуть пальцы не вставляет в глазницы, чуть их самих не ломает. А в голове крутится только одно. КаРтИнА Его ломает, похуже сигарет. к а р т и н а Он должен ее увидеть. К а Р т И н А! Прямо сейчас. Выждав еще минуту, он вскакивает с кровати к шкафу, вытряхивая из него всё, и хватает первое попавшееся, на себя надевает. Громко шуршит. Громко стучит. Громко дышит. КАРТИНА! КАРТИНА! МОЯ КАРТИНА! И громко думает. Он и представить себе не может, что с ней сейчас? Где она? Может это какой-то знак? — Хенджин, — шуршит из вне. — Спи-спи! — тревожно тараторит полушепотом парень, натягивая на себя кофту. — Ты куда? — шуршит зубами, но спокойно хочет услышать Хвана, путается в одеяле. — Курить! — громко шепчет. — Очень хочу курить! Ты спи! Я скоро... спи, спи, пожалуйста, Минни... — хныча. Дверь хлопается. Сынмин прячется под подушку. Этого «скоро» не произошло.

***

В Академии большой поток людей. Здесь так много душ слоняющихся беспечно, а еще больше таких взвинченных — конец года. Пора закрывать долги. Оставить все свои проблемы в этом уходящем году. Возле статуй столпились пекусы перед первыми серьезными экзаменами, там можно заметить и старичков, что доверились Богу в своей сдачи. Единственный, кто сбивает этот ритм — Хенджин. Он, как камень, что кинули в маленький ручеёк. Теперь вода омывает его вокруг, прокладывая себе другой путь, огибая. А Хван, как сидел на третьей ступеньки снизу, так и сидит. Лестница широкая, его некоторые даже не замечают, если идут по левую сторону лестницы. Не беспокоясь, что он мешает проходимости. Его волнует только одна вещь. Картина. Ее повесили сегодня утром. Это ее первый день в светском общества. Он должен быть рядом с ней. Поэтому он сидит скрученный на этой ступени, поджал колени к груди и повис на вертикальной периле. Ухватился руками, как коала на ветке. Его ладошки потели и он скатывался медленно с них, но потом обратно себя возвращал наверх. Не может отвести взгляд от него. Студенты подходили к нему, кто знал его и говорили свои восхищения о картине. Подходили и просто незнакомые студенты Академии, которые могли спросить всё ли нормально, нужна ли помощь. Или которые знали художника и были рады его увидеть, хоть и в такой странный момент. Но и так ходит слух о сумасшедшей черте Хван Хенджина. О том, что художник с каждым днем сходит с ума. Но он на них даже взгляд не поднимал, только мычал на их слова. Тут прозвенел звонок, от него художник жмурится. Голова болит уже от этого треля. Не первую перемену тут сидит и не первую пару. Время обеда даже прошло. Людей не стало. Тишина. Только может мимо пробежать студент, который опаздывает со стаканчиком кофе. Шлейф остается, чуть сжирая желудок. Художник вздыхает. Вот они и остались наедине. Но тут его кто-то ударяет по плечу. Еще никто себе такого не позволял, поэтому круг сужается. Хван неохотно поворачивается, потому что рука остается на плече, слегка сжимая его. — Это Сынмин? Рядом с художником склонился Минхо, который закинул голову на вверх, внимательно рассматривая картину. Его острый кошачий профиль ни с кем не спутать. Еще и глаза прищурил, будто охотится и поза странная, правая нога согнута на третье ступени, а левая осталась на второй-первой ступеньки. Растягивается даже так. Уже до танцоров дошел слух, что на лестнице вздыхает их художник. Хенджин слегка испугался его и смущен, что его вот так застали в такой уязвимый и слабый момент. Он ее так открыто и драматично рассматривает. Перед чужими людьми всё равно. Уже какие-то слухи пошли по Академии, сравнивая его с Караваджо, а картину — Марио Миннити, только, кто такой Марио Миннити у Хенджина никто не мог догадаться. Но так сходу только Минхо смог в мазках узнать черты их общего друга. Или всё же Хан подсказал? Но тут хочешь-не хочешь, но Хенджин с Минхо достаточно близки. С учетом того, что тот знает о его любовных чувствах. Этот ребус был для него легким. Он же умный кот. По реакции художника и так всё понятно, поэтому Минхо продолжил: — Сынмин знает? — Не думаю. — А если узнает, что сделает? А что сделаешь ты? — Не знаю, — вздыхает тот, пряча нос в рукав кофты. — Признаешься? — подсказывает тому Минхо и, наконец-то, поворачивается к Хвану. На него поднимаются потерянные глаза, что не знают абсолютно ничего, они почти на мокром месте и сейчас стекляшки-роговицы лопнут: — А вдруг он мне въебёт? — чуть тише с горечью в голосе предполагает Хенджин. — Какая у него ориентация? Какие ему нравятся парни? Может он вообще не по парням?! Я вообще про него ничего не знаю! — тараторит он, выкидывая предположения вместе с руками, так, что чуть не врезал Минхо по лицу. Поэтому танцор чуть отстраняется от него и усаживается на противоположную сторону третьей ступеньки. — Так спроси, — жмет плечами в недоумении. — Это странно... — Странно тут только ты себя ведёшь, Хенджин, — упрекает Минхо, хмуря брови и вскидывает руку в возмущении. Сейчас он вправит тому мозги. Но только затихают. Резко прошла волна. Они отворачивают друг от друга, сжимают рожи в негодовании и снова смотрят на картину. Она придает спокойствие. Золотые рамки поблескивают на солнце. Но юноша на холсте не смотрит в ответ, он с полузакрытыми глазами лениво смотрит на красное яблоко в руке. — А знаешь, что еще странно? — всё же волна не ушла, а только началась. Хенджин закатывает глаза, думает, почему именно Минхо тут с ним. Это такое его наказание за всё? Лучше в аду, в котле греться. — Странно вот так сидеть на лестнице и жертвенно смотреть на картину! Спасибо, что не дрочешь! — повышает голос, не боясь, что их кто-то еще услышит в этих огромных стенах. Хенджин вздыхает. Всё в стиле Минхо — говорить правду, прямолинейно преподносить мысли. Хван склоняет голову, слегка качая. И потом снова ее поднимает в сторону старшего. Вытягивает бровки домиком, рассматривает на скептическое лицо напротив и снова вздыхает, чтобы сказать: — Я правда так жалко выгляжу? — Да, — кратко, и ни на секунду не задумываясь, — санная ты нищенка. И вновь тишина. И снова они смотрят на него. Прерывает тишину на этот раз неуверенно: — А ты только некоторые черты лица позаимствовал у Сынмина? Хенджин ухмыляется, откидываясь назад на перила: — Хен, у него и правда такое тело. Минхо снова резко поворачивает голову к Хенджину: — Зная тебя и Сынмина, то ты его один раз видел с голым торсом и ты запомнил и нарисовал... — Написал, — перебивает, — такое тело только можно писать, — чуть соскальзывает вниз, тает, рассматривая вновь его. — Конечно, я мог немного преувеличить, — оценивающе смотрит и прикусывает губу, — но только чуть-чуть, — поправляет себя. — Вот тот бицепс чуть большеват для Сынмина, но, а так да, не сильно накачено, но и не палка. Здоровое тело, он же следит за собой, спортом вот занимается, вот он настоящий врач, — вскидывает руку демонстрируя его, и ища понимания в глазах Минхо. — Не то, что Чонин, упаси Господи... — Здоровое тело... — повторяет сказанные слова Хенджина и фыркает, — Я только что видел в коридоре второго корпуса, как он смешивал кофе с энергетиком — Что? — Хенджин в замешательстве, но не от факта, что такое может пить его сосед. — Он здесь?! — вскрикивает художник и рефлекторно прячет себя руками. — Но... Он кидает взгляд то на выход из Академии, то на картину, которая прям напротив висит, возвышая почетное место на лестнице. Некогда пустая стена неожиданно заполнена. Но этого не заметили? Хенджин растерян, вскидывает брови и вновь тыкает пальцем на выход и на себя и будто предъявляет всё Минхо. — Знаешь ли, тут постоянно народ гуляет, а ему что, вот сразу проскочил в сторону той лестницы во второй корпус и всё, — объясняет всё Минхо, пожимая плечами, указывая ладонью в сторону второго корпуса, с правой стороны от лестницы. Теперь Хенджин нервно грызёт ногти, он не был готов к тому, что так быстро Сынмин это увидит. Ему кажется, тот разозлится. И вновь возгорятся старые войны. А у Хвана нет сил ругаться. Пушек больше нет. Бойцов тоже нет. Он может только свои белые трусы на палку намотать и качать их над головой. Его дрожью пробирает, когда в голову приходят воспоминания о сегодняшнем сне, будто прям перед его глазами холст режется на части. Иллюзия словно окунает в воду, держит за волосы, не давая всплыть. Это переменчивое состояние замечает старший. — Эй, ты чего? — наклоняется вперед, но даже так не дотянется до него. — Да... так... — его голос дрожит, как будто он замёрз. В бочке была холодная вода. — Муть всякая мерещится, спать надо нормально... — Тебя что-то беспокоит? — Нет... — Пиздишь. — Да. — Пизда! Хенджин закатывает глаза и вздыхает, Минхо тверд в своих убеждениях, и всегда может добиться своего. От него, как и от Хана, ничего не утаишь: — Мне снился кошмар, как черный силуэт стоял на этой лестнице и разрезал картину на моих глазах, а потом оказалось, что это был Сынмин... Минхо вскидывает вновь брови и задумывается: — Ну, это же просто сон. То, что смог придумать твой мозг, вытащил так сказать твои страхи и всё перемешал в компот, — делает паузу, щурит глаза и сжимает губы, — только не говори, что, поэтому тут сидишь? Надежда у Минхо была, только невинные глаза художника рвут ее на части. Он поджимает губки и прячет глаза. — Хенджин, я хотел сказать до этого, что ты удивительный, но ты удивительный долбоёб!

