Цепь Сновидений

Чёрт. Снова проснулась. «Я хочу домой» - тупым клинком царапает изнутри черепную коробку. Зубами Зоя впивается в собственную руку как можно крепче, сквозь сильную боль, будто свежая венозная кровь через марлевую повязку, проступает омерзительное наслаждение. Оторвавшись от несчастной конечности, девушка нащупывает глазами окно — на улице уже светло, дождь идёт стеной вперемешку со снегом. Все непримиримые надежды, все прошедшие мечты и стремления втоптаны в пустоту. Поездка в Новую Зеландию, ласковое касание морской воды босых ног, написание давно уже обрывками возникающего в чертогах фантазии музыкального произведения, попытка подружиться с кем-то интересным через интернет, возвращение к занятиям пением...шелест полевых трав на лесной опушке, приятные лучи солнца, рисование чего-то сложного и заковыристого, так, чтоб с идеей, красками на плотной бумаге, налаживание отношений с мамой...столько мимолётных амбиций, столько покадрово лезших ранее в голову грёз...теперь же — лишь не вполне иллюзорное беспокойство за Эрна, и ещё за Мэлори, который теперь точно возненавидит и себя, и Зою, и непонятно ещё, что же всё-таки его ждёт в случае провала, и совсем чуть-чуть — за себя... Когда Зоя вспоминает уход Эрна, щемящая темнота заполняет грудную клетку — темнота с проблесками острой боли, будто фосфены возникающей и гаснущей в мрачной плотной материи. Как же без него? Не понятно. С Кейденсом было как-то значительно легче — он не так долго был неотъемлемой частью жизни девушки. Да, было тяжело, но то, что происходит уже сейчас...это какой-то нонсенс. Сенсорные блики на глянцевой поверхности темноты сгущаются и тушью растекаются по роговице. Зоя заставляет себя открыть глаза в надежде увидеть Эрна. Но снова оказывается в бессмысленной, едва ли существующей комнате. – Я больше тебя не увижу, да?.. - спрашивает. Но тихий отчуждённый голос разбивается о воздух. Не может такого быть, чтобы Эрна никогда не существовало. Это не сны. Это самые что ни на есть реальные события. Зоя испытывает эту самую, абсолютно настоящую, яркую, неоспоримую тоску. Как она могла не понимать?.. Трясутся руки. Слёзы щиплют глаза. Их не должно быть два. Зоя лихорадочно давит на левый глаз. Но рефлекторно отдёргивает руку, лишь испытав острый болевой прибой. Погружаясь в метания, переходящие в рыдания нестерпимые, она непослушными руками избивает всё это безобразно чистое тело. Так не должно быть. Такого не может быть. Нужно срочно отключить галлюциногенную повседневность. Как можно скорее. Такого страха Зоя не испытывала ещё даже там. Там, где ей место. Как она могла считать своих садистов порождением собственной фантазии? Таких разных, сложных, обладающих множеством личных черт, качеств, предпочтений? Обхватив себя руками, Зоя садится на пол. Темнота жр ёт по клеточке, дискомфорт идёт вабанк. Безудержный страх тащит обратно в кровать. Срочно покинуть это место. Срочно. Срочно. – Давай, просыпайся, - грубая пощёчина заставляет открыть искрящиеся глаза. - Хватит меня игнорировать. Иди сюда. - бессильная злоба Мэлори буквально ощущается в воздухе. Море и холодное зимнее солнце сквозят в прострации кислорода. Зоя чувствует себя вершителем фотосинтеза. Синим цветком с изодранными лепестками и насильно вывернутыми из земли корнями. Когда это кончится? Когда последний садист окончательно втопчет в грязные каменья прочный порочный стебелёк? – Идём, посмотрим, - настырно тянет Мэлори Зою снова в пыльные осколки болