Цепь Сновидений

Наступает ноябрь. Холодно на улице, холодно в глубинах некогда пламенной души. Отсидев несколько уроков, Зоя не выдерживает неприемлемо тревожного и нервного состояния, в котором учиться невыносимо, спускается на первый этаж и, ловко обогнув поле зрения охранника, впервые за несколько недель проникает по запылённой обрамлённой фисташковой краской лестнице в подвал. Девушка решила провести опасный эксперимент над собственным сознанием, будучи едва ли не на сто процентов уверенной, что острые отрицательные эмоции достигнут пика и просто разорвут её изнутри. Но, спускаясь тихонько по лестнице, прижимаясь к стене и на полшага ступая в густой каменистый мрак, понимает, что что-то идёт не так. Тревога стихает. Зоя медленно опускается на пол, с одной стороны — лестница, с другой — таинственная темнота. Девушка вглядывается в неё и будто бы чувствует, как та пронзает её насквозь в ответ. На секунду Зое чудится красный огонёк — знакомый до боли в левом глазном яблоке. Она чувствует присутствие. Вспоминает, как всё детство провела под надзором потусторонних очей — так она думала, испытывая сильнейшую манию преследования, особенно меж четырёх стен неизменно тесных комнат, в полумраке вечерних детских площадок и когда оставалась вдруг одна, отставая на прогулке от родителей, ошибочно думая, что мама с папой бросили её на произвол судьбы. Прошли эти доводящие до панического безумия только к одиннадцати приблизительно годам. Тогда с невыносимой постепенностью, с такой низкой скоростью, что этот процесс было невозможно заметить и предотвратить, обитель страха, беспричинной радости, огромнейшего спектра иных эмоций и безграничной фантазии, не свойственной даже ребёнку, начала перерастать в пустоту — точнее говоря, сжиматься до её размеров, которые и размерами-то назвать нельзя. И вот сейчас нутро вновь наполняется чем-то. Спустя такое долгое время...но не так это ощущается, как если бы появлялось что-то принципиально новое, что можно было бы как-то осознать, чего можно было бы, метафорически говоря, коснуться. Это ощущается скорее так, будто пустота приобретает свой цвет. – Ты здесь? - тихо-тихо спрашивает Зоя, устремляя взор в пучину услужливой темноты. - Мэлори? Естественно, никто не отвечает ей, но девушка будто бы чувствует утвердительный кивок, отдающийся лёгкими колебаниями воздуха. – Ты существуешь? - тянет за горло на дно молчание. - Пожалуйста, ответь, - но ничто не в состоянии рассеять угасшую тишь. Только мимолётное чувство — волшебное чувство присутствия — никак не уменьшается. В полночь Зоя ложится спать без особого страха. Она устала, она бесконечно устала от муторного, длинного дня. Что там, что тут — больно, страшно, темно. Так какая тогда к чёрту разница, зачем и почему, как и за что. Уснуть — повидаться с кем-то из своих мучителей. Проснуться — пережить удушливую пустоту полупрозрачного серого дня. Делов-то. – Скажи, что он с тобой делал? Не хочется мне с ним лично говорить, - спокойно, однако не без лёгкого отвращения говорит Мэлори, вызывая жутко болезненные ощущения — мускулистыми руками скручивая нежные кисти её рук. – Кто? Кейденс? - слабым голосом откликается Зоя, подёргиваясь от боли. – Да нет. С ним всё ясно, видел я вашу фотосессию, - Зоя невольно улыбается, припоминая этот вполне себе интересный, пусть и неловкий, опыт. - Эрн. Помимо ран, что он делал с тобой? Зоя пытается сосредоточиться и получше проанализировать две душераздирающие встречи с Эрном, - Он меня просил его резать. – Вот же псих, - бормочет Мэлори. - Ещё что-то? – Вставлял нож...в меня. Кровь пил. – И всё? Полноценного полового акта не было? - видимо, Мэлори это искренне удивляет. Зоя мотает головой, про себя отмечая, что это и впрямь немного странно, сравнивая поведение Эрна и остальных двоих. Он будто подводил девушку к этому моменту, но не мог решиться перейти к каким-либо действиям такого характера — если не считать того самого ненавистного ножа. Забывшись этими мыслями, Зоя не успевает проникнуться осознанием собственного крика, вызванного резким проникновением крупного и тёплого в анальное отверстие — безо всякой подготовки. Мэлори затыкает ей рот агрессивным поцелуем, но слёзы наворачиваются на глаз сами собой. – Не плачь. Не смей, мне не нравится, - в его голосе звучит такая безукоризненная власть, что становится совсем не по себе. Ногами и ягодицами Зоя чётко ощущает вытекающую из неё кровь. Безрезультатно силясь сдерживать слёзы банальной физической боли, она задыхается и рефлекторно хватает бледное плечо мучителя. – Не плачь! - он почти кричит. От страха Зоя начинает уже не плакать, а попросту сотрясаться в неконтролируемых рыданиях. - Что тебе не нравится? Что тебе нужно? - с прогорклой усмешкой выплёвывает Мэлори, со всей силой — а силы у него немало — ударяя Зою по щеке, и так уже ряженой смачным швом и не прекращая себе на радость грубо двигаться. – Я хочу умереть — пискляво, жалко признаётся Зоя. - Просто дай мне умереть... - Мэлори на секунду останавливается в некотором недоумении. А после, продолжая, произносит тихо: – Ты устала, да? Очень от нас устала? - шумно выдыхает ей в лицо непонятный запах соли. – Не вы...не от вас. Я просто хочу умереть. - Следующие минуты или десятки минут, кажущиеся ослабевшей вечностью, проходят бессловесно, молчание подвала рвут разве что тихие томные стоны и учащённое дыхание. Дойдя до кульминации, Мэлори наконец отпускает жертву — прилечь отдохнуть на холодном полу, измождённо ощущая вытекающую вместе со спермой кровь. Отдышавшись, мужчина поворачивает Зою лицом к себе, попусту пытаясь установить зрительный контакт. Девушке слишком больно смотреть — единственным глазом смотреть на того, кто зверски разделался со вторым. Но он не сдаётся. Вкрадчивым заледеневшим голосом он спрашивает: – Почему ты хочешь умереть? – Потому что меня почти нет. Потому что от меня ничего не осталось. Потому что это даже хорошо, что я попала к вам. Я заслуживаю это и хочу быть полезной, - наконец Зоя осмеливается заглянуть в глаза Мэлори. Они жёлтые. Флюоресцентно жёлтые и будто вот-вот вспыхнут, раздирая свирепый полумрак. Мэлори замирает, взгляд его затуманивается, взгляд зарастает толстым стеклом деперсонализации, он больше не смотрит на Зою, вместо этого направлен в одну несуществующую точку, минуя все реальные и ненастоящие предметы и измученное зоино лицо. Он будто думает о чём-то, подрагивает как-то безумно и почти бешено, а Зоя нерешительно замолкает и разглядывает его непроницаемые глаза. Не то чтобы они не выражали никаких эмоций, скорее наоборот — выражают слишком многое, так что получается холодная гремучая смесь, истолковать которую девушке не под силу, тем более на фоне острой илистой боли. В каком-то переломном, сакральном молчании проводят они некоторое время. Потом Зоя, сама не понимая, что творит, продолжает свою речь: – От меня ничего не осталось, - мятным шёпотом. - Раньше я была, а теперь ничего не осталось. Все мои мысли, фантазии и...попытки себя найти, они привели меня сюда. Мэлори внимательно слушает, а после, будто в забытьи, хватает лежащую рядом цепь и будто тяжёлым хлыстом ударяет Зою по лицу. Резкая взбалмошная боль стискивает скулы, подбородок, виски — она чувствует, как повреждается свежий шов. – Да как ты... - Мэлори начинает что-то вроде бы говорить, но, не закончив и толком даже не начав мысль, встаёт, попутно натягивая на ногу свой тяжёлый грязный ботинок, и ногой ударяет Зою по лицу. Игнорируя вскрики и стоны, бьёт шею, рёбра, живот — новые синяки наслаиваются на старые, а боль такая тягучая, безнадёжная, на губах грязь с подошвы, в единственном глазу тупое, мучительное смирения. Зоя не понимает, что она сделала не так. Не понимает, но принимает как факт — она плохая, она постоянно всё плохо делает. И нет ей места в большом мире, в котором когда-то она заполучила себе эту немилосердную пустоту, из которого когда-то давно её вырвали с корнями, обрекая на заточение в руках трёх психически нездоровых садистов. Новые синяки наслаиваются на старые, а после — крупное солёное кольцо Мэлори заталкивает ей рот, приговаривая что-то белёсое-невнятное, невероятное, приказывая жевать ржавую цепь, давиться ей, сжимать зубами до скрежета, и Зоя отчётливо чувствует даже, как с этих зубов со страшной болью стирается непрочная эмаль. – Зоя! Зоя, вставай! - мама трясёт её плечо. Будильник на телефоне орёт во всю. На секунду челюсти пронзает острая боль, но тут же стихает — кочует обратно в беспросветный мир снов. Как она не услышала будильник? Мир покрыт фольгой. «Я никуда не пойду, я ещё спать буду» - то ли думает, то ли и вовсе произносит вслух. Отворачивается к стене, игнорируя надоедливую мать. Да ей всё равно на дочь свою ещё со времён развода, она скоро отстанет. Девушке вовсе незачем вставать. В этом мире её ждут только змеистые верёвки пустоты, стягивающие покрепче любой цепи. Надо ещё поспать. Зоя закрывает глаза, абстрагирует в руины чёрно-белых абстракций собственных воспалённых мыслей, а те густым светлым гноем вытекают навстречу, принимая жертву обоих миров, как родное дитя. Безветренный приятный полумрак царит посреди поляны, беспорядочно усеянной полевыми цветами. Некрупными, скромными, привычными, но воистину великолепными цветами, излучающими неестественное тепло своей молчаливой, сердечной хрупкостью. Удивительная тишь — ни стрекотания и жужжания столь пугающих Зою насекомых, ни шёпота стоящего кольцом отдалённого леса, ни пения птиц. Лежать приятно здесь — совсем не страшно, и мысли все в умиротворении испаряются в лёгкий сиреневый вечерний туман. Недолгое время Зоя наслаждается моментом, касаясь пальцами добрых улыбок ромашек да васильков. И наконец слышится шелест чьих-то лёгких шагов. Девушка нехотя приподнимается, взглядом с трепетом ища идущего. – Эй, - рядом с нею опускается Эрн. - Ну, привет. Парень выглядит сейчас ещё более безумным, чем обычно. Грязные волосы растрёпаны, глаза блестят не только образно — в них стоят сверкающие слёзы, серая кофта висит мешком на истощённом теле, в трясущихся руках — букетик из свежего дельфиниума вперемешку с крапивой, обжигающей тонкие пальцы. – Что с твоими ранами нахуй? - роняя половину собранных им трав, Эрн дёргает шов на животе Зои. - Кто умный такой? Кейденс? - не дожидаясь ответа, парень пихает сквозь стиснутые сопротивлением губы несколько листьев крапивы и особо болезненный широкий стебель, и принимается пальцами распарывать швы. Давясь невыносимой колкостью невзрачного растения, Зоя рефлекторно пытается оттолкнуть мучителя, делая этим только хуже. Он распаляется, выпуская дорожки слёз, проникает руками в обновлённые раны. Растягивает кровоточащие стенки увечий, длинными грязными ногтями щиплет раскрытую жировую прослойку, раздирает плоть, выискивая сосуды. «И вот опять кричу» - непонятная боль приглушает реальность. Хотя, казалось бы, что может быть хуже вбитого в глаз гвоздя? Но ощущение шаловливых конечностей в открытых ранах действительно впечатляет, какая-то особенная, неведомая ранее боль раскрывает колючие свои цветки. Крапиву пихает Эрн в разошедшуюся плоть, после чего, размокшую, красно-зелёную, вынимает и поедает сам. – Тебе больно? Скажи честно, тебе больно? - Зоя дышит тяжело и вертится хаотически, но дурман полевых цветов не даёт ей полностью прочувствовать реальность. И ответить — тоже, потому что она и не знает, что отвечать и стоит ли это делать вообще. Игнорируя отсутствие ответной реакции, Эрн, продолжая игры с крапивой, нервно и задумчиво при том, произносит: – Ну чё, пришло время? А то мы, блять, как дети — играем в крапивку... - он с лёгкостью освобождается от не по размеру огромной кофты, обнажая свои удивительные рёбра — Зоя даже сквозь тяжёлое марево боли отмечает про себя, что его нездоровая худоба и впрямь впечатляет и даже интересует как-то — хватая Зою за руку, заставляя коснуться грудной клетки, но через пару секунд отпускает дрожащую конечность и стягивает мешковатые штаны вместе с нижним бельём. – Ты серьёзно... - Зоя тяжело вздыхает. Ей немножко страшно, что ли — но не то чтобы неприятно или что-то подобное. – Да охуеть как серьёзно. Если я не могу быть той, кем хочется...буду тем, кем быть приходится, - с этими словами Эрн кидается на Зою бескомпромиссно и яро кусает белыми зубами нижнюю губу, - Хочешь меня?! Я так ничтожен, даже в ёбаном лабиринте эти двое придурков с таким презрением относятся ко мне...ничего. Они ещё узнают...спорим, я первым уйду? - а Зоя не понимает, что за ерунду он городит, но и спрашивать было бы как-то неуместно. – Я не делала этого так много месяцев... - Эрн продолжает неразборчиво бормотать, а у девушки процесс смирения со своей участью всё идёт постепенно, потому принимает она первое проникновение как должное. Хорошо. Хорошо, ладно, пусть так. Спасибо и на том, что их трое, а не тридцать. Эрн издаёт громкий стон наслаждения, а после дрожащим голосом чеканит, чуть растягивая, слова: – Давай поговорим? Мне так одиноко... – Откуда столько шрамов? - Зоя внезапно для самой же себя решает проявить инициативу. Шрамы у очередного насильника рассеяны фактически сплошь по всему телу. – Я люблю боль, - самозабвенно он шипит, раздирая тёплый воздух на обрезки почтовых бумаг. - А жалко, что ты меня нормально изнасиловать не можешь, - такое заявление Зою окончательно выбивает из колеи. - А что? Было бы честно и мне приятно. – Чего?.. – Чего слышала, блять. Мы пока по лабиринту шатались, Мэлори успел меня трахнуть, - на секунду отстраняясь от девушки, Эрн достаёт из кармана лежащих в траве штанов канцелярский нож и с силой проводит красную линию на груди Зои. - Я была не согласна, однако... Полевые цветы будто пули кидает ей в лицо. Договаривать парень явно не планирует, и, чуть успокоив дыхание, Зоя всё же спрашивает: – Что значит «первым уйду»? В чём смысл этого всего. Возбуждённо нанося один за другим поверхностные порезы, он поясняет: – Нам хуже, чем тебе. Нас сожрут. Если вовремя не покину тебя — сожрут меня с костями!!! – Я всё равно не понимаю... – Да чё ты не понимаешь нихуя. Это задачка на преодоление себя и своих извращённых пристрастий. Зоя, пробиваясь через чертополох острых болевых ощущений, обдумывает услышанное. Картинка начинает складываться. Она здесь — лишь предмет, отвлекающий фактор для трёх таких разных существ, которых объединяет лишь одно, но зато какое - садистские наклонности. Она в плену у них, они же в свою очередь — у самих себя. Если кто-то из них сможет пересилить свои извращённые инстинкты — пойдёт дальше. Если же не успеет уйти восвояси — его, как можно догадаться со слов Эрна — сожрут. И вдруг так грустно становится. Плевать на порезы, на боль, на пульсирующий член парня, на полевые цветы и бледное голубое небо. Плевать. Лишь только осознание, что она лишь приманка, червячок на крючке...угнетает. Угнетает — ещё мягко сказано. Не нужна она им. Всего лишь испытание. Одно из многих. Не более того. За окном светло. Смазанный свет застилает заспанные глаза. Зоя кутается в одеяло, стараясь уснуть снова, но, кажется, это уже не увенчается успехом. Вставать, идти. Но куда? Зачем? За что? Чувство безнадёги, бесполезности, разрастающейся во все стороны пустоты не уходит и обрекает Зою на страдания похлеще любых снов. Девушка, сжимая зубы до скрипа в неком невнятном приступе жертвенного безумия, неуклюже соскальзывает с кровати, едва не падая. Во рту стойкий привкус крапивы, и слегка покалывает язык. Ощущения эти приводят в ужас, тут же сменяющийся умиротворением. Рефлекторно касаясь руками скупых сегодня на слёзы мячиков глаз, она проникается новой, чудовищной мыслью, несмотря на обнаруженные в целости и сохранности глазные яблоки. Садясь на пол, Зоя на ощупь находит под кроватью чёртову тетрадку для снов, в коей она ещё периодически пытается что-то отметить, и синюю противную ручку с истощающимся запасом чернил, и записывает на случайной пустой странице не присущим ей размашистым почерком лишь одну фразу: «А что если всё это — реальность?» Испив горечь истерического смешка, девушка с силой ударяет собственную ногу, внезапно ощущая, как взбудораженное чувство неестественной тревоги отступает, сплетаясь своим потоком со специфической волной физической боли, которая вскоре уносится прочь. А ведь действительно. Даже если признать эту мысль несусветным безумием, тронувшим юный ум в связи с изнурительными еженощными ночными кошмарами, есть же различные теории о едва ли не бесконечном количестве параллельных реальностей, о том, что буквально всё, что человек представляет, да и вообще может себе представить, существует в каком-то смысле. И раз всё это так ярко, так больно, так безоговорочно ощутимо, куда яснее даже привычного внешнего мира, то, быть может, происходит оно на самом деле — и даже не в метафорическом ключе? Она живая. Совсем немножко, но всё же. Там, с ними. Здесь же — вакуум беспорядочных попыток придти в себя, неразумных пепельных надежд на спасение из клетки, в которую Зоя сама себя же и заключила. Так следует ли при таком раскладе продолжать убеждать себя, что тут вот — да, а там — нет? Что их нет, что привкус крапивы во рту — всего лишь психосоматика? Зоя запуталась окончательно, и вот с тяжёлым вздохом она закрывает цветущие от горя глаза, вполне справедливо полагая, что здесь нужно думать и думать, чтобы хоть что-то понять, а у неё, к сожалению, сил недостаёт даже подняться на ноги. Будто действительно насиловали сурово всю ночь и всё утро. Девушка не чувствует боли, не видит на себе отметин безудержной жестокости, но какое-то необъяснимое, беспокойное полотно осознания вопиющей реалистичности происходящего там, цветастая плёнка обтягивает тело близким к физическому и при том не далёкому от самовнушения навязчивым туманом страдания. Проведя весь день будто в тисках одного большого бледного удушья, рисуя красной ручкой очертания своих ночных мучителей, отвлекаясь на интернет, да и просто глазея в одну точку, вечером девушка выслушивает молча нотации мамы, обещает завтра посетить наконец колледж и, уйдя в свою комнатку, не переодеваясь, забивается под одеяло, крепко закрывая глаза в надежде поскорее уснуть. Нарочито небрежными движениями Кейденс расчёсывает её длинные волосы, запуская в них пальцы, перебирая спутанные русые пряди, то и дело приподнимая голову Зои и строго прося её смотреть перед собой. Напротив — чистейшее зеркало, откуда глядит, может, ещё претендующее на красоту — в конце концов, у всех же свои вкусы — но в общем и целом безвозвратно изувеченное лицо, на которое ей так не хочется смотреть...но Кейденс не позволяет даже опустить или тем более закрыть глаз, а перечить ему Зоя не смеет по множеству причин — спутавшихся и свалявшихся в колтуны куда сильнее, чем волосы на голове. – Красота, - вкрадчиво начинает мужчина, поглаживая приведённые в порядок волны её волос, - Как ни крути, понятие безнадёжно субъективное. Нравится ли тебе такое отражение? Сжалюсь я над тобою, отвечу за тебя — нет, эта розовая беспомощная глазница, эти синяки и порезы — все эти отметины тебе не по нраву, тем более, смею предположить, они могут возрождать в твоей памяти не самые приятные воспоминания. Нравится ли твоё лицо, такое, каким оно неизбежно должно было стать — и наконец-то стало — мне? Знаешь, - пробежавшись ловкими пальцами по ключицам девушки и после сжав её груди, Кейденс продолжает, - Знаешь, да. На мой вкус, в твоих увечьях прослеживается особая эстетика, пусть и не я вовсе породил их, меня не интересуют подобные пути насилия, - пальцы осторожно скользят вверх, задевая свежие швы на шее, хватают подбородок несчастной и запрокидывает её голову так, чтобы наклониться и заглянуть в великолепие изуродованного её лица, - и я повторюсь, я желаю испить эту эстетику сполна, пока не стало уже слишком поздно. Я хочу любоваться тобою долго, я хочу овладевать тобою снова и снова. Однако всякому удовольствию так или иначе приходит конец. Но перед этим... Зоя не понимает, о каком конце он глаголет, ей становится очень не по себе, но и спросить напрямую девушка решиться не может. Как и всегда, время, проведённое с Кейденсом, пропитано слякотью и марлей, ей некомфортно и даже страшно — но одновременно с тем как-то по-своему тепло и даже немножко интересно. Предчувствуя неладное, исходя