***

В коридоре тишина. Ни души. Только один Чонин сидит на скамейке, склонившись. В одной руке у него свечка, в другой — телефон, на коленях лежит икона. Он бубнит что-то себе под нос и покачивается вперед и назад. Будто кого-то вызывает, а икона для защиты. Откуда-то не возьмись, мимо проходит Чанбин, что он тут делает, сложно сказать. Его сюда забрели размышления, тот завидев Чонинку, направился к нему, только рассмотрев, чем тот занимается — опешил: — Боже, что это?! — Тихо, Чанбин-хен, я молюсь, — даже не поднял глаза, а всё равно угадал хена по голосу. Но и шикнул на того, чтобы не отвлекал и не сбивал от прочтения молитвы. — Ты чем тут занимаешься, мелкий? — пугается Чанбин, раскрывая широко глаза и присаживается к уже наглухопоехавшему студенту медику. — Я поставил свечку за пекуса, — кидает взгляд на закрытую аудиторию, возле которой они сидели, — у него сейчас экзамен по гистологии, у того старого ёбыря, — шепчет он, сутулится и укрывает горящую свечку, чтобы случайно не задуть своим дыханием от разговоров. — Я тут, чтобы поддержать, подержать свечку, и чтобы в момент настоящей оргии пекусов ринуться к ним на помощь. Чанбин внимательно слушает младшего, вскидывает брови в ахере. Он не понимает, хочется ему плакать или смеяться от чудика Чонина. Всё же жалеет, что они весь прошлый год над ним прикалывались и называли пекусом, потому что теперь у него какая-то нездоровая любовь к ним. Поэтому он только покачает головой и промелькнёт у него, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не повесилось. В целом, смотря на его искреннее беспокойство за Сынмина — это вызывает такую радость, что у него есть кто-то младше, хоть только и по курсу, но о нем он может заботиться и переживать, и передавать свои знания. Хоть в их случае чаще всего бывает наоборот. Старший случайно глянул на телефон в руках, думая о том, что там открыт текст молитвы: — Ты поставил свечку онлайн?! — громким шепотом прокомментировал то, что увидел. — Ты совсем уже башкой поехал? Серьезно? — Хен, ты не понимаешь, — закатывает глаза, демонстрируя экран телефона, — это правда работает, вот увидишь, ни разу еще меня не подводило, — горделиво похвастался он. Чанбин осел локтями на колени и решил остаться, приглядит за младшеньким, а то тот и вовсе разберёт весь коридор второго корпуса и вызовет демона, рисуя пиктограмму своей кровью. Что только Чан нашел в этом мальчишке? Через несколько пекусов спустя... Дверь вновь распахивается и Чонин снова, но уже не так взволновано — без надежды поднимает голову на звук. До этого активно реагировал на открывание аудитории, надеясь, что это его пекус выходит, но всё не он. И после он потерял всякую надежду — Сынмин был разорван руками их преподом, и сожран с костями. Это лучшее, чем быть просто выебанным. Но тут произошло чудо в лице здорового Сынмина, целого и невредимого. Но молчаливого. Чонин подпрыгивает с места, со свечкой и иконой в руке: — Ну, че? — взволнован, как мамочка перед вступительными экзаменами своего любимого сыночка. Сынмин улыбается и кивает: — Сдал. — Ура! — крикнул Чонин на весь коридор, уже не держа обед молчания, задувает свечку, как на день рождения, все вещи кидает Чанбину, а сам кидается на Сынмина, обнимая его даже ногами. — Я в тебе не сомневался, пекус! — радостно верещит, будто это он сдал этот злосчастный экзамен. Жмется ближе, душит своими объятиями, а Сынмин и не против, ведь сам сейчас закричит на всю Академию, что пережил этот кошмар. Был момент провалиться и уйти на пересдачу. Но он справился, и сам даже в это не верит. — Всё! — спрыгивает с Сынмина. — Мы едем бухать! Чанбин, заводи свою тарантайку! У меня пекус сдал гистологию! С первого раза! Чанбин глупо улыбается и пораженно качает головой. Студенты медицинского — ебанутые люди.

