Оксюморон

Дверь приоткрывается в спящий коридор, за ней слышится шум голосов уставших. На ней горят три цифры комнаты 230. И сразу же появляется Чан, который оглядывается назад в глубь комнаты, с улыбкой прощаясь с хозяевами, освещало лицо полосочкой света, выходя в общий коридор с серым ковролином. Закрывает дверь до щелчка, прижимаясь к ней спиной и выдыхая после того, как она пиликнула — закрыта. Его плечи сразу же опустились, голова закинута вверх, грудь в майке вздымалась часто, от улыбки ничего не осталось. Слева от него был слышен чужой шорох. Глянув в ту сторону, самая последняя дверь в коридоре захлопнулась. Кому-то тоже не спалось этой ночью. Большое окно освещало кусочек длинного коридора своим фонарем на улице и ярким хлопельным снегом. Но даже это не помогло Чану избавиться от ярости, что разрасталась в груди и могло растопить весь выпавший снег. Вернуть преждевременно весну. Из-за этого он начинал пыхтеть, делать резкие движения — быстро тер уставшее лицо этого длинного и бесконечного дня. Испепелив пол и потолок на этом этаже, он разворачивается в сторону второй лестницы по правую сторону, чтобы уничтожить там свой четвертый этаж. Ноги вдалбывает в ковролин, глухо стуча по нему тапками. Не переживая, что это очень громко. Он фырчал и чуть не рычал себе под нос. Зло пепеля чуть подсвеченную лестницу впереди. Делает широкие шаги надвигаясь, будто сейчас придушит кого-то на лестнице. Из кармана шорт по пути достает телефон. Тот ярким экраном подсвечивает полностью разъярённое лицо старшего, и только злее и быстрее копается в телефоне, чтобы найти там определенный контакт, который сейчас, не зная этого, выводит из себя Чана. Даже не сам он выводит, а вся сложившаяся несправедливая ситуация, что, наконец, выросло перед Чаном, отбрасывая того в жгучий шок, неприятно гневая его. — Ну, ты сука, а! Я тебя сейчас из-под земли достану, — когда Чану почему-то не ответили после первого гудка, он начал уже бурчать себе под нос и не стесняясь того, что кто-то мог его услышать, в такой поздний час в таком тихом коридоре. Сейчас он вёл себя импульсивно, не обдумав правильный ход действий, из-за которых позже пожалеет. Он готов верещать, как чайник на плите, не справляясь со своими эмоциями, что накопились, и не может уложить все мысли в голове, что обрушались на него после визита к танцорам, что рассказали ему неприятную новость. Прямо сейчас в три часа ночи хотелось найти виновника и устроить пытку, чтобы всё видел, всё чувствовал и страдал. Когда по ту сторону связи гудки прекратились и послышалось тихое бурчание, то Чан и забыл, сколько времени и как громко он умеет оказывается кричать: — Чанбин! Я тебе сейчас мозги буду вправлять! Ты где?! Мой жопу, сейчас приеду!

***

Дверь хлопнула и пиликнула, из темной прихожей медленно вразвалочку, чеса спину, идет Минхо. Еще для завершения зевает громко, ставя точку в резко бурной разговорной атмосфере их комнаты. Феликс под одеялом, уже готовый ко сну, но лежит будто, как бревно, будто на гвоздях. От своих раздумий, что пытается вычитать на потолке, ощущает свою взвинченность, но подуставший Минхо этого не замечает. — А, нет... — выдыхает горячим воздухом Минхо, до секунды от того как бы плюхнулся в кровать — лицом в подушку, чуть ли в воздухе уже себя не останавливает и обратно идет в темный коридор, уходя в туалет. Феликс всё еще будто не находит себе место и садится опять на кровать. Хотя пора бы уже крепко спать для танцоров. Но сегодня не спалось. Он мотал на палец локон ломких волос, и слегка тянул вниз, чтобы ощутить боль, будто так он мог переставлять свои мысли и отрезвлять от тумана. В туалете шумит вода, шуршат за стенкой и Минхо возвращается, быстрым шагом доходит до кровати, чтобы вмиг укутаться. Согреть свой холодный нос и ледяные конечности. В комнате прохладно из-за погоды за окном. Их обогреватель стоит между кроватями, перекрывая свободный проход, но так обоих парней припекало. Танцоры склонны к замерзанию, зима самое нелюбимое время года. Одеяло натягивает с головой, чтобы понежится в кроватке перед тем, как собраться духом и выключить свет на столе. Раскопав свои глаза, он видит перед собой сидящего Феликса, который потерялся, глаза уставшие смотрят вниз, но всё равно мимо или куда-то дальше низа или даже не доходя до туда, а просто застыв в воздухе. — Ликс? — зовет робко с хрипотцой. На Минхо обращают внимание и медленно, переводят взгляд, заметно фокусируясь. — Ну чего ты? Феликс прочищает горло и приобнимает себя, поджимая коленки. Он вновь что-то рассматривает перед собой, думая. — Спать? — звучат только вопросы Минхо, стуча по сонным стенам. — Перестань думать, — уже тверже заставляет тот, выбираясь из своего милого убежища, чтобы казаться серьезным и решительным. — Что такое? — Да вот думаю... — Я вижу, — нетерпеливо перебил младшего, скрещивая руки. Феликс закатывает недовольно глаза, к таким выходкам и несдержанным комментариям уже привык: — Зря я, наверное, это всё Чан-хену рассказал... — выдыхает свои сомнения. — Ничего не зря! — резко реагирует Минхо, вполголоса, но твердо уверяет он. — Давно пора. Он тут главная шишка, похлеще, чем мы, так что он всё разрулит. — Вот поэтому я и боюсь, у него и так много нервотрепки, то студсовет, то диплом, то старостат, то работа, то пьяный Чонин в комнате, и я еще тут нарисовался со своими глупыми проблемами... — Глупыми? — вновь перебивает, но на этот раз еще сдержался и не вставил свои слова после фразы про пьяного Чонина. — Это ты глупый, Феликс! То, что до тебя доебывается уже который год философ — это ебать, какая проблема! И сегодня он перешел черту, хотя давно, но ты мне запрещаешь дать тому пиздюлей еще с первого курса. А еще походу мои предупреждения его ни капли не останавливают... — Ты с ним разговаривал? — теперь уже Феликс перебивает, изумленно, а потом сердито смотрит на старшего. — Угрожал, — поправляет Минхо, — хоть и сам чуть подпортил и так хуевые отношения с ним. — А я тебе говорил, что не нужно совать нос ни в свои дела и марать свои звёздные руки, — голос томный, холодный, низкий, брови накрыли глаза, что смотрят пронзительным гипнотизированным взглядом, будто свернут шею или прямо сейчас ухватятся за нее своими ледяными руками, и совсем не пожалеют. От мягкого и сладкого Феликса ничего не осталось. Минхо только отмахнулся, кривя лицо, и уходит от этого взгляда — не смотрит на него. Феликс оседает. Но лампа всё равно делает его угловатым и нервным. — Прости, — бурчит Минхо, что сложил свои ручки. — Я хочу, как лучше... — Я понимаю, но не надо. Ты себе делаешь только хуже. Минхо сжимает губы и качает головой — не согласен, но не скажет. Тишина растекается по комнате. Больше нечего сказать, а, если и есть, то бессмысленно это вновь мусолить по сотому кругу, всё равно не услышат через этот тихий барьер. Он хочет защитить, сделать только хорошее. Он хочет счастья для него. В последнее время Феликс нервный, и отталкивает от себя Минхо, закрывается. Будто пубертатный подросток, который стесняется своей мамы. Старшего это ранит. Он смотрит на младшего грустными глазами, рассматривает его задумчивое хмурое лицо, его глаза всё еще чуть-чуть опухшие, от сегодняшнего инцидента. В первом корпусе на втором этаже Чан встретил плаксивого комочка, что сильно напоминал ему Феликса, худые плечи дрожали от всхлипов, лицо было спрятано в руках, светлая макушка выглядывала. Тот сидел скрученный возле дивана, не дошел, не нашел сил, рухнул, где решили оставить ноги, прижал к себе колени. Только сумка смогла найти себе место на диванчике. Старший, естественно, напугано подбежал к своему другу, сразу же расспрашивая о том, что произошло, но тот молчал. Он очень устал. Ему было противно от самого себя. То, что для других он — объект, никак не человек с личными границами. Чан долго не мог узнать причину слёз, но позаботился, не надавливая на проблему, достал термос с горячим чаем, перетащил на мягкий диван, приобнял, рассказывал всякое — отвлекал, позвонил Минхо, который находился в танцевальном зале и сразу же прибежал. После долгих разговоров на душевные темы, пока в коридоре полностью не стемнело. Они поделились всем, что тревожило их, только не о том, что случилось с Феликсом. Он помалкивал. И слушал рассуждения старших. О планах на Рождество, о делах у Чана с дипломом, о подготовках к мероприятиям Оксюморона. Вспомнили даже старых знакомых, которым, даже Феликс не сдержался, но промыл косточки. Потом, когда попы полностью затекли, даже на мягком диване, они решили прогуляться до магазинчика, накупить быстрой еды и объесться до упаду в обеденном зале общежития. Небо было чистое, их путь освещала Луна, они даже решили прогуляться до общежития, чтобы освежиться и взбодриться, отвлечь Феликса. Вокруг лежал снег сугробами, придавая атмосферы в их прогулку. Минхо вновь рассказывал про русский снег и про смешные истории из поездки в Россию, которые он крутит по кругу уже несколько раз, но смешно, как в первый. Уже в общежитии, доедая потихоньку еду, еще ту, которую они решили заказать так поздно, а именно сочную курочку в час ночи, Чану поступил звонок от пьяного Чонина, который не мог уехать из клуба и просил помощи у старшего, тому тоже нужна была забота и внимание Бан Чана. Который ему дарит, не раздумывая, Феликс сейчас лучше себя чувствует, он в безопасности и рядом с ним есть Минхо — надежный хен. И вроде бы всё пронесло. Феликсу не нужно больше ничего рассказывать. На него не смотрят просящие и строгие глаза самого старшего. Он не чувствует это давление того, что он хочет поделиться, разделить свою боль. Он может теперь это сделать только с Минхо, хотя и с тем не хочется. Но Чан дал понять, что вернется, он точно должен узнать правду. И он возвращается через два часа. Чуть растрепанным, потому что намучался с игривым Чонином, его спасло только то, что, когда голова Чонина коснулась подушки — тот уснул. И как обещал — вернулся к танцорам. Разузнал всю правду, которую на самом деле не хотел бы знать. До Феликса домогался преподаватель по философии. — Крикнешь — я тебе всю танцевальную карьеру испорчу, — шепчет мужчина на ухо танцору. Феликс сидел с прямой натянутой спиной, руки лежали на парте, сжимаясь в трясущие кулаки, лицо каменное, но в глазах стекло, боль, моральная смерть. Подбородок трясло, как и всего парнишку внутри, пока рука преподавателя гладила внутреннюю часть бедра в широких джинсах. Сегодня он был в неопрятной мешковатой толстовке, под ней была водолазка с огромным горлом. Тот был полностью закрыт от чужих глаз, только маленькие запястья чистые и мягкие без украшений были выставлены на показ. Это. Сейчас. Закончится. Терпи. Терпи. Душило его. Коленки тряслись. Перед глазами только учебник по философии. В библиотеке никого нет. Кроме животного и объекта. Этого никак не могло произойти с ним. Феликс застыл, правда не понимая, что с ним сейчас происходит. Он напуган. Его пугают чужие действия. Его пугает эта безлюдность и тишина здесь. Он один в этом мире. Его больше не спасти. — Ты же хочешь зачет? — огненное дыхание обжигает ухо. Плечи напряжены. А по коже бегут испуганные и холодные мурашки. Его сожрут прямо здесь. И никто этого не узнает. — Тогда поможешь мне? — мерзкая улыбка растягивается на старом уродливом лице. Тот пытается заглянуть в глаза, которые не моргают, которые прикрыты пеленой, чтобы не видеть эту рожу. Подхватывают его белую ручку сжатую в кулак, и опускают под парту. Запястье трясется и сжимается сильнее, лишь бы не коснуться мягкой ладонью чужих штанов, но дотрагивается костяшками до скрытого в ткани члена. — Расслабься, ну же. И Феликса это отрезвляет от шока. Он резко выдыхает, будто задерживал воздух под водой или будто откуда-то слез, твердо ступая ногами, спрыгивая с небольшой высоты. Он дышит приоткрытым ртом и глаза вернулись в эту реальность. Но его сильнее сжимают в объятиях. — Умничка, дотронься. Но Феликс только резко кричит, подскакивая с места. Но тяжелые руки, только сильнее сжимают его тонкие плечи, и прижимают к себе, заставляя обратно сесть. Зажимают ему рот потной рукой. Поэтому он мычит, выпучив глаза, оглядываясь по сторонам, думая, что его может здесь спасти. — Ты очень плохой студент, Ли Феликс, что я тебе сказал по поводу шума? — шепот пронизывает мозг на шпажку, а губы на ушной раковине заставляют резко дергаться всем телом, вырываться. Мычать и хныкать в прижатую ладонь. — Успокойся, тебя всё равно никто не услышит. Это не больно. Его сожрут тут. Но он хочет жить. Поэтому он расслабляет кулак, поддаваясь напору, играя по чужим правилам, но только, чтобы до боли сжать чужой вставший член. Заставляя уже подчиниться ему, и отпустить его вторую руку, скорчиться от боли и самому крикнуть. А пока тот отходил, Феликс схватил толстый том по философам древней Греции и ударил преподавателя по голове. Схватил свою сумку и вылетел из огромной тихой библиотеке. Бежал, не понимая, куда и как. Будто в тумане, будто во сне, будто в другой реальности. Он не чувствовал этого мира. Он не слышал ничего вокруг, только сердце бешено глушило в ушах. Он не чувствовал даже пола под ногами, как только бежал? Адреналин заставлял его это делать. Погони не было. И сил тоже не было. И он падает. Заревев на весь пустой коридор. Там, где были чужие руки — горело. Будто прожгли те места, а Феликс болезненно поплавился, как воск, не сумев больше восстановить потерянные кусочки своего тела, теперь там огромные дыры, в которых задувает ветер, заставляя дрожать тело от холода. Сейчас он находится в тишине и одиночестве. Он покроется пылью на втором этаже. А бежал с четвертого и даже этого не заметил. — Хен, поговори со мной о другом, — скулит Феликс, прижимая ладони к глазам, что во тьме расплываются разноцветные пятна. Ему нужен любой звук. Ему нужен успокаивающий голос старшего. Матрас прогибается под еще одним весом и младшего заключают в приятные объятия: — Я рядом, солнце. Я никуда не уйду. Прозвище, которое дал ему Минхо, еще очень давно, и только ему позволено этим пользоваться, греет сердце, как никогда. Он в безопасности. Его никто не тронет. — Ты скоро поедешь домой к семье, — шепчет тепло Минхо, укладывая парня в мягкую кровать. — Увидишь своих сестёр, маму, тётю, бабушку и папу. Поедите вкусно за шумным столом. Всё будет так круто. Отдохнешь. И вернешься с новыми силами к нам, в общагу, досдашь ебучую сессию и опять кайфовать полмесяца, а там и новый твой четвертый курс. — Хен... — зовет чуть тихо, чуть горько. Он внимательно слушал старшего, греясь об его голос и рассказ. Представлял, как встретится с семьей, в какие игры они будут играть, какие блюда будут готовить на стол, куда поедут. Его это греет получше обогревателя под боком. — На следующем курсе... Чан-хена и Чанбин-хена не будет... — жмет губы, отодвигаясь от старшего, чтобы взглянуть тому в глаза, которые говорили о своем смятении и грусти. — Да... — горько признаёт Минхо. — Но они же всё равно наши друзья и будут нас навещать, они еще успеют нам надоесть. Хуй отвяжемся, — хихикает он, успокаивая себя и младшего. — Ну... — сомневается Феликс, отводя взгляд. Он не уверен насчет Чанбина. И это его колет. Не знает, стоит ли рассказывать о возможном уезде их друга. Ведь он уже настроился, что Чанбина дальше в их жизни больше не будет. И он не хочет, чтобы тот марал руки об антиморального преподавателя, даже, если уже выпускается, даже, если имеет много связей, а вдруг это всё может испортить репутацию и начнутся неприятные проблемы, вдруг это может помешать получить старшему диплом. Феликс не хочет быть причиной. Он и так нашел себе проблемы — ударил преподавателя и сбежал. — Не сомневайся в них, — убеждает Минхо, оглаживая большим пальцем гладкую щеку усыпанную яркими веснушками. Феликс отворачивается от Минхо, но на самом деле прижимается ближе к руке предано, открыто, доверительно. Жаль, что у Минхо есть парень. А Феликс потерял свое сердце. Оставил пульсирующий мешок в той машине. К нему точно даже не дотронулись. Даже не заметили. — Скоро часть компании уйдет, — печалится Феликс, расчувствовался. — Ведь еще кто-то из художников получит место во Франции, — возвращает глаза обратно, увидев поджатые губы Минхо. И тот тяжело вздыхает. — Хен, — тихо зовет старшего, который потерялся взглядом в складках одеяла, — а что, если Хан уедет? Минхо какое-то время хлопает глазками, представляя сценарии в голове. Его застали врасплох: — Подожду, — пожимает плечами и отстраняется, садясь на кровать, — он же меня из России ждал. — Но там есть шанс остаться... — робко напоминает Феликс. — А как я помню, Хан этого очень сильно желает. Минхо молчит. Смотрит на обогреватель и застыл статуей: — Давай будем честны, — через пару секунд возвращается обратно с грубым голосом, — Хван в любом случае получит место во Франции, лучше я буду утешать Хани от проигрыша... — резко обрывает свою мысль, сглатывая громко слюну, хлопая глазками, — чем себя утешать... — шепчет последнюю фразу, склоняет голову, чтобы не показывать свое уязвимое лицо. Вопрос заставил сильно задуматься, напомнил о своих проблемах и переживаниях, о которых никто не знает. Кроме теперь Феликса, он всё видит. Как Минхо сильно не хочет, чтобы Хан уезжал. Но не может ему что-то запрещать. На этом комната стихла. Гася свет. От таких новостей Чан заверещал от шока, говоря уже сразу про полицию и что нужно идти жаловаться в деканат. На что Феликс попытался успокоить, убеждая, что с ним все в порядке, и что лучше, чтобы никто об этом не узнал. Он грубым тоном попросил, что ему не нужна помощь в этом. На что Чан пораженно прикрыл рот, будто понимающе кивнул, но отвёл взгляд в сторону Минхо, тот только одними глазами кричал, чтобы Чан с этим что-то сделал тихо и незаметно. Если Чанбин узнает об этом, то убьет этого философа. И Чан об этом знает.

***

Тяжелая дверь потихоньку закрылась за ним. Его сразу же отрезвляет морозный воздух. Фонарь над ним освещает медленный танец снежинок. Огромные хлопья закончились, теперь маленькие, будто капельки порхают в воздухе. Заземляя погоду, делая сказочным двор общежития. Небо ближе к малиновому цвету вперемешку с белыми тяжелыми облаками. На улице светло, даже без фонарей, хотя еще время только доходит к четырем утра. Зимой солнце ленится вставать рано, раньше восьми утра его не ждать. А Чонину не спалось. Алкоголь выветрился, вздремнул часик, водички попил, в туалет сходил, даже в душе был, убрал клубный запах, таблетку выпил, но всё равно голова раскалывается, из-за боли он не может уснуть. Он будто задыхается, поэтому часто зевается, потому что воздуха не хватает. Кислород не поступает в мозг, поэтому его и плющит. И вот он тут. Оделся тепло, но обнимает себя за плечи, чувствуя себя не комфортно, в таком состоянии еще куда-то идти. Но прогуляться всё же стоит, насытится свежим воздухом. Перед сном полезно гулять. Не полезно пить так много. Но даже на удивление Чонина, тот быстро выветрился, ему не хочется выпрыгивать из окна ради забавы, не хочется дальше упиваться коктейлями, танцевать до упаду, лезть к кому-то в объятия, с поцелуями, не хочется до кого-то докапываться или уехать в хер знает куда, не думая о возвратном билете. Чонин вздыхает. Вот она старость. Не думал он, что так быстро его это проблема накроет. Что он будет, как дедушка, гулять перед сном. Но ему еще нужно выгулять свои томные мысли, что как раз и душат его мозг. Думает, что одного круга достаточно и он может ложиться в теплую кроватку. Спустившись по ступенькам, он повернул направо в сторону студенческой парковки и знаменитой беседки — курилки. Он идет неспеша, лениво перебирая ногами, хрустит снег. Приближаясь к курилке, он замечает, что там кто-то сидит. Круглым силуэтом дымит, повернутым спиной к Чонину. Прищурившись парню не нужно долго думать, кто это может быть — яркая розовая дутая куртка сама о себе говорит. Там сидит Джисон. Чуть прибавив скорость, чтобы убедиться во всё еще индивидуальности друга, Хан сам оборачивается на приближающие шуршащие шаги. Хмурые брови подпрыгивают, когда увидели в отвлекающем человеке образ Ян Чонинки. — О, — удивляется Хан, но громко не говорит, лениво, сонно. — Ты чего не спишь? Чонин вступает в черную беседку. Сюда намело снегу. И Хан сидит, будто на жердочке, не рискуя, садиться попой на холодную поверхность, поэтому сидит на кортах на сидении. — Не спится, — тяжело вздыхает младший, вставая рядом с дизайнером. От того разило сигаретами и дым всё еще порхал в его руках. — А ты чего тут так поздно? — и ставит на сидение одну ногу, сгибая в колене, тоже не решается сесть по человечьи. — Тоже не могу уснуть... — возвращается обратно в первоначальное положение — голова смотрит прямо перед собой, тонкие пальцы подносят к синим губам тлеющую сигарету. — Меня мучают разные мысли. Поразительно делится таким сокровенным, что это вдохновляет мальчишку: — Да, меня тоже. Джисон понимающе кивает. Тяжело вздыхает. Так должно страдать человечество. Находится постоянно у себя в голове, не видя другого мира, не знать о беззаботной жизни — это миф, иллюзия. Будто такого никогда не будет существовать. Они все обречены на страдания. Хотя с первого взгляда кажется, что совсем не так. Но, если покопаться, то можно обнаружить серьезные проблемы у каждого. Или каждый просто пытается усложнить свою жизнь? Ведь решая проблемы — будто делом занят стоящим. А если ничего не делать, то и жизнь становится бессмысленной. Они так сидят несколько минут. В тишине. Смотрят вперед на медленные снежинки. Только затяжки Джисона сбивают эту тихую ночь. Запах горчит, и даже начинает кружить голову. — Может ты хочешь поделиться своими переживаниями? — предполагает Чонин, чувствуя в своих словах взрослость. Научился у всяких взрослых Чанов. Хан хмурится, задумчиво скуривает сигарету, тушит бычок о рядом лежащий сугроб на скамье, но крутит в руках этот оставшийся кусочек: — Меня бесит Хенджин... Ничего нового Чонин тут не услышал. Он даже удивлен тому, что давно не слышал эту фразу, которая, будто заевшая пластинка крутилась, что даже Чонин заучил, а он всего лишь год присутствует в этой компании друзей. Уже скоро будет как два года. — Будто всё внимание только ему... — снова затихает. — Не видать мне поездки во Францию. Естественно победит Хван. Уже всё и так понятно, — склоняет голову, вплетая пальцы в волосы, юркая под большой капюшон худи. Его голос подавлен, чуть низкий из-за скуренных несколько подряд сигарет. Одиночество этой беседки поглотило его. А он поглотил сигареты не задумываясь. Чонин ничего не отвечает, он только смотрит на Хана, слушая его. Ему не понять всех этих тонкостей и принципиальность в выборе только одного художника. Это распаляет жесткую конкуренцию. Будто нет здесь никакой дружбы. Между Хенджином и Джисоном ее не было никогда. — Я уже как только не изощрился в этом портфолио, думаю, что всё напрасно, — вновь тяжело вздыхает, и роется в кармане, чтобы достать пачку сигарет, уже опустевшую. И зажигает снова. — Такое явление, как Хван Хенджин, не переплюнуть, — выдыхает дым с горькой правдой, его голос искажается под давлением дыма. Чонин чувствует всё отчаяние, что колет язык. Но он очень благодарен Хану за то, что поделился своими переживаниями, о которых даже не подумал бы младший. Эта боль засела глубоко и никому не видна. — Я тебя услышал, Хан. Парень поворачивается к нему, затягиваясь, вскидывает брови, но улыбается, ему очень приятно, что его крик отчаяния был услышан. Теперь в груди распаляется теплота, не только от курения, но и от беседы. Нет в ответ лишних слов, а только легкий кивок и такие же уставшие и опухшие глаза. Он не один такой. — А тебя, что тревожит? — поворачивается торсом к младшему, выдыхая дым в сторону. Чонин молчит и думает. Как бы правильно передать свои мысли. Он рассматривает тонкие пальцы друга, что держат сигарету. Дым его окутывает, чувствуется будто сам курит это, да только огромную сигару затягивает с дури до конца, только виски со льдом не хватает для полного комплекта. — Хан. — М? — Можно я попробую? — и кивает в сторону сигареты. У Хана округляются глаза: — Ты че, мне потом от Чана секир башка, трахэн-трахэн май брейн, да, ну, в пизду, мелкий, иди лучше у Хенджина проси, его не жалко. Чонин хохочет, но жмурится от боли в голове. Они встряхнули сонную улицу. — Всё будет нормально, он же об этом не узнает. Хан всё еще скептически мотает головой. — Пожалуйста, хен, я просто хочу попробовать, тем более я уже этим всем надышался, я уже сам сигарета. Может ты меня уже подожжёшь и скуришь? Я... — его запястья падают мертвенно, подтягивает вторую ногу, потому что одна уже затекла, а так он переносит вес, садясь на корточки, опираясь спиной о балку, перебирая в голове весь свой стресс, — я так устал... — тихо признается он. — Я поссорился с родителями и совсем не хочу возвращаться домой на Рождество. Я первый раз праздную семейный праздник без семьи... — его голос дрожит. Хан кладет свою руку на плечо младшего, сжимая через куртку. Утешить поникший комочек хочется до скрипа сердца. Он не может представить, что может испытывать Чонин в такой сложившейся ситуации. Ведь сам дизайнер будет праздновать в кругу своей семьи, любимого человека и его семьи. А тут самый младшенький и совсем один. — Чан же остаётся на Рождество? — припоминает Хан. Еще один бедолага, который не празднует Рождество с семьей, но это просто потому, что они живут в другой стране. — Угу... — бурчит под нос, соглашаясь. — Ну вот, отпразднуешь с любимым человеком, это будет очень сказочно, а потом помиришься с семьей, поэтому не вешай нос, пекус! — уже ударяет по спине в приободрительном жесте. А младший снова фыркает от старого прозвища. — И я еще думаю о том... — заминается Чонин, перебирая пальцами, потому что начинает замерзать, — что хочу уйти из Оксюморона. Джисон давится дымом, от внезапных новостей: — Почему? — откашливается. — Я совсем не медик... и хирургом никогда не стану, как хотят этого родители, поэтому я и поссорился с ними, — прикусывает губу, сдерживая себя, — думаю им нужен сын, как Сынмин... Хан наклоняет голову, будто не расслышал, что сказал младший, будто не понял его. В голове перебирает то, что имел виду Чонин, пробуя тихо, на губах последнее слово. — А... Сынмин... — облегченно вздыхает, когда смысл слов до него дошел. — Чего?! Ты его назвал по имени?! Мы точно про одного Сынмина думаем?! — ужасается дизайнер, аж подпрыгивая на ноги, отстраняется от теплого плеча, чтобы взглянуть, не сошел ли с ума младшенький, и вообще с ним он всё это время сидел. Ну всё, зима заставит застыть во льдах на вечность. Парадоксы не приходят одни. Кошмар человечества настал. Они все умрут. Превратятся в пыль. Так думает Джисон. Всё только из-за того, что Чонин называл пекуса по имени. Но младший улыбчиво вздыхает, мотая опущенной головой, где-то он уже это слышал. Джисон успокоился. Сидит задумчивый, обрабатывая новую информацию и протягивает почти докуренную сигарету. Всё же младшему нужно это попробовать. Чонин смотрит и хлопает глазами, немного не веря протянутой сигарете. И немного тушуется, потому что никогда еще ему не доводилось курить. Но сейчас очень сильно хотелось вкусить это. Понять, зачем вообще это делают. Он дрожащими пальцами берет, сглатывает слюну. Его пугало, что эта бумажка по сути горела в его руках. Как бы только не вспыхнула огнем. Вдруг абсолютно всё против Чонина. Он прикладывает фильтр к губам и взглянул на Хана. — Ты вдыхай вместе с воздухом, чтобы легче было. И Чонин так и делает, только давится колким, горячим дымом. Джисона это позабавило и он забирает сигарету из рук, докуривает и целится в мусорку, кидая бычок с расстояния: — Всё. Больше не кури. Это очень вредно. — А ты то чего куришь? — прокашлялся младший, стирая с глаз влагу. — Привычка. Но в мире есть очень много вещей, которые могут расслабить, — тискает младшего за коленку, чтобы его успокоить и заземлить. Когда кашель и першение заканчиваются, Джисон снова подаёт голос: — А куда ты тогда, если уйдёшь? Чонин закатывает глаза и злится — шипит где-то глубоко в горле: — Можно блять не задавать таких вопросов? — выгибает бровь, смотря на Хана, который не хотел говорить что-то плохое, не хотел обидеть. Но от него отворачивается Чонин, укрывая своё лицо. Бедный мальчик сам не знает, куда его унесёт река. Нет у него никакой цели, нет никаких желаний. Он неправильный человек. Он не живет, а существует из последних сил. Без хобби, без смысла, а теперь и без профессии. Он никто. Душит его такая правда, и за спиной издаётся первый дрожащий приглушённый всхлип. Джисон подковырнул болячку, которая только недавно закрылась свернувшейся кровью. — Эй, — окликает Хан, робко хватаясь за плечо младшего, слегка тянет на себя, но не поддаётся. Тогда он просто оставил свою руку там же и массировал, и гладил через дутую чёрную куртку. — Пожалуйста, не плачь, Чонинка. Я не хотел, — тут же он его приобнимает, укутывая в свои объятия, загребает в свои ручонки, всё ближе прижимаясь, сидя на жёрдочке. Птички замёрзли, им нужна поддержка в столь холодную зиму. — Я не плачу, — грубо шепчет младший, поворачивая голову с закрытыми глазами, с хмурым лицом. Будто перекрыл плотину. Сразу же, легким маневром, Хан заключает их в объятия, утыкаясь в плечо Чонина, укладывая руки на его спину, тепло притираясь. — Я буду скучать по тебе, пекус! — заверещал на весь сонный двор. Трёт свой холодный нос о чужое плечо. Чонин фиксирует замочек рук за спиной старшего. Его нос утыкается в пропитанную шевелюру никотином. Чувствует, как с каждым разом на него оседает тяжёлое тело, ещё чуть-чуть и завалит назад, на скамью с сугробом, а там они и на пол полетят сразу же, соскользнув. Чужие слова греют уши, заставляя почувствовать себя нужным. И возможно не так бессмысленно он провёл два года в Оксюмороне. А сделал что-то стоящее для других людей — своих друзей. Обзавёлся своей компанией, где его все любят, и всем весело с ним. Он благодарен судьбе, что дала ему такую возможность. Возможно, ему так и нужно было — стать студентом Академии Оксюморона, чтобы почувствовать себя нужным, важным и дорогим. Но это не значит, что в благодарность, он должен здесь остаться до конца. Академия всё понимает. И она отпускает маленького, недолюбленного мальчишку. Одарив его своей любовью и заботой. Ей не нужен в ответ красный диплом, достижения, медали. Ей нужно счастье своего ребёнка. Даже, если он так быстро хочет вылететь из гнезда.