из собственной ослабленной интуиции и поведению мужчины — он осторожно отступает назад, в большую захламлённую комнату, оснащённую длинными лампами замогильно-белого света и теребит рукой какую-то коробку, чуть ухмыляясь и глядя прямо в глаз обернувшейся к нему испуганной девушки. – Но перед этим я хочу сделать для тебя небольшой сюрприз. У нас не так много времени, так что задам так называемый вопрос в лоб: Готова ли ты принять мой скромный презент? Зоя колеблется. Интерес перебит очевидно не беспочвенными опасениями. Кружится голова. И снова хочется просто пропасть, исчезнуть, лишь бы не видеть Кейденса с его смягчённой до блаженной улыбки гримасой на небритом лице. – А если я скажу, что не готова? - робко делает она попытку увильнуть от предстоящего. – А если ты скажешь, что не готова, получится нехорошо. Понимаешь ли, я действительно много сил вложил в этот подарок. Мне часто бывает неимоверно приятно делать что-то против воли жертвы — а тебя, пожалуй, вполне можно записать в их число — но ежели я что-то предлагаю от души, мне очень и очень печально получать отказ. Давай, Зоя, не расстраивай меня, - почему-то та манера, с коей Кейденс произносил её имя, оказывает на девушку поистине пленительное влияние. Её охватывают самые разные противоречивые чувства, страхи, безмолвные мольбы, в общем, полнейшая путаница и неразбериха, не оставляющая и шанса противиться чарам этого типа. – Прости, пожалуйста, - шепчет она, будто бы специально принижаясь пуще прежнего, - Прости меня. Я больше так не буду. Я готова. – Тебе понравится, - бросает Кейденс за мгновение до того, чтобы приподнять крышку заветной коробки. От страха Зою охватывает резкий, нестерпимый паралич. Комната заполняется навязчивым, болезненным жужжанием. Сотни крупных представителей оводов заполняют всю комнату, да так, что ничего не видно и не слышно, всё пространство кишит этими мерзкими, внушающими девушке брешь бешеного ужаса насекомыми, они садятся на её покрытую мурашками кожу, оккупируют обнажённое тело, Зоя пытается кричать — напрасно — от этого ситуация делается только хуже, многим хуже — в рот заползаю мерзкие оводы, захлёбываясь слюной, они кусают язык и щёки, некоторые уходят в глубины молодого тела вследствие рефлекторных глотков, некоторых же оно не весьма успешно пытается выплюнуть. Они кусают всё сильнее, облепляют пустую глазницу, боль закрадывается в и без того искорёженную нескончаемыми пытками так называемую душу, и сие действие длится долго, доводит несчастную до настоящего безумия и безудержной истерики, ровно до того момента, когда сквозь зернистый туман отчаявшаяся в край девушка слышит ловкий щелчок пальцев. Пробегая сумасшедшим взглядом по этой отвратительной комнате, параллельно расчёсывая и натирая бесчисленные укусы и громко крича, Зоя видит Кейденса, расстёгивающего одну за другой пуговицы клетчатой рубашки, нетронутого и явно морально удовлетворённого. – Не бойся, отметины на твоём прекрасном теле скоро сойдут. А вот впечатление останется надолго. Понравился сюрприз? - не дождавшиcь ответа, Кейденс подытоживает, - Теперь можно и к самому важному перейти. – Зачем...за что ты так со мной?.. - сквозь завесу слёз тихо и отчаянно бормочет Зоя, свернувшись калачиком на кровати в янтарной комнате, не глядя Кейденсу в глаза. – Мне захотелось тебя напугать, - безмятежно, будто отвечая на вопрос о погоде или нечто подобное, говорит тот, - Чувство страха заряжает адреналином. – Ты ведь говорил, что прощаешь меня... - жалобно ломкие слова погибают в тёплых объятиях воздуха. – Я прощаю. Прощаю, Зоя. Здесь лишь моя вина, но твоё прощение мне ни к чему. Я знал, что меня может необычайно возбудить то состояние, в котором ты пребывала прямиком после вспышки боли и испуга. Я был прав. Что ещё тебе нужно? - в голосе его звучит неуместная нежность, схожая с белёсым эфиром, волнами расходящемся по воздушным газообразным рельсам. Кейденс гладит её искусанную щёку. Пальцем нащупывает на этой щеке одинокую слезинку. - Перестань. Не надо плакать. Дальше будет хуже.