***

— И причем здесь Луна... — бормочет Хенджин, сидя на подоконнике, на него как раз поглядывает такая красавица, круглая и совсем маленькая висит вдалеке, укрываясь темными и тонкими облаками. В руках держал горшочек с больным цветочком, чтобы они смогли здесь оба уместиться, приобнимает его. Сынмин в него что-то насыпал и сказал, что, если не поможет, то выкинет его. Никак не может понять, как тот так легко кинул такие слова. Да еще с холодным выражением лица. Так лелеял, так берёг, чтобы потом так просто избавиться. Хенджин случайно проводит параллель таким высказываниям. И накручивает себя этим. Трясет головой, чтобы не сравнивать себя с обычным домашним растением. А то совсем больно и тревожно. Сейчас он может занять свою голову чем-то дельным — разложить всё по полкам, чтобы разобраться со всем этим бардаком. Всё, что случилось недавно. Как раз и время хорошее появилось. Уже совсем поздно. Час ночи. Такое время прекрасно к себе располагает, чтобы слопать себя столовой ложкой и кусочка не оставить. Еще и соседа нет в комнате. Почему его до сих пор нет... У них так и не появилось привычки — переписываться. Поэтому и начинать как-то странно. Сынмин не маленький, придет же когда-нибудь. Он не Хенджин. Точно не закрыл себя в мастерской и не страдает от боли на тонком матрасе на полу. Медленный вдох. Быстрый выдох. Так причем здесь Луна? Хенджин никогда не верил в сонники и сейчас даже в них не полезет. Вдруг там что-то плохое написано. Он не сможет пережить такое. И в вещие сны тоже никогда не верил, а сейчас уж тем более не поверит. Но в ночную Академию ни ногой.

«Луна сегодня такая красивая, Хенджин.»

Громко прозвучало в голове, да так четко, что будто рядом сказали. Это заставило Хвана обернутся в глубь комнаты. Никого. Только тускло горит лампа на его столе. Он вновь взглянул на Луну. Теперь ее не закрывали облака, и она вновь раскрывается для Хенджина. Пока вновь не ушла.

«— Ты вообще, о чем думал? — О тебе.»

Хенджин дернулся. Волосы разлетелись в стороны, распуская слабый хвостик. — Бред, бред, бред... — тараторит себе под нос, прикрывая глаза и качаясь. — Ким Сынмин и думает обо мне! Ха-ха! Думал, потому что тот мылся в душе и мог себя утопить, навредить, упасть. А виноватым останется Сынмин. Думал, потому что крик Хвана выбил все привычные формулы, таблицы и определения. Думал, потому что убирал его вещи, а кисти и краски давно запатентованы на имя Хван Хенджина. Мечты художника пробираются в реальность, но всё равно остаются иллюзией. Как же хочется, чтобы Сынмин был сейчас здесь и просто смог бы его обнять, успокоить его тревожную голову. Смелости он никогда не наберётся, чтобы признаться. Тут его отвлекает звонок на телефоне. Он лежал под боком, поэтому его нужно было только поддеть, не глядя. «Ян Чонинка» — беспокоит его такой контакт, что Хван закатывает глаза. Наверное, тот ему звонит, чтобы повозмущаться, почему это тот не заходит в их чат и не смотрит на мемы, которые скинул младший, «там же такой ржач!». Но отвечает. В трубке сразу же доносится музыка. Бьет басами по ушам. — Э? Че надо? — Хенджин! — кричат в трубку, чтобы перекричать музыку. — Ты спишь? Хван хлопает глазами: — Нет, блять, танцую! — язвит Хенджин. Сразу видно, весь день провел с Минхо — мистер язва. — О! Ты тоже зде-е-сь? — по голосу понятно, что сорван. А по интонации, зная младшего, по этому медленному довольному тембру, будто собирается вся теплота в груди, и сразу представляется его довольная улыбка на всё лицо — тот пьян. — Здесь — это где? Ты где, шкет? — ставит горшок на подоконник, а сам спрыгивает с него. Во время телефонных разговорах не может усядется, особенно, когда они проходят вот так. — В клумбе... Ик! — микрофон неприятно еще шуршит. — Ой, то е-е-сть, в клубе, хотя-я-я, скоро будем в клумбе. Да, Сынмин-а-а? Давай еще выпьем! — Чего? — какой Сынмин? А, да, точно, Сынмин. Из уст Чонина это максимально дико звучит, что сразу не воспринимается. Это плохой знак. Чонин назвал пекуса по имени. Планета сейчас взорвется. — Ты с Сынмином в клубе?! С нашим Сынмином?! С тем самым Сынмином?! — до Хенджина начинает доходить, что остановился посередине комнаты. — Де-е, — довольный. — Кстати! Я че звоню! Забери его, а? Мы тут... того... это... усё! Сынмин, не спи! По последней надо! За всё уплачено! — слышится звон стекла. — Да, я не сплю... — и слышится ленивое бурчание на фоне. — Ой-й... — озвучивает весь этот пиздец Хенджин и уже шарится в шкафу. — Сейчас приеду. Вы где? — В клумбе!

***

Диджей кайфует за своим столом, придавая атмосферу этому клубу. И все остальные поддерживают его драйв. Напитки лились, лампы сумасшедше крутились неоновым розовым светом, заставляя вместе с ними сойти с ума в этот будничный день. Середина недели, но это проблемы для будущего. Сейчас, пока алкоголь кипит в крови, нужно поддаться ему. Двое парней выпивали за столиком. Качали головой в такт, танцевали руками и подпевали знакомым и незнакомым песням. У них сегодня праздник. Пекус выиграл лотерею — с первого раза сдал гистологию. Такое надо отмечать три дня, не просыхая — уверяет Чонин — главный заводила. Знаток счастья, даже в таких мелочах. Поддерживали свой статус студентов медицинского, вначале заказывали медицинские сеты алкоголя. Их подавали в пробирках, а жидкость была раскрашена в разные вырвиглазные цвета. Где-то тут должен быть мышьяк. Такая рулетка. Потом пошли большие порции колб, а потом интересные подачи, где нужно было самим мешать себе коктейли, чувствуя себя на паре по химии, наконец-то, эту смешанную муть можно пить, хотя кто раньше запрещал? Ингредиенты были разлиты в пробирках, колбах, шприцах и нужно собрать всё в одну тару, сболтать, но не смешивать. Хотя они уже не следили за этим. Было вкусно и весело. Настолько, что они были в шаге от танцев на барной стойки. Душно и громко. Так много людей. Все здесь — один организм. Хенджин здесь лишний. Оглядывается по сторонам, идет в теплом пальто с холодным носом в этом жарком помещении, пока вокруг крутятся люди в укороченных топах или вообще без ничего. Он молится, чтобы ему не пришлось вылавливать парней из этого бесконечного моря пьяных плясок. Он не рыбак. А, если найдет такую рыбку по имени Сынмин, то она максимально будет сиреной для Хвана. И он подастся чарам. Выныривая из толпы, будто как свечением подсвечен один столик, где он видит знакомые затылки своих младших. Они что-то сумбурно обсуждали, яро разбрасывая руками, и пытались перекричать музыку. Хван настойчиво протискивается между их лицами, останавливая пьяные разговоры. — Доброе утро, алкаши! — приветствует с наигранным радушием, хватает двоих за плечи, разглядывая готовых парней. У обоих глаза замыленные, по вискам течет пот, а лица краснющие. — О-о-о! Хенджин! — хлопает глазками Чонин, удивляется парню и улыбается во весь рот. — Давай с нами выпьешь! — зазывает рукой. — А че ты тут делаешь? Хенджин обходит диван, чтобы увидеть парней перед собой полностью и уже пытаться их отсюда отклеивать. — Ты мне сам позвонил! — в шоке стоит от такого. — Харе пить! Не думал, что они настолько пьяные, что даже такое смогли забыть. И точно не в последний раз пили при Хенджине по время телефонного звонка. По виду их столу — они еще только начали. Но старший закончит это веселье: — Поехали парни! — перекрикивает музыку и тянет Чонина за локоть. — Не-е-е! — протестует младший, отдергивая руку. — Я Чана подожду! — Ты ему позвонил? — Да! — Точно? — Да, точно! Че ты пристал?! — капризничает. — Смотри у меня, пекус, без глупостей! — пригрозил пальцем. — Э! — возмущен Чонин. — Это для профилактики! — поворошил ему и так уже запутанную прическу и потянулся в сторону Сынмина, который тихо сидел рядом. — Тогда мы с тобой пойдем. Тот совсем не сопротивлялся, попрощался только с Чонином и поблагодарил за вечер. Это всё, на что его хватило. Ведь только уведя того в сторону гардероба, тот от смены положения опьянел еще сильнее. И совсем затих. Возле окошка стоял пуфик, куда и плюхнулся младший, ударяясь головой, но, даже этого не заметил. Он шатался по дороге, что художнику пришлось лавировать вместе с ним. Еле дошли. — Давай заберем твою куртку и поедем, — они уже могли спокойно разговаривать, здесь тихо было слышно музыку, но долбило в ушах знатно и отдавало в голову вибрациями. — У м-меня нет курт-ки... — бубнит себе под нос, да еще и в плечо, но Хенджин смог разобрать. — Ну, ты же не так пришел? — сомневается, но мало ли. — Ага... — Чего? Оказывается с пьяным Сынмином невозможно разговаривать. Тот, как тухлая тряпка. Как игрушка с одной еле работающей батарейкой. Он мямлит, бурчит и сам не понимает, на что отвечает. — Ну, номерок же у тебя есть? — разговаривает с ним, как с ребёнком. И опирается рукой в стену, на которую опирается Ким. Тот поднимает на него глаза, они не могут ни на что сфокусироваться, бегают по всему лицу Хвана стекляшками, и медленно моргает. Челка растрепанная и мокрая. Щеки красные, как и нос. И часто дышит. — Вы танцевали? — решил провести допрос, склоняясь над Сынмином. В таком ракурсе он видит того впервые. Жадно рассматривает настолько живое лицо, что никогда не видел такого у него. Он правда человек. Такой же, как и Хван. Сынмин странно качает головой, то положительно, то отрицательно. Да видно по нему, что было. Может не танцевали, но бегали по всему танцполу — это точно. — Так, что с курткой? Где номерок? — М-м... — бурчит опять и закидывает голову, открывая мокрую, длинную шею с выраженным кадыком. К ней только прикладываться губами и облизывать языком. Он шарится по своим карманам штанов, но не может найти. Поэтому приподнимает таз и случайно, так как нога Хвана запуталась между его двумя ногами, то чуть проехался пахом по ней. У Хенджина всё внутри сжимается от такой близости. Он задыхается. И прямо здесь же и умрет. Все подумают — допился, алкашня, а тут совсем иной случай. Особенно, когда замечает расстёгнутые пуговицы рубашки, откуда на него смотрит блестящая кожа. Ему плохо. В заднем кармане оказался номерок, его и протягивают потерянному Хенджину, который сразу же летит к окошку с гардеробщицей, просто, чтобы, как можно быстрее, отойти от огня, пока язычки пламени не задели. Он помогает накинуть куртку. — Мы так хо-ро-шо посидели с Чонином... — бурчит себе под нос Сынмин, делясь информацией с Хваном, хоть тот и не сразу понял, что ему что-то там говорят. Он заглядывает через плечо — стоит за спиной Кима, помогая накинуть куртку. Но успевает сделать рокировку, и Сынмин падает обратно на пуфик. — А какой повод, что даже ты так нажрался? — улыбается Хенджин, и наклоняется к нему, чтобы уже застегнуть эти чертовые открытые пуговицы, что сверлят его и соблазняют. — А я гисту с первого раза сдал! — чуть громче тревожит тихий холл с одной гардеробщицей. — Во-о-от... — крутит головой пытаясь с ней бедной и пьяной справится. Поддается рукам художника и разрешает себя привести в порядок, застегнуть по самое горло. — Сначала мне в б-билете поп-п-ался вопрос-с про ядро клетки, структурные элементы, это легко-о-о. Там короче, к основным структура-ам, из которых сос-тоит ядро, отно-сят хроматин, ядрышко-о, ядерную оболочку — двойную мем-брану, окружа-ющую ядро и изолирующую-ю его от цитоплазмы, а также ядерный матрикс, который включает я-ядерную л-ламину — сеть фи-фи-ламентов, обеспечивающа-щая-я механическую под-д-держку ядра, подобно цито-скелету в цито-плазме. А потом он меня по всем билетам прополоскал... Сынмин очень увлечен рассказом, бубнит, спотыкается, тянет буквы, лениво пребирая языком во рту. Хенджин стоит возле него, смотря на эту энциклопедию, что даже в пьяном состоянии проговаривает ответы по билету. И если бы от него ушли, он бы дальше продолжил. — Пошли, — улыбается Хван и тянет Сынмина за руку, чтобы тот встал. Хотел дальше продолжить ему помогать с одеждой, но: — Жарко, — бубнит младший, перехватывая запястье художника, пока тот не успел застегнуть куртку. На него поднимаю глаза, снова разглядывая, чувствуя этот жар на запястье, ладонь его обжигает. Поэтому больше не пытается еще сильнее разжечь его, тянет в сторону выхода и параллельно звонит Чану. Ведь есть еще один пекус, что остался теперь совсем наедине, и который страдает потерей памяти. Поэтому стоило удостоверится в правдивости звонка старшему. На улице холодно, но это лучше, чем, то душное помещение. Чан в пути. Они еще чуть пофырчали на этих полоумных пьяниц и успокоились. Хван начал вызывать такси, пока Ким откисал, закинув голову, подставляя ясному небу. Уже ясному, облака насовсем ушли. Вызвав такси, Хенджин облегченно поворачивается в сторону Сынмина, где того оставил. А тот сидит на выступе крылечка клуба и опирается о колонну, смотрит на небо, на красивую Луну. — Сынмин... — шепчет и подходит ближе, хочет заглянуть в глаза, где отблескивает Луна, — рядом же скамейка, ты чего? Расселся в своих брюках на грязный холодный бетон. Пьяный Сынмин это что-то удивительное и загадочное. Поэтому не услышав никакого ответа, садится рядом, поджимая коленки к себе и смотрит туда же куда и младший. — Я очень хорошо потусовался, — вполголоса вздыхает тот. — Я вижу, — смеется Хенджин, оглядываясь на соседа. Мокрую кожу обжигает морозный воздух, чуть бодря мозги. Поэтому Сынмин громко и глубоко дышит носом, наслаждаясь погодой. Даже сидя возле этого клуба, что являлся элитным, уже оценивая чистое крыльцо, наличие холла с гардеробом звукоизолирующим, он чувствует себя удовлетворенно, счастливо и просто прекрасно. Их сюда привез Чанбин, других клубов и не знает. Закинул и оставил младших на упивание своей печени. — Кстати, я что-то не спросил, — спохватился Хенджин, — вы заплатили за выпивку? А то сейчас Чан приедет и ахуеет от чека, вы че, он же там и ляжет... — Всё ок, — отмахивается Сынмин, отрезвляясь холодным воздухом, что голова потихонечку собирается в тонус, переставая быть месивом. — Мы пили на деньги Чанбина-хена. — Ну нихуя себе! — обалдел Хван. — Я тоже хочу нажраться за счет Чанбина! — капризничает он и ударяет младшего по коленке. Сынмин злорадствует над ним, тыкает пальцем: — Ну, иди, возьми себе что-нибудь, там ахуенные бургеры делают, я до сих пор есть не хочу, — придерживается за свой живот. — Конечно, не хочешь есть, в тебе больше процентов жидкости, чем ты из нее состоишь. Иногда медик приходит к неправильным рассуждениям из-за туманной головы, и Хенджина это так привлекает, что тот тоже может ошибаться. И тоже может глупить. — Я хочу гулять. Посидели они молча 30 секунд и тут же поменяли тему разговора. Хенджин опять оглядывается на младшего: — Мы уже гуляем, пока ждем такси. — Ну-у-у... — ноет Сынмин, выставляя нижнюю губу в досаде, и закидывает голову. И топает ножкой. Он такой удивительный. Хенджин во все глаза смотрит на него, пытается запомнить его таким. Эта сторона очень забавная и тоже является Сынмином. Таким, которого он еще не видел, и не помнит — первый раз радуется своей трезвой головой возле пьяного друга. — Дыши, дыши воздухом, скоро такси приедет, — издевается Хван и не сдерживает улыбку, поглядывая в телефон. И Сынмин тут же начинает быстрее дышать, наслаждаясь маленькими порциями, придуривается, чтобы Хенджин посмеялся. Они пригрели друг друга возле бока. Сынмин хватается за коленку соседа, чтобы не улететь, когда чихает на весь квартал. Хенджин на весь этот квартал смеется, разглядывая с упоением потерянное лицо медика. Роднее, чем сейчас Сынмин никогда не выглядел. А чих до сих пор звенит на улочках и в ушах художника. — Может ты куртку застегнешь? — Неа, — пожимает плечами и опять смотрит на небо. — Такси? — опомнился он, приподнимает бровь, оборачиваясь на соседа. — А ты на чем приехал? — На такси, — недоумевает Хван, что тут такого странного. — И сейчас ждём такси? — Да. — Че денег много? — Сынмину просто нехуй делать, вот и улыбается сидит, облокачивается на свои колени, наклоняясь вперед. Его голова большая и тяжелая тянет вниз. — Денег много, — вздыхает он, принимая игру. — Потому что свои пошлые картинки рисуешь? — Потому что свои пошлые картинки рисую. — Извращенец... — цокает медик и отворачивается от собеседника. — Извращенец, — соглашается Хван, ещё и потому, что он так старается для Сынмина. Посидев еще немного в тишине, до Хенджина кое-что дошло: — А вдруг тебя укачает и ты наблюешь в салоне, у меня даже пакетика никакого нет… — на всякий случай поковырялся в карманах. Только сигареты, телефон и карта. Мало чем помогут. — Не беспокойся, — отмахивается Сынмин, — у меня нет рвотного рефлекса, — он хотел сказать, что его не тошнит от алкоголя, но сказал, что сказал. Хенджин пронзительно смотрит, скрывая свою ухмылку от полученной информации. В его голову лезут всякие грязные мысли, от которых не сдержать улыбку и не сбежать. А еще растрепанная челка соседа вновь возвращает в ту VIP-комнату, от которой пробегают неприятные мурашки. — Че ты так смотришь? — в закромах своего мутного сознания и медленно работающего мозга, он рвется вспомнить, что хоть сделал секунду назад и понял, что выразился не совсем корректно, но все же в какой-то степени и правильно, ухмыльнулся, и понял, почему Хван так смотрит, он откинулся назад, ставя руки за спину и прикрывает в удовольствии глаза. — Да, в минетах я хорош. Хенджин подавился, что закашлял на весь квартал. Этого он вообще никак не ожидал услышать из уст Сынмина. Выпучил глаза на него и прикрывал рот из-за кашля: — У тебя были связи с парнями?! — срывается голос, а лицо сразу становится красным, толи из-за удушья кашлем, толи из-за разных картин в голове про когда-то непорочного Сынмина. — Да, старшая школа была жаркой, — качает медленно и довольно головой, вспоминая, чем занимался там, помимо учебы. — П-почему раньше не рассказы-ы-вал? — он потерялся в своих мыслях. И пытался привести себя в порядок, вести себя более спокойно, как будто его мир только что не перевернулся и не сгорел к чертовой матери. — А никто не спрашивал, — пожимает плечами. Хоть у Сынмина сейчас и развязан язык, это не значит, что с трезвой головой он бы такое не сказал. Сказал. Да только, если бы его попросили. А просто так не видит в этом нужды — рассказывать о себе. И Хван это сейчас осознает. Значит, тогда в комнате, когда они болтали всю ночь, и Хенджин рассказывал про своих бывших, то Сынмин качал головой, понимая о чем он, но не рассказал ничего в ответ, не потому что нечего, как думал старший, а, потому что его не переспросили. Удивительный. И такой загадочный. Оказывается Хван вообще ничего о нем не знает. И поэтому думает, что сейчас он может чуть-чуть покопаться в пьяной голове. Отрыть какие-то воспоминания о прошлом. Сейчас никак не будет странно спрашивать про бывших, просто сейчас никто не улавливает линию и суть разговора. Но подъезжает их такси. Совсем не вовремя.

~

Пока они ехали в такси, то пошел снег. В Сеуле воздвигает он в последнее время. Не боится засыпать город. Радуя людей заваленными сугробами. Как так вообще произошло, что ясное небо так быстро закрылось большими белыми облаками, а с учетом того, что на часах уже три часа ночи, то темные белые тучи, отдавали чуть малиновым цветом и на улицах стало светлее. От парящих снежинок, от лежащих сугробов. Вываливаясь из машины, Хенджин чуть придерживает Сынмина, ведь того чуть разморило в тепле транспорта, он успел там подремать, и все окна заставил запотеть. От него очень крепко пахло алкоголем. Они топают по заснеженной тропинке прямиком в общежитие. Сынмин семенит ногами и крутит его по всей дороге. А вместе с ним и Хенджина. Он хихикает сам себе: — Так мы погуляем? — Мы уже гуляем, — бурчит Хенджин, у которого моментально мерзнут уши и нос. Хочет в тепло. Так сильно устал от дороги и от этого бесконечного дня. — Наслаждайся, пока не дошли до дверей. — О! — поднимает голову вверх, его ресницы сразу засыпали снежинки, из-за чего часто хлопает ими. — Как красиво... ну, давай по-о-гу-у-ляе-е-ем. И останавливается на полдороги, как ребенок в магазине. Сейчас упадет на пол и закатит истерику. Но только смотрит пронзительно. Что у старшего горло перехватывает. И никак не может отказать. Но никак не озвучивает свое переобувание, а просто остается дальше стоять рядом с Сынмином. Наблюдая, что может произойти. Хенджин — ведомый, поэтому ждет, что может сварится в голове у младшего. В этой каше, приготовленной на спирте, может быть что-то интересное. Но медик стоит и смотрит, своими заплывшими глазами, разглядывает лицо напротив, размазывая свой взгляд. И облизывает губы. И поднимает голову вверх. Понимая, что его больше никто не гонит. И оглядывается по сторонам. — Снега, конечно, навалило, ужа-а-с, — констатирует факт Сынмин. — Да, — разглядывает красные щеки Кима. Сердце стучит неспокойно. Если он не будет контролировать дыхание, то сойдет с ума. Его резко накрыло это томящее ощущение, от долгого взгляда младшего. И этот красивый снег останавливает сердце. Он не сразу заметил, что Сынмин от него отошел. Оставляя после себя только следы. Подняв глаза, он его не нашел рядом. Будто он на самом деле придумал его. Такого красивого. Оглядывается назад на выход, откуда они пришли. Такого доброго. Но и там его нет. Только мрачная дорожка уходящая до забора, а там за ним темные улочки и их круглосуточный магазинчик. Такого заботливого. Нос мерзнет, а волосы мокнут от скопившихся снежинок на макушке. Оглянувшись в сторону здания — там тоже никого. В спину прилетает снежок. Из-за чего Хенджин закатывает глаза и усмехается, оборачивается. А вот и он. Лепит очередной снежок очень сосредоточенно. Хенджин резко собирает снег под ногами и моментально кидает слипшийся ком от теплых рук, попадая по коленям Сынмина. — Э?! — удивился старательный строитель, не думал, что в ответ получит. Хенджин смеется. Но все же получает свое, но уворачивается, чтобы снежок попал по плечу, и разлетелся в разные стороны, задевая щеку, оставляя после себя мокрую лужицу. — Куртку застегни. — Не хочу, — выделывается Сынмин, как ребенок. — Ты заболеешь, — аргументирует взрослый Хенджин. — А вот и нет! — подходит ближе, толкая того в плечо, но греет руки в карманах. Сынмин без шапки, из-за чего челка вновь становится мокрой. Большие уши красные, так же как и нос, и щеки. Хван решает не слушать этого пьяницу и толкает того легонько в плечо в ответ, но сразу же наклоняется, чтобы схватить звонкую застежку и укрыть уже, наконец-то. Сынмин не сопротивляется, наверное, его утомляла мысль о том, чтобы он застегивал куртку, не попадая собачкой. И теперь закидывает руки на плечи Хенджину, постукивая пальцами по спине. Попадая в застежку, бегунок зыкает вверх, с ним и Хенджин поднимается, ныряя в кольцо Сынмина, в его плен, в его объятия. — Подними голову, а то без подбородка останешься. — Да я уже без него, мама оставила его в моей детской желтой куртке, — но закидывает голову, чтобы застегнули по горло. Хенджин хихикает: — Моя тоже, — и отпускает застёжку, не знает куда деть руки. Съезжает неуверенно вниз оставляя их на груди — на дутой куртке. Смотрит на линию челюсти и на тот самый подбородок Сынмина, пока тот всё остался в таком положении, рассматривая снежинки. — У тебя была в детстве желтая куртка? — Да, — возвращает голову обратно, натыкаясь на глаза Хвана, который был очень близко. Его же так близко и держат в кольце рук. — Нуна называла меня: «Моя Коралина». — Как мило, — шепчет с улыбкой, прикрывает глаза, не выдерживая тяжелый взгляд, и роняет его на губы. Желая к ним прикоснуться, что всё сводит. Но его отпускают. И отстраняются. И проходят чуть дальше. — Пошли. — В комнату? — загорелись глаза у Хвана. Он замерз. И очень сильно устал. — Нет, туда, — и тыкает пальцем в бок от здания. — Куда? — наклоняет голову, не понимает направления. Поэтому его берут за запястье и тянут. Даже после лепки снежков руки теплые, настолько сильно его греет алкоголь. А Хенджина греет Сынмин. И ему приходится следовать за ним. Они оказались за общежитием. И всё это время огибали здание молча, шурша снегом под ногами. Здесь летом раскрывается красивый садик с теплицей. Но сейчас это просто заснеженное поле. Снег ровно лежит пустым холстом, что так и манит его испортить — быть первооткрывателем. И Сынмина тоже будоражит это место вседозволенности и бунтарства. Он отпускает ладонь художника и идет вперед без него: — Ух, сколько снега много! — Это еще ничто, — опомнился Хван, наблюдая за пейзажем, как на белом фоне покачивается Сынмин, смотря под ноги. Его уже не тащили за собой, но всё равно следовал. — Минхо нам присылал фотку настоящего снега, там сугроб был выше него... Сынмин удивлено оборачивается, демонстрируя свои приподнятые брови и улыбку. Год назад Минхо удивлял всех парней своей поездкой в великую и суровую страну. Где лепили снеговиков из трех шариков. Явление, как первый снег не является сказочным событием. А зима длится больше трех месяцев положенного понимания. Не празднуют Рождество. А Новый год является главным праздником в году. — У них такой снег, как у нас сейчас, бывает в мае. — Да ну, — отнекивается Сынмин, морща нос, — стереотипы. И они оба смотрят на небо. Снежинки успокоились, но продолжали падать на землю. Тут под ухом художника прошуршала куртка и вместе с ним и снег. Опустив глаза, соседа снова не было. Вновь испарился, как мираж. Но посмотрев еще ниже, то находит того, валяющегося на снегу в позе звездочки прямо возле ног старшего. — Ну, ты вообще уже, Сынмин? — возмущен, но улыбается. — Ноги уже не держат, — серьезный Сынмин больше не держит придурковатого Сынмина. — Отпил их. Сынмин смеется, смотря наверх, как на него падают снежинки. В поле зрения появляется голова Хвана, и фокус меняется на него. Он, как навес, укрыл от падающего снега. Тот уже вымок весь, чуть наклонен вперед, а руки спрятаны в карманах пальто. Ким чуть машет руками и ногами, оставляя на ровном снегу свой силуэт ангела. Ему очень спокойно рядом с Хенджином, он может побыть собой и отдать эту свободную черту Хвану. Без понятия, что тот с ней сделает. Дальше уже не его проблемы. Главное, чтобы не выбросили в мусорку и не подожгли, а потом бы ушли, даже не оглядываясь. Тогда было бы больно. Но Хван всё еще здесь, нянчится с ним. Сынмин очень ему благодарен, что очередную ночь проводит вместе с ним под таким красивым снегом. Он глубоко вдыхает холодный воздух через нос и поднимает руку над головой. — Нагулялся? — улыбается Хван и хватает того за ладонь, чтобы помочь поднять пьяный мешок. Но прям поднять его не может, поэтому Сынмин пользуется им, как опорой. — Пф, — усмехается младший, меняя вновь свое положение и чуть не падает от головокружения, из-за чего хватается за плечи Хенджина, чтобы не сделать второго ангелочка на снегу, только уже размазанного в полёте. Он прижимается ближе к старшему, обнимая, теснясь в этом огромном дворе общежития. Уложил подбородок на мокрое плечо, меняя расположение рук на талию старшего. А тот немного теряется, замирая от такой близости, но закидывает руки на плечи, принимая объятия и отряхивая того от снега. Они так стоят пару минут, наслаждаясь тяжелыми телами, громким дыханием над ухом и крепкими объятиями. Тут Сынмин отстраняется, но не отпускает из рук, чтобы теперь лицо Хвана оказалось перед ним. Они всё также в тишине разглядывают друг друга. Неимоверно близко стоят, сильно прижимают к себе. Хенджин не дышит. Он замер и замёрз. Ботинки мокнут в снегу, от этого он перестает чувствовать пальчики, хотя может это из-за близости с Кимом. Его будоражат мысли, его будоражит взгляд парня, его убивает, когда тот опускает взгляд на его губы. Хенджина больше нет. Он сжимает неосознанно плечи младшего, чтобы не упасть от такого парня, от таких его спокойных глаз, спрятанные под неподвижные ресницы. Мысли смешались в одну кучу. Паника звенит. Шарик в груди надувается. Да только Хван быстрее лопнет. Мгновение и горячие губы оказываются на его губах. Что дыхание перехватывает от неожиданности, от реальности происходящего. Он просто застывает, никак не может пошевелиться. И не может поверить в это. Может он валяется где-то в отключке, в том баре — его не пропустили громилы. Но пока он не верил, от него отстранились. Стой, стой... Опомнился Хенджин, задыхаясь. — Холодно... — Сынмин бурчит в губы Хенджина. Прижимаясь ближе и гладит по спине. — Ты-ы з-замё-ё-ёрз? — спохватился парень, забив на свою растерянность ситуации, заикался Хван, задыхаясь от близости, от горячего дыхания, от фантомного мягкого тепла на губах. — Нет, — шепчет с придыханием, — от пирсинга холодно. Настолько сильно старший замёрз, что губы бледные, что кольцо на нижней губе холоднющее. Но в груди расплывается горячее месиво. И Сынмин вновь льнёт к холодным губам, чуть быстрее, смелее и решительнее. Хенджин адски замерз. Но их поцелуй растопит целый заснеженный дворик общежития. И он поддается. Зажмуривая глаза, ноги подкашиваются, и он покрепче хватается за Сынмина, прижимая ближе к себе. Хотя надо не держаться за него, а держать его. Они оба могут упасть в снег. Сынмин пьян. А Хенджин пьян Сынмином. Хван как бы сейчас зачаровано не прижимался, не впутывал пальцы в чужие локоны, дотрагиваясь до больших ушей, не разрешал так мять губы, но его разочаровывало только одно — привкус алкоголя, а значит не считается их поцелуй. Будто нельзя его считать чем-то серьезным. Но хочет насладится и таким моментом. Где его уже несдержанно целует младший, причмокивая. Сердце стучит в ушах, они моментально становятся красными от их звуков — от своих же поскуливаний и громкого дыхания младшего. Ему становится жарко среди ночного зимнего двора. Кровь взволновано циркулирует по всему телу. Губы горят, а железное кольцо давно согрелось между их поцелуями, мягких горячих касаний. Его поглаживают по спине, и хватаются за плечи со спины, ища поддержку. Уже пальчики рук не морозятся от их холодной и мокрой одежды. Хенджин понимает, что пользоваться пьяным другом неправильно. Но так не хочет отпускать. Не хочет останавливать это долгожданное событие. Но прикусывая свою же губу, отстраняется. На них остался сладковатый привкус тех алкогольных коктейлей. Он хочет их облизать, но боится делать это на морозе, хотя уже и так губы влажные от несдержанных касаний чужого языка, поэтому только поджимает досадливо. Его сердце ноет в груди от всей сложившийся ситуации. А сам будто готов заплакать. Поцелуи на пьяную голову не сулят ничего хорошего. Сынмин не виноват, но издевается над Хенджином знатно. Никаких разговорах о чувствах и о любви нет. — Пошли домой, — выпаливает старший, ни о чем не думая. Оставляя во дворе их следы и одного снежного ангелочка.

~

Лестница — это самое худшее, что можно было придумать для пьяного человека и для несильного человека. Они долго поднимались на второй этаж. Сынмина вновь развезло от теплого помещения. Щеки кололо, нос будто горел и сразу же тёк, что теперь они оба шмыгали. Валившись в комнату, чуть не падая, Хенджин снимает свою обувь быстро, наступая на пятки. А Ким прижался в угол и ничего не делал. Закинул голову и закрыл глаза, в прихожей всё равно темно. Будто сейчас тут так и уснет, стоя. — Ну же, — шепчет Хенджин, понимая, что младший еще не разулся. Он отходит от него, чтобы вставить карточку и тем самым включить электричество, чтобы хоть немного света было здесь. И чтобы тот увидел, как Сынмин пытается снять обувь, тряся ногой, но почему то это бесполезно. Поэтому Хван помогает ему. Садясь перед ним на коленях, и расшнуровывает ботинки. Смотрит наверх, когда один ботинок снят. На него смотрят пристально, полуприкрытыми глазами, на которых лезет мокрая челка. Это выглядит очень сексуально в теперь их реальном мире. Хенджин прикусывает губу, чувствуя фантомный поцелуй несколькими минутами ранее на улице, и дальше снимает обувь. Пытается не думать об этом взгляде парня, что будоражит кровь ниже живота. Ему нравится, когда на него смотрят сверху вниз. И с Сынмином он уже несколько раз подтверждал это, с ним чувствуется это по-особенному. После освобождения, Сынмин сразу топает в комнату, чуть шатаясь по сторонам и проехавшись по косяку. Хенджин ставит красиво обувь, может, конечно, пьяному Сынмину всё равно, но трезвый Сынмин может и пиздюлей раздать за беспорядок у порога. Тот вздыхает и поднимается, чтобы опять последовать за младшим. Заглядывает в темную комнату, куда ушел тот. И включает свет. Сынмин лежит на своей кровати в расстёгнутой куртке. Хван застывает на месте, насколько эти два Сынмина разных. Как так, что в уличной одежде лежит на кровати. Ужас. Это просто немыслица какая-то. У Хвана уже который раз за сегодня перекручивается весь мир. Но найдя в себе силы он подходит к кровати ближе. Меняются позициями, и вот Хенджин опять смотрит на него сверху вниз: — Раздевайся, — твёрже говорит старший. На голос чужие глаза открываются, опять видя перед собой это лицо. Тут же расплывается в улыбке: — Что, так сразу, Джинни? — приподнимается на локтях, из-за чего куртка спадает с плеч. Смотрит на того из-под ресниц. Всё также медленно моргает. Но его широкая улыбка говорит о веселье, а не о каком-то разврате, что себе понапридумал Хенджин. Но всё же разрешает себе шалость. Свою руку топит в челке соседа, поднимает ее, зализывает ее назад, открывая лоб. Так взгляд раскрывается по-другому. Более выразительней становится, что коленки трясутся. Подушечками пальцев чешет кожу головы, большим пальцем поглаживает лоб, расправляя от морщин. — Ой, меня размазало, — шепчет Сынмин, прикрывая глаза и облизывает пухлые красные губы, оставляя их приоткрытыми. Он ужасно опьянел снова. Теплая комната и куртка парит его. Но он не спешит снять с себя ее, слишком утомительно. — Ты вообще пьяный? — шепчет так же Хенджин, не может оторвать взгляд от этого расслабленного лица, от этих манящих губ. — М-м, — ему неоднозначно ответили. Пьяный, растрепанный, и просто сладкий Сынмин разлегся на кровати, а Хван не выдерживает так над ним нависать, что ставит на кровать руку для опоры, чуть прогибая под собой кровать. Ему ведь простят еще одну шалость? Не он это всё начал. Поэтому наклоняется еще ниже, чтобы дотронуться до чужих губ, снова. Он же это всё забудет? Как день рождения Чанбина. Так и это останется только в моих воспоминаниях. Подло. И возможно самовлюбленно поступает по отношению к Сынмину. Но и тот охотно ему отвечает, вздыхая в поцелуй, обхватывая шею старшего. Мягко покусывают губками, не заходя дальше, не переходя границы, ведь так и остановиться будет уже невозможно. Между ними уже теплое железное кольцо. Хенджин привык, а для Сынмина это было что-то новое и интересное ощущение. Хван резко отрывается с чмоком, опаляет горячим дыханием губы и садится на кровать, пружины под ними шуршат, вместе с одеялом. Они оба не отводят взгляд, но первый сдался младший, закинул голову, открывая шею, на которую смотрит художник. Красивый. До безумия. Как картина, нигде не соврал. Написал только чистую правду. — Вот видишь, — прерывает их тишину Сынмин, снова смотрит на Хвана. — Ты же мне тоже помог, так что выкинь всякую хрень из бошки. Хенджин не сразу понимает: — О чем ты? Как я тебе помог? Сынмин даже в таком состоянии остается собой — закатывает глаза и цокает: — Ты говорил мне, что чувствуешь себя обузой, что ты много проблем создаёшь для меня, но ты приехал за мной, позаботился обо мне, погулял со мной — все мои прихоти выполнил, — облизывает губы. — И это я был твоей обузой сегодня, — хихикает. — Мы даже не квиты, а просто взаимно заботимся друг о друге, — и накрывает своей большой ладонью руки Хвана, что сложил их на своих коленях. — Понимаешь? А художник оторопел. Пугается прикосновения горящих рук. Сам же до сих пор не отогрелся от холодной улицы, поэтому обожгло настолько сильно, что точно остался красный след от ожога. Либо их уже расплавило, как пластик — дымится и пузыриться. Натянулся, как струна, спина до боли ровная: — Ага... — тихо-тихо. Но он нихуя не понимает. Щеки красные — он вспыхнул огнём и одернул руки. Его беспощадно подожгли и глазом не моргнули. Его сердце этого не выдерживает, а мозг отказывается работать, будто это он сейчас пьяный. Неправильно это всё. Он встает с кровати: — Пошли руки мыть, а то там всё трогал... — А свои руки об мои волосы вытер, — хихикает Сынмин. — Не выебывайся, — уходит в ванну, топая ногами. Как же это всё непривычно. До ужаса, что кожу хочется с себя содрать, чтобы понять, что всё это наяву. И что это происходит всё с ним. И за ним никто не идет. Он мыл руки минуты три, смотря в свое отражение, на это красное лицо в смущении, на пухлые алые губы от поцелуев и на уши. Губы саднило от нехватки прикосновений, от этих нужных и сладких, местами горьких от привкуса алкоголя, но такие родные и одновременно на грани фантастики. Плечи чешутся от тревожности — лучше, чтобы на утро всё забыли или, чтобы не забывали никогда? Выглянув из ванны, он видит, как Сынмин лежит с закрытыми глазами, и слышит, как тот сопит. Его жестко вырубило, не дошел до ванны. А Хенджин облегченно выдохнул. День закончен. Как это можно всё понять? На его чувства ответили взаимностью? Но опять же никаких речей про любовь нет. Была ли это искренность или потребность в поцелуях на пьяную голову?