Цепь Сновидений

Снова подвал, снова будто со стороны — ноющая сильная боль — судя по всему, от порезов. Рядом скрестив ноги сидит Мэлори, чуть поодаль Кейденс что-то усердно разукрашивает в альбоме А3, сидя на раскладном стуле. Эрн снова где-то пропадает, что не может не радовать. – Давай, давай, просыпайся, - Мэлори крепко, до боли сжимает её руку, - Ты нам нужна, - От этих слов тело становится лёгким, словно взмах крыльев бабочки, мысли очищаются, и в целом неожиданное блаженство окутывает её уставшее нутро. – Сегодня у нас небольшой перформанс, - своим чудесным голосом торжественно объявляет Кейденс. - Зоя, знаешь ли ты, что насилие — тоже своего рода искусство? - ей становится снова страшно. Блаженство рассеивается газообразным розовым кварцем в прохладном воздухе. И его будто бы перенимают Кейденс, лучезарно улыбающийся, скрываясь в полумраке, и Мэлори, прямолинейно заглядывающий в её глаза и расстёгивающий ремень. Удивительно, но что-то не так с его глазами — Зоя точно помнит, что они всегда были насыщенно-красного цвета, однако сейчас она видит точно такой же разрез, точно такие же узкие зрачки, но радужка — ясный отливающий бирюзой голубой лёд. Тем временем, Кейденс продолжает говорить: – Пусть наш любитель цепей делает с тобой, что ему захочется, я же зарисую собственные ощущения от увиденного. Не то, чтобы мне было сильно приятно смотреть на такое... - голос звучит из темноты на фоне невнятного шуршания и звона стекла, - но это эксперимент во имя искусства! Прими же его, пока Мэлори не передумал, - в бархатном голосе чувствуется двоякая усмешка. – Всё как договаривались, потом оставишь нас наедине, - произносит рогатый, раздеваясь и запуская пальцы в длинные зоины волосы. Он сжимает её виски так мощно, что кажется, будто череп вот-вот треснет, осколки вопьются в мозг, брызнет кровь на каменный пол. Но этого не происходит, происходит лишь давящая сильная боль и щемящий дискомфорт. Увлекает голову вниз. – Ладно...хорошо... - шепчет Зоя в надежде на то, что, сделав Мэлори приятно, она отделается от этой боли и от последующих пыток. Шумно выдыхая, мужчина придушивает её, не отпуская волнистых волос, и тихо бормочет: – Откуда ты знаешь, как... – Не благодари, - слышится комментарий Кейденса. Зоя подавляет рвотные позывы, испытывая вдруг тихую ненависть ко всем троим мучителям. С другой стороны, она, наверно...и взаправду заслужила? Она не оправдала надежд своих родных, не оправдала надежд собственных, она ничего не добилась, и лишь деградировала медленно там, на воле, почти ничего не пытаясь с этим сделать. Она столько возможностей упустила. Вот и попала туда, где ей самое место, к тем, кто как следует накажет её. На повторе эти мысли бегут неоновой строкой, снова и снова, долго, бесконечно долго, пока их не прерывает извержение тёплого и вязкого, столь объёмное, что Зоя рефлекторно пытается выплюнуть сперму, однако Мэлори зажимает ей рот, заставляя всё проглотить, одновременно смачно кусая её плечо. После же, удовлетворённый, опрокидывает Зою на спину, проговаривая с наслаждением: – Как там мой гвоздик? - нежно и ласково, будто речь идёт не о «гвоздике», а о любимом котёнке или младенце-сыне. Мэлори цепляет указательным пальцем торчащую из груди головку гвоздя, гладит её мягкими круговыми движениями, заставляя Зою сжимать зубы до скрипа, дабы не закричать — а кричать не хочется хотя бы просто потому, что это может завести мучителя и только ухудшить и без того безрадостное положение вещей. Зоя закрывает глаза, убеждая себя шёпотом, что она ко всему готова, что ей не страшно, что ей не больно, и что она всё это заслужила, слышит из мрачного мрамора звенящей темноты: – Что ты там лепечешь? Недооцениваешь меня? - резкая боль оглушает. Мэлори одним простым и понятным движением выдирает будто бы вросший в тёплую плоть гвоздь: – Я думаю, тут, - он пальцем поглаживает открывшийся случайно бестолковый глаз, вызывая протестующий полувизг-полустон, - он будет смотреться ещё лучше. Садист царапает глаз острым концом гвоздя, упиваясь безотчётным сопротивлением жертвы, свободной рукой нанося убедительные удары по дёргающимся конечностям. – Рисуй, художник хренов! - бросает он Кейденсу, - Сейчас будет самый сок! А хотя подожди... - отстранившись от напуганной до полусмерти Зои, Мэлори хватает лежащую неподалёку цепь и, с лёгкостью сдерживая все её жалкие попытки отползти, оборачивает звенья увлечённо, привязывая к содрогающемуся туловищу руки, обезоруживая, обездвиживая ноги и, убедившись, что цепь сидит хорошо, бросив что-то наподобие: «Тебе идёт», возвращается к гвоздю. – «Утечка глаза» - так? - Зою сверлит бесподобный страх. Словно горные хребты, мерцает его обезумевший взгляд, - Ты так это называешь? – И однажды все твои страхи сбудутся, и ты поймёшь, что это не так уж страшно, - торжественно Кейденс вставляет свои пять копеек. – Поговори со мной, - обрывает его речь Мэлори, обращаясь к Зое, - Ты всегда боялась потерять глаз, ведь так? – Д-да...я...пожалуйста...пожалуйста. – Что ты там лепечешь?! Давай, скажи. Громче скажи. – Пожалуйста!!! - Зоя почти кричит. – Что «пожалуйста»?! – Не надо, - тускло выдыхает девушка, но в следующую секунду слова проглатывает омерзительный вопль, ослепляет нестерпимая боль. Удар. Удар. Удар. Резвые многочисленные капли стекают по искажённому страшной мукой лицу. «Просто дайте мне умереть». Мир схлопывается, боль сужается до размера красной звезды. На секунду перед...глазами мелькает лицо Мэлори, искажённое извращённым огнём. Его глаза снова красные. Всё на своём месте. Сознание отключается в ту же секунду, когда угловатый боёк касается свежей глазницы. Рассеивается дверь из подвала в обратном порядке — срастается, как срастаются неправильно кости, из тысяч мельчайших деталек воздуха, света и приглушённых цветов. Вслед за этот матовой, безрадостной картинкой приходит дикая боль. Зоя рефлекторно касается новоиспечённой глазницы руками, и от этого боль увеличивается, разрастается, словно разлапистая яблоня, глазное яблоко уронившая небрежно в чёрную слякоть земли, но зато девушке удаётся нащупать шляпку гвоздя, тем самым оправдав самую страшную догадку. Да, её действительно лишили глаза. Вместо глаза незрячий гвоздь и неизгладимая боль. Зоя дёргается, не в силах её стерпеть, не замечая даже, что вместо связывающих цепей теперь её крепко обнимает их любитель. – Я ненавижу тебя, - шепчет Зоя, но Мэлори ничего не отвечает, вместо этого прижимает измученное тело несчастной к себе ещё сильнее. – Тебе разве не говорили, что ты заслужила?.. - тихо шепчет на ухо Мэлори. – Он...простил меня. Он простил меня. – Мне нравится думать, что ты и правда сделала что-то плохое. Мне нравится думать, что это не глупая случайность, - мучителя явно опьяняют засохшие кровоподтёки, космические туманности синяков, а главное — возможность остаться наедине с Зоей. Она не видит его лица, но каждой клеточкой кожи чувствует, что он какой-то другой сейчас. Не тот, что обычно, не тот безликий, беспринципный маньяк, который избил её цепями и так бесстыже и болезненно лишил девственности. Это какой-то другой Мэлори. Но лучше бы его не было вовсе. Наверное. Или и впрямь заслужила? Зоя, выдерживая зависшее пуленепробиваемое молчание, ворошит собственное прошлое — по крайней мере то прошлое, которое ей удалось запомнить — пытаясь откопать там что-то такое нехорошее. Что такого плохого она сделала? Да, она не нужна никому, она лишь тень, а тени, как известно, в темноте совсем ничего не значат, она пустышка, обрывок вакуума, девушка без личности, совсем ещё юная, но уже погасшая, она нуль — но почему тогда ей не позволено чем-то или кем-то свыше просто исчезнуть? Это было бы честно. Да, она согласилась бы с удовольствием на подобное развитие пресного сюжета собственного существования, ведь пути всё исправить она никак не может отыскать. Но пытки, изнасилования, гвоздь в глаз? Разве это справедливо? С другой стороны все эти размышления можно аннулировать одним простым «но» - мир-то, он вообще не справедлив по сути своей, да и не был таков никогда. – Мне нравится касаться тебя, думая, что я касаюсь чего-то глубоко грешного и грязного, - Мэлори снова начинает в упоении сотрясать колючий кислород своими откровениями, явно не беспокоясь о том, что от дикой боли, которую он сам и принёс ей, Зоя фактически не способна ничего слышать и воспринимать. - Мне даже нравится, как Эрн тебя изрезал. Удивительные раны. - он поглаживает неласково глубокие разрезы на груди и животе. Зоя не знает, что сказать, что сделать с невыносимой физической болью. Девушка изо всех сил старается терпеть, но эта пытка переходит все границы дозволенного. Какой-то внутренний градусник с характерным звуком лопается, и осколки нещадно вонзаются в мягкие извилины мозга. Зоя кричит, невольно хватаясь трясущимися кистями за сильную руку Мэлори. – Мне больно, - неразборчивый хрип. - Мне очень больно... – Да не волнуйся ты так, - Мэлори пальцем свободной руки пробирается в свежую глазницу, разлепляя безнадёжные веки, и слегка надавливает на гвоздь, тем самым вырывая из жертвы новый безукоризненный вопль. Отпуская её валяться на полу, Мэлори предлагает, растягивая слова — Хочешь кое-что получить? Что-то очень-очень приятное? Зоя, усердно сбивая крик комком в вялый, сдержанный стон, поднимает остатки взгляда и видит, как садист игриво вертит в руках шприц, наполненный прозрачной жидкостью. Предупреждая вопросы, поясняет: – Это обезболивающее. Один укол внутривенно — и ты свободна. Зоя не задумываясь судорожно кивает головой, приподнимает руку и заглядывает в красные глаза. – Ты пойми, я помочь тебе хочу. Хочу, чтобы тебе стало легче. Умоляющий взгляд прошибает электричеством. Зрительный контакт установлен. Глаз в глаза. – Я тебе не враг, - Мэлори целует Зою в щёку. Она уже не соображает от боли, и лишь смутная мысль о вопиющей абсурдности ситуации чуть тревожит. Но сейчас главное — получить заветную дозу. Потому что невозможно терпеть. Потому что Мэлори хочет помочь. По крайней мере, хочется в это верить. Игла легко проникает под кожу. Не отдавая себя отчёта, Зоя кладёт голову на ногу мучителя будто бы в знак благодарности. Боль постепенно утихает. Боль уходит в пожелтевшие рваные листы памяти календаря. Хочется спать. Как же хочется вечно спать. Одиннадцать вечера. Вторая чашка крепкого чёрного кофе. Без молока и сахара. Зоя давится этой горечью, но лучше бы потерпеть — так она не заснёт, ни в коем случае не заснёт. Девушка постоянно трогает руками левый глаз, проверяя, не делся ли он куда, задыхаясь от страха ощутить пальцами шляпку гвоздя. Но глаз на месте и вполне хорошо себя чувствует, разве что только нервный тик его пробрал. Содержание кошмаров уже переходит все рубежи. Это через чур, как бы Зоя ни храбрилась, как бы ни убеждала себя в том, что обходиться без сна вечно по-любому не получится, и нужно морально подготовиться и, смирившись со своей свей участью, лечь хотя бы в час ночи, она чувствует панику от одной только мысли о том, что снова придётся переживать неимоверно реалистичную, безвыходную боль, физическую, моральную, всякую, вступать в контакт с этими существами...а ведь они совсем как настоящие, неудивительно, что, будучи во сне, Зоя уверена, что всё происходящее реально. Вот бы как-то связаться с той Зоей, которая спит, вот бы как-то до неё донести, что этого нет всего, что это лишь ночной кошмар, который рано или поздно сменится лучом пробуждения... Пробуждения в отвратительный безразличный мир. Двенадцать ночи. Третья чашка. Четвёртая. Три часа. Совсем не хочется спать, но состояние не из лучших. Сердце колотится с бешеной скоростью, силясь сломать слабые рёбра и выбраться из долгосрочного заточения. Пятая кружка. Зоя не может что-либо делать, только сидеть, неестественно выпрямившись, на стуле и пялиться в одну точку. Крупная дрожь не отпускает измученное тело, страшно кружится голова, да в ушах турбинами самолётов шумит кровь. Четыре часа. Непроизвольные подёргивания заполонили телесную оболочку. Тревога съедает все, что творится за ней. Наверно, не стоило пить столько кофе...Зоя кое-как сползает со стула и ложится на пол. Глазами вперившись в потолок, старается дышать глубже, прогнать мысли, вылепленные неосторожно из солёного мясного фарша, успокоить эмоциональный кровавый водопад. Ну почему? Почему опять так хочется спать. Вытаращив глаза, Зоя созерцает белый бетон, просто смотрит в него, а он — будто ей в ответ в глаза заглядывает, лишь бы не в один, лишь бы не один глаз. Трясясь и умирая от страха, Зоя провела всю ночь до утра. Впервые она искренне сокрушается о том, что наступает выходной. В колледже легче было бы не спать. Разум помутился, разум разваливается на мутную грязную мозаику и шорохи, которых быть не должно — навряд ли они идут извне. Руки так трясутся, что порисовать девушка не может тоже. Да, время от безделья идёт ужасно медленно, но то ли из-за передозировки кофеином, то ли из-за неконтролируемых детальных воспоминаний, то ли от осознания того, что ещё одну ночь она так не вытянет, бодрствование кажется не сильно более привлекательным, чем сон, настолько плохо и физически, и морально, что хочется просто собрать волю в кулак и выйти в окно — благо живёт она на двадцать втором этаже. Всю следующую ночь Зоя мешала кофе с энергетиками. Приливы более-менее бодрого состояния сменялись едва размыкающимися веками. Задыхаясь, Зоя снова и снова шептала бессвязные фразы и рисовала абстракции, больше походящие на последствия расписывания разноцветных ручек без какой-либо идеи и эстетики. Вспоминала Кейденса, невольно интересуясь, что же он там позапрошлой ночью нарисовал, вдохновившись, чёрт его дери, «перформансом». Но под утро, измотанная до предела, утомлённая бессонными часами непролазных страданий, липкими растворяющими останки рассудка мыслями, желанием кого-нибудь — может, себя — убить, Зоя понимает, что больше не может держаться. Лёжа на полу, она опускает отяжелевшие веки и позволяет наконец долгожданному течению муторной отключки поглотить её целиком. Нещадно ноет зияющая влажная ямка, где, вроде бы, недавно, был зрячий, здоровый глаз. Кстати, времени Зоя здесь совсем не ощущает, то ли её пару дней непрерывно мучают, то ли прошла уже не одна неделя в заточении среди разных локаций, одна другой мрачнее, из которых нет никакого добровольного выхода. Впрочем, благодатный процесс смирения уже пошёл. Немного придя к себя, постаравшись отделить сознание от навязчивой физической боли, Зоя обнаруживает себя снова на заброшенной станции метро — только на сей раз не на лестнице, а где-то под ней. Обшарпанный, пыльный пол разделён на крупные квадратные гранитные плиты. Основание лестницы грозно возвышается, и почему-то девушке кажется, что высоченный потолок вот-вот обвалится вместе со всеми массивными столбами и ажурными люстрами — а впрочем, это было бы весьма неплохо. Эрн рядом с ней увлечённо перебирает какие-то крупные листы бумаги, то в одну сторону, то в другую нервно поворачивая их, по кругу, будто, лишь только взглянув на одно изображение, он тут же его забывает. – О, проснулась, - Эрн хватает её изрезанное плечо. - Привет, - чуть помедлив, парень машет пачкой листов перед затуманенным взором Зои, - Ксерокопии рисунков Кейденса. Сволочи, опять меня не позвали повеселиться. С трудом приподнимая голову и шевеля затёкшими руками, Зоя берёт один лист и с изумлением изучает его. Сочетание люминесцентного жёлтого, ярко-синего, как волосы Мэлори, и различных оттенков красного цветов образуют чудные разносортные линии и мазки, переплетающиеся, наслаивающиеся друг на друга, образуя тем самым невнятные очертания то ли лиц, то ли жителей глубоководного океана, то ли цветов. – Он сказал, что, типа, тут каждый увидит что-то своё, пропитанное, типа, его эмоциями от увиденного - помогая девушке взять следующий лист, объясняет Эрн, - по мне так мазня какая-то, хоть и, сука, красивая. Я правда тут вижу кровоточащие женские вагины. Зоя рассеяно кивает, разглядывая следующую ксерокопию. Розовый с серым образуют снова плавные, неординарные образы, и лишь в углу яркие янтарного цвета идеально прямые линии будто всплывающие окна 'Error 404', тревожные, режущие глаза. Режущие глаза. Зою передёргивает. Посмотрев ещё пару рисунков, она вдруг прямо спрашивает Эрна: – Почему я здесь? Что вам от меня надо? - она почти не надеется на честный ответ. Отчаяние беспробудно сквозит во вдруг кажущемся незнакомым голосе. – Ну как тебе сказать, - парень погружается куда-то в тяжёлые облака собственных рваных мыслей, - Ты наше испытание, - и замолкает. – В смысле? – Блять, да разве это важно?! С хуя ли я вообще тебе это рассказываю?! - с этими словами Эрн вытаскивает из кармана циркуль и безо всяких объяснений втыкает его в вену на кисти руки Зои — точнее, пытается, но промахивается, в следующую секунду попадает, девушка дёргается, и кожа расходится, образуя обширную рану, из которой фиолетовым поздним закатом мерно течёт венозная кровь. - Сама виновата, - честно (или не честно?) подмечает он и принимается втыкать циркуль куда попало и как попало. Зоя дёргается, взвизгивает, но терпит, параллельно наблюдая за ручейком лилового мрака, оставляющим капли и небольшие лужицы на полу. – Пожалуйста, объясни, - голос срывается, но Зоя умоляюще и проникновенно заглядывает в эти выпученные серые глаза. В беспамятстве проводя по спине острым наконечником циркуля, Эрн шепчет: – Нас сожрут. И прижимает Зою к себе так крепко, что она снова искренне удивляется, откуда в этом истощённом теле столько сил. Понимая по тремору, охватившему его, по его разрывному сбивчивому дыханию Зоя понимает, что сейчас лучше ничего не спрашивать. Вдруг отпрянув, Эрн ложится на спину и грубо хватает раненую руку девушки, располагая её над своим лицом. – Вот так и держи, - кровь спокойно, терпеливо и безучастно капает и стекает по его тощему лицу, забирается в приоткрытый рот, Эрн с наслаждением глотает её, постепенно успокаиваясь, тихо всхлипывая — его слёзы смешиваются с кровью, а он всё шепчет: – Нас сожрут. Мы не хотимся умирать. Мне страшно, мне страшно, разрежи меня на кусочки, - Зоя не шевелится от греха подальше, чувствуя, как медленно и тягуче её покидают силы, а рука предательски немеет. – Мы серьёзно. Разрежи. Давай разрежи, шанс копится. Кровь. Кровь, - он говорит тихо, протягивая Зое циркуль. – Но я не хочу... – Режь!!! - вскрикивает Эрн, и Зоя послушно подносит циркуль к его костлявой руке. Что происходит? Что ему нужно? Когда они успели поменяться ролями? На эти другие вопросы ей явно не суждено найти ответ. Сосредоточившись, Зоя резким ударом втыкает инструмент в выпирающую вену. А это и правда неплохо. Она так давно хотела это сделать хоть с кем-то... – Оооо да!!! - кричит Эрн во всё горло, хватаясь за место пореза и выжимая ещё больше крови. Два фиолетовых ручейка сливаются в один. Так торжественно, зеркально. Так безумно, как ни крути. Кровь заполняет все, и Зоя, нанося новый удар, с ужасом отмечает, что ей это определённо нравится. Всё-таки уснула. Мельком оглядывая кисть руки, Зоя трёт уставшие глаза, тщетно пытаясь понять, какое сейчас время суток. Она опять пропустила пары? Может, оно и к лучшему. От марафона на кофе и энергетиках девушка чувствует себя прескверно, и вдруг понимает — а во сне-то получше было, как ни крути. Впервые за весь цикл этих кошмаров всё было...взаимно? Она пронзала кожу Эрна циркулем, он в ответ пускал кровь из дрожащей толщи её плоти, где железнодорожными путями переплетаются сосуды, а жилистое мясо пульсирует по вине неизбежного сердцебиения. Это багряное единение действительно пришлось ей по вкусу — вот что пугает. Из пучины сна рдеет нераскрытое таинство, разбросанными осколками кажется липкая тягучая смоль подсознания. Разрозненные, бесцветные лепестки цветов рассыпаны на не свежей уже могиле её жизни. Мир ушёл в нокаут, мир окончательно потерял смысл, засохла ранее пропитывающая его надежда — остались лишь сны, тяжёлые, грязные, болезненные и нездоровые. За окном темно. На часах двадцать минут первого. Она проспала весь день и весь вечер. Теперь нужно как-то действовать, о чём-то думать, подчиняясь себе самой. Но что делать? Что чувствовать? Ничего не осталось. Абсолютно ничего. Ночь, проведённая за бессмысленным просмотром рандомных картинок и видео в телефоне, сменяется утром. На автомате Зоя собирается в школу, конечно, задания она не сделала, но ей уже как-то на всё наплевать, надо идти — она пойдёт, от этого не станет лучше или хуже, да и вообще, что бы она ни сделала, ничего, чёрт возьми, не изменится. День, полный ругани со стороны учителей и порицаний мамы, которая не смогла разбудить Зою прошлым утром, да ещё и нашла несколько пустых банок из-под энергетиков у неё в комнате, сменяется вечером. Все наконец оставили Зою в покое, и теперь девушка сидит на полу, вперившись в стену, и глупо, тихо смеётся. Это тот самый специфический истерический смех, на который, бывает, пробивает, когда медленно — ну или быстро, как и в этом случае — сходишь с ума, который становится громче, когда уже нечего терять. Но Зоя смеётся тихо, с упоением пытаясь разбить костяшки пальцев о паркет. Её снова клонит в сон, но идея снова заливать в себя кофе с энергетиками кажется нелепой и глупой — и даже не из-за последствий или вреда для здоровья. Просто Зоя принимает неизбежное. Как бы ни хотелось убежать, укрыться в вечном истерическом смехе снаружи или где-нибудь на рубеже забыться сном без сновидений, это невозможно. Пора уже идти туда, где её ждут. Это ведь так славно в каком-то смысле. Так непередаваемо чудесно чувствовать себя хоть кому-то нужной. – Ну как, понравились тебе мои картины? - непринуждённо спрашивает Кейденс, крепко прижимая её к себе. Зоя открывает глаз, с удовлетворением отмечая, что мерзопакостная ямка на месте второго уже не так сильно болит. Невольно она прижимается ещё крепче к мужчине, чувствуя в нём хоть и несколько парадоксальное, но всё же — спасение. Ей так не хочется почему-то сегодня терять новую кровь. А Кейденс, вроде, не развлекается кровопусканием. – Да. Они интересные... - робко произносит Зоя, - Я видела на них в основном цветы, а Эрн — вагины. – Это он может, да, - усмехнувшись, говорит Кейденс. - Помешан на них в некоторой мере. Зоя молчит, но улыбается. Ей страшно даже представить, как теперь выглядит её лицо, насколько изуродовано её тело. Однако прямо здесь и сейчас она почти что спокойна. Но, как и всегда, хоть сколько-то светлому состоянию не суждено долго продлиться. – Я тебя зашью, - осторожно выпуская девушку из рук, говорит обладатель этого чудного голоса, до сих пор сражающего наповал. - Ляг, пожалуйста, на спину. - выполняя просьбу Кейденса, Зоя наконец оглядывает новую локацию и с удивлением понимает, что это огромный пустой бассейн, возле которого они умостились на белых кафельных плитах у высокой стены. Здесь неуютно и пахнет хлоркой. Но всё лучше, чем тот подвал — который почему-то, судя по всему, очень по вкусу Мэлори. Его, кстати, здесь нет. Но сегодня этот факт почему-то ей безразличен. Девушка начала всерьёз привыкать ко всем троим, входить в некий резонанс с ними. Кейденс молча с хирургической аккуратностью сшивает края ран, одну за одной. Это больно, но после пыток с гвоздями Зоя воспринимает боль совсем иначе. Да и раны, быть может, хоть немного заживут. С ними как-то страшно сосуществовать — будто сидишь в пустой квартире, а дверь нараспашку, да ещё и поскуливает, скрипит, и вот-вот кто-то нехороший может вломиться — такое же ощущение, только физическое. – Вот так гораздо лучше, - удовлетворённо отмечает Кейденс, закончив с шитьём. - А теперь вставай, - мужчина поднимается на ноги и почти по-джентельменски протягивает Зое руку. Та кое-как следует за ним, он берёт девушку за руку и ведёт куда-то по берегу безлюдного бассейна. И какой же жёваный жёлтый ужас охватывает Зою, когда она видит большое зеркало — к которому мужчина и вёл её целенаправленно. – Ты только посмотри, - целует в макушку, приобняв сзади, - Не закрывай глаз. Зоя, нехотя поднимая глаза, впадает в шок. Вместо привычной, пусть где-то неидеальной, но достаточно симпатичной девушки на неё смотрит будто бы чужое отражение. Голая, сплошь покрытая синяками, фиолетовыми и пожелтевшими, неравномерными и отталкивающими, швами и царапинами, съёжившаяся и трясущаяся уродливая жертва с растрёпанными спутанными волосами, а лицо...мерзкая глазница с блестящей в свете огромных прямоугольных ламп точкой где-то посередине, измученный пуще прежнего взор и шов на полщеки. – Зоя, вот такой ты стала, - слёзы наворачиваются. - И это только начало. Дальше будет хуже. А пока этого не произошло, я желаю вытянуть из твоего тела долю эстетики. Просовывая руки в длинные лазурно-синие рукава причудливого изысканного платья, Зоя чувствует себя очень неловко. Расчёсанные Кейденсом длинные волосы мешаются, трясутся со страшной силой изрезанные руки. – Но зачем?.. – Сейчас увидишь, - Кейденс улыбается почти тепло, как-то даже солнечно. А после — достаёт из чёрного с какой-то невнятной вышивкой чехла камеру. - Значит, так. Ложись у вот этого обшарпанного участка стены. Да, как-то так. Ноги в коленях...так... и смотри в камеру. Толком не понимая, что происходит, зависая на мысли о том, что она теперь далеко не красавица, и фотографировать её нежелательно, Зоя всё же выполняет все просьбы Кейденса, а тот, увлечённый, делает фотографии одну за другой. Примерив таким образом ещё несколько платьев в различных стилях, она замечает, что те становятся всё более короткими и открытыми. Безобидные фотокарточки в образе измученной принцессы в длинном платье, то у стены, то на бортике бассейна, то с какими-то мячами или плавательными досками перерастают в эротические снимки, где Зое приходится трогать свои интимные места, оголять грудь, поднимать юбку и вообще принимать разные непристойные позы. Кейденсу явно ужасно приятен этот процесс. Подбирая ракурсы, придумывая всё новые и новые образы для Зои, он всё никак не отпустит её, возводя искусство её тела в абсолют. Наконец заканчивается постепенно его запал, и, грубо снимая очередной костюм с трепещущего тела девушки, снова садится рядом с ней. Зоя, отойдя немного от столь необычной фотосессии, спрашивает: – И много у тебя было таких...моделей? – Не особо много. И покамест недостаточно, - не желая продолжать диалог, Кейденс вдруг толкает Зою в бассейн, а после, раздевшись, прыгает следом. – Ты была великолепна. Думаю, это нужно отметить, - в самом мелком месте одной из плавательных дорожек Кейденс прижимает Зою к стенке бассейна и, не говоря больше ни слова, стремится удовлетворить свою похоть, и, быть может, Зоину — тоже.