Цепь Сновидений

Прошло несколько вырванных из контекста дымных сгустков полумрака днями, пара бессонных ночей и ещё несколько ночей в уже ставшим привычным режиме — на теле всё новые и новые увечья, нанесённые Эрном и Мэлори: первый погружает Зою в длительные разговоры о его непростой жизни, пускает всё больше крови, хлебает её всё более смачно, будто дешёвый алкоголь, ковыряется в ранах, совершает утешительно непродолжительные половые акты. Мэлори отчего-то стал совсем бешеным — ни слова не говоря, безжалостно насилует, избивает, давит, будто пытаясь раздробить кости, бьёт цепями, и всё это и многое другое — с такой исступлённой злобой, в сравнении с которой их первые встречи кажутся детскими сказочками про пестики да тычинки. А вот Кейденс не появляется вовсе. Зоя даже пыталась вызнать у Эрна — а куда это делся его «коллега», но тот отвечает, мол, не знаю и знать не хочу, даже рад. В реальности бодрствования чувствуется знобящее приближение зимы. Уже прошёл и успешно растаял первый снег, с учёбой завал, с мамой почти никакого общения — ни адекватных бесед, ни даже ругани и претензий. Эта реальность кажется ничтожно маленькой, сжатой, будто кривая ксерокопия. Ни там, ни там — ни просвета, ни ответа, ничего. Пуховое одеяло, щелчок выключателя, удар за ударом, бессмысленные слёзы, ржавые пробуждения, бесконечные, безвременные сны. И вот снова приходит ночь, медленным, но тяжёлым шагом, поскрипывая старыми досками заброшенных домов. Зоя ложится спать. Ей почти не страшно, она надеется увидеть Кейденса, не потому, что последняя встреча с ним пришлась девушке по вкусу, а просто дабы понять, куда он исчез. Всё блистает вокруг, неяркие бесцветные лучи солнца пронзают кристальные, будто сделанные из чистейших драгоценных камней поверхности простирающегося далёко во все стороны пола и непонятных, причудливых построек, возвышающихся тут и там. Зоя открывает пронырливый глаз и оглядывает всё это великолепие. Справа лестница, ведущая куда-то в небо — по крайней мере, её конечную точку девушка разглядеть не может. На лестнице поодаль друг от друга сидят Мэлори и Эрн. Первый угрюм, как и всегда в последнее время, ужасают его глаза — бледно-голубые, отливающие фиолетовым, почти белые, мрачные, как беспросветная полярная ночь. Эрн ёрзает на месте, взвинченный и источающий соответствующее локации кристаллическое безумие. Будто из ниоткуда перед ними появляется Кейденс. Зою передёргивает, сбивается дыхание. Сердце словно проваливается. Не выдержав эмоций, девушка опускает взгляд, натыкается на собственное обнажённое тело и невольно цепляется взгляд за десятки заживающих укусов. Бархатный голос, негромкий, но броский и глубокий, не даёт думать об этом дальше. Сделав глубокий вдох, мужчина окидывает взглядом всех присутствующих и высказывает одну простую фразу: – Я ухожу, - Зоя снова вздрагивает. Несколько секунд в воздухе меж кристаллов висит молчание. Потом слышится голос Мэлори, одновременно тяжёлый и веский, как раньше, но пропитанный едва заметной жалобой нотой: – И ради этого ты нас всех тут собрал? – Нет, правда, почему так торжественно? - эмоциональное возбуждение Эрна несколько разряжает обстановку. - Вообще-то я должен был первым уйти! – Но ты этого не сделал. Или хочешь опередить меня прямо сейчас? - на этих словах Кейденса Зоя ловит жадный, долгий взор Эрна, тот отводит глаза с тяжёлым вздохом — что-то его ещё держит, зачем-то она ему нужна... – Мы устроим прощальную фотосессию, и больше вы меня не увидите. Зоя, иди сюда, - горечь прослеживается в мягких складках голоса. И вдруг ей становится страшно до безумия. Это значит... – Зоя. Ничего не поделаешь, нужно идти. С немалым физическим усилием девушка встаёт, ощущая в полной мере тяжесть всех нанесённых ей увечий. Ослабшие мышцы едва держат измученное тело в вертикальном положении, синяки, укусы, порезы неистово ноют, где-то на ноге от нагрузки открывается кровотечение. И на долю секунды это кажется ужасно смешным. Зоя улыбается, глядя в пол, одновременно морщась, делая неуверенные шаги. – Эти укусы действительно интересно смотрятся в кадре... - Зоя стоит на коленях в красивом эротическом белье, задыхаясь не понятными ей самой слезами. – Ещё один снимок, и на том попрощаемся. – Угу... – Почему ты плачешь? - через некоторое время, сделав финальный щелчок, на сей раз в стиле ню, тихо спрашивает мужчина. – Я...я не знаю. Я не знаю, правда, - сквозь бессильные всхлипы. - Ты меня оставишь...оставишь с этими?.. – Именно. Мне жаль, Зоя, — подходя ближе, всё так же тихо говорит Кейденс. Приобнимает за вздрагивающие от рыданий слабые плечи. У Зои всё смешивается внутри: неприязнь, симпатия, страх, сексуальное влечение, молчаливая злоба, огромный мутный спектр эмоций в отношении Кейденса сжимается, рвётся, извивается в треснувшей грудной клетке, но она лишь выдавливает из себя сквозь марево боли: – Врёшь? – Нет, - спустя несколько долгих мгновений, проникновенно и негромко. Кейденс обнимает свою бывшую жертву крепко-крепко и осторожно целует её губы. Зоя ощущает привычное покалывание от его бороды, тепло языка и дорожки собственных слёз на щеках. – Ну вот и всё. Пока, - на слове «всё» голос его болезненно дрогнул. Отступает на шаг. Заглядывает в глаза с какой-то глупой печалью. Ну ведь это всего лишь Зоя, обычная девушка, почти подросток, не то чтоб несусветная красавица, всего лишь Зоя, очередная жертва и неумелая модель, легко сдающаяся и отдающаяся ещё легче, и почему только ему так тяжко уходить? Но вот Кейденс уходит, исчезает, растворяется в воздухе. Бессмысленные слёзы не вполне понятного содержания превращаются в дикий рёв. Всё кругом нереальным кажется, будто глаза заволокло толстым прозрачным стеклом — стоит отметить, немного пыльным и едва заметным пятнышками слёз и грязи заляпанным. Вяло переставляя ноги, Зоя идёт в неизвестном направлении по хрустящему снегу. С неба мелкие, колкие снежинки, вокруг — никого, внутри — щемящая пустота. Сколько же эмоций, оказывается, может вызвать сон. Если бы ей рассказали о таком какой-нибудь там год назад, она бы ни за что не поверила. Это ведь просто образы, которые выдаёт разум в фазе быстрого сна. Только и всего. Но всё сломано. Всё потеряно. Сны и реальность...поменялись местами — пожалуй, это наиболее точная формулировка происходящего: реальность стала неимоверно блёклой, тусклой, быстрой, легко забывается она и путается, и контролировать её девушка более не в состоянии. Сны же...яркие, впечатляющие — пусть и далеко не всегда положительно, реалистичные до рези в ядрах каждой клеточки тела, запоминающиеся до мельчайших деталей, имеющие, что самое удивительное, определённую последовательность, которая ещё ни разу не дала сбой. Ещё совсем чуть-чуть, и состояния сна и бодрствования поменяются в сознании местами, и это будет её личный карманный апокалипсис — так думает Зоя. Но так ли это плохо? Внешний мир, конечно, не плох, но вот уже годы он отторгает все её попытки вступить с ним в настоящий, близкий, хотя бы искренний контакт. Хотела дружить — все отворачиваются в течение пары недель общения, не объясняя причин. Хотела семью — родители развелись, и матери стало на неё плевать. Хотела учиться — но аж с середины где-то начальной школы недобровольно потеряла интерес абсолютно ко всем предметам, все, что потом добавились, вызывают лишь страх. Хотела уйти в искусство с головой — но музыка приелась, да и окружающим, видать, надоело слушать и хоть как-то поддерживать её успехи, рисование почти полностью сошло на нет. Зоя никому не нужна здесь. И с недавнего времени это жестокое осознание больше не вызывает слёз, не кривит железными гвоздями гримасу безразличия на юном лице. Ведь, даже если она и не станет прямо-таки нужна Мэлори и Эрну, чем-то она им может угодить — раз даже под страхом смерти они не могут покинуть её...ведь так? Девушку крайне впечатлил уход Кейденса. То ли так удивила, по её мнению, такая неуместная огромная боль в его глубоких карих глазах, то ли Зоина собственная реакция, то ли то, какой вулканический отпечаток оставило это событие на её путающихся мыслях вне сна. Рёбра будто вот-вот треснут, хрустнут, и хрупкие кости атакуют лёгкие, разрывая их влажные ткани — тяжеленным камнем Мэлори давит её грудную клетку, причиняя страшную боль — но, кажется, Зоя начинает привыкать. Раньше время, проведённое именно с ним, было самым жутким и почти что невыносимым, особенно после того странного разговора, когда синеволосый садист ужесточил пытки и совсем перестал говорить. Теперь же девушка смирилась. Может, так даже лучше. Может, это ей даже больше по душе, чем беспорядочные порезы и переворачивающие сознание сумасшедшие разговоры с Эрном. Когда камень, болезненно задевая своим весом и твёрдостью дрожащую руку, скатывается наконец с её груди, Зоя, выждав немного, с облегчением выдохнула — видать, получила перерыв. Она закрывает глаз — как же хочется спать. Какая же кромешная усталость, моральная и физическая, накопилась за это время. Как же хочется навсегда уйти. Говорят, лучше чувствовать боль, чем совсем ничего — однако если подвергаться пыткам почти непрерывно, если боль уже доводит до помутнения рассудка, то забыться — насовсем! - кажется куда более приятной перспективой. – Хочешь обезболивающее? - Зоя встрепенулась от неожиданности. Голос, вырвавший её из печальных дум, девушка не слышала уже очень давно. Неужто Мэлори с ней заговорил? Но почему? Почему сейчас?. Судорожно кивнув, Зоя пытается заглянуть в его глаза — красные, отдающие безумным блеском. Однако Мэлори отводит взгляд, доставая откуда-то шприц. Наполнив его из какой-то баклашки, садист вводит жидкость в пустую глазницу — таким образом, чтобы в процессе инъекции Зоя ощутила страшную боль, но после, когда нектар, прекращающий страдания, разольётся по изувеченному телу, осталась в непривычном мраке отсутствия всех этих изощрённых болевых позывов. – Почему... - слабый хрип вырывается из горла, - Почему ты говоришь?.. – А тебя не интересует, почему я молчал?.. - выдержав безветренную паузу, Мэлори отвечает вопросом на вопрос, а после со вздохом продолжает, - Я хочу говорить с тобой. – Тогда почему молчал? - это дурацкую фразу Зоя выпаливает невпопад. Да, точно не вовремя — удар по голове не так болезненно ощущается, как обычно, и всё же ощущения эти не из приятных. – Расскажи мне о своей прошлой жизни. Зоя растеряна. Почему Мэлори спрашивает? Неужто ему интересно? Обезболивающее тем временем разливается живой водой по измученному телу. Хочется закрыть глаза и больше никогда не открывать... – Когда вы меня убьёте?.. - она не контролирует ни содержание, ни подачу слов сейчас — и в итоге получается жалкая, вызывающая лиши отвращение, наверное, фраза. – Ты, видимо, не услышала меня, - раздражается Мэлори, как бы невзначай приближая чуть подрагивающий палец к здоровому глазу. – Э...я... - как же страшно. Почему до сих пор так страшно? Когда уже она научится держать себя в руках? - Я уже всё рассказала...там ничего не было. Это уже не... – Это имеет значение, - касается глаза, прижимая девуку к полу свободной рукой. - Знаешь, почему? Потому что я у тебя спросил. Не беси, пожалуйста. Безглазой ты будешь выглядеть отстойно. – Хорошо, - Зоя глубоко дышит, нелепо прикрывая глаз. - Хорошо...ничего интересного, правда. Мне восемнадцать. Ходила в школу, потом в колледж. Ни с кем не общалась. Родители в разводе, - будто заполняя анкету, судорожно перечисляет факты. - Музыку любила...мне здесь так не хватает её. Рисовала иногда. Не важно. Всё пустое, всё привело сюда. Я очень... - она запинается, шокированная смыслом собственных слов, - Я очень рада, что я здесь. Мэлори поглаживает её лицо, внимательно слушая. Услышав весьма внезапное окончание отчёта, он меняет цвет глаз. Снова они становятся льдисто-голубыми, чуть расширяются, сужаются вновь. Едва слышно садист произносит: – Я тебя понимаю. Силясь избавить себя от гнетущей пустоты, выкорчевать бессилие изнутри, да к тому же не выворачиваться ещё один лишний раз наизнанку — а во имя чего? Одиночество прожигает сведённые вакуумом внутренности, снег оседает на синих волосах, будто белая кромешная пыль — или летняя пыльца, оставшаяся в далёком беспробудном детстве, хотя это навряд ли — никакой красоте снежинок-кристалликов не вернуть света тех слишком давно увядших времён. В чём искать спасение? Парень спешно поднимается по лестнице — на двадцать восьмой этаж пешком, обычная тренировка. Ржавеющим ключом в замочную скважину, и еле слышны болезненные стоны из-за тяжёлой двери. Отдышавшись, он запирается на несколько замков, хватает с полки в коридоре длинную цепь. В чём спасение искать, повторяем? Пришло время поиграть... – Что тебе нужно? - беспомощно произносит он. Совсем ещё молоденький паренёк, обнажённый и изувеченный, валяется на полу, с усилием поднимая на него уставшие глаза, - Что тебе надо, - повторяется мучитель. Однако жертва лишь мычит — а, точно. У него же язык отрезан! Придушивая несчастного цепью до полусмерти, он прело улыбается. Спутанные перья пустоты рассеиваются в просеке мясистого наслаждения чужой болью, сочащейся красным злобы. Как только до этого дошёл? Дома никого. Только он и его жертва. Не первая, к слову, не последняя — он уверен, что будут и другие. Абстрактный мирок расслаивается смолистыми провалами тьмы, солёной кровью и сладким, почти приторным месивом из музыки нарастающего безумия и лепестками пропащих цветов. В чём искать спасение? Куда себя бы упрятать от пустоты? Личность растворена в навязчивых мыслях о бестолковости грядущего, абсурдности настоящего и незрелой бессмысленности прошлого. Он нашёл своё спасение — больше схожее с наркотиками, чем с истинным исцелением, но тут уж чем богаты — в причинении боли. Мог бы потонуть в откровенном саморазрушении — но успел вовремя перенаправить своё отчаяние на тех, кто вовне. Квартира захламлена и отдаёт никак не выветриваемом ароматом разлагающихся тел. Он больше не убирается, не моет посуду, не стирает даже лужи крови со скользкой поверхности пола. Полная антисанитария, безвыходность, безобразность. Здесь только он и его жертвы. И никто не в состоянии его остановить. Мог бы потонуть в откровенном саморазрушении — но променял сию перспективу на саморазрушение куда более медленное, извращённое, завуалированное и ловко упрятанное в разрушение жизней чужих. – Это что?.. - ошарашенная, Зоя не знает, что и думать. Эти картинки, звуки, ментальные и физические ощущения иной жизни были яркими, почти как реальность неоспоримая. Каждая мельчайшая точка пустоты, каждая нотка этой всепоглощающей обречённости была прочувствована Зоей от и до. Мэлори не отпускает её руку. Опустив голову, молчит, потом наконец поднимает на девушку глаза и медленно кивает, мол, да, это моё, это я, погляди. Зое нестерпимо вдруг хочется его обнять. Вот так вот просто, без вызова или пошлости, без боли для кого-либо из них двоих. С трудом себя сдерживать удаётся, но это такая тёмная сцена. Странный жест сотворил мрак — там, где пересеклись два посредственных луча опустевшего света. Мэлори выбрал агрессию, в то время как Зоя, будучи от природы слишком мягкой и, если можно так выразиться, более приближённой к людям, их правилам и рамкам «адекватности», втихаря пристроила в начало этакую лукавую приставочку «ауто». Но что всё это значит теперь? Да и значит ли хоть что-то? Шумно втягивая затхлый воздух, Мэлори вдруг, встрепенувшись, выходит из этого транса критически близкой связи и обращается привычным им обоим жестоким и опытным садистом, резко выворачивая зоину кисть руки, которую так держал искренне — каких-то пару секунд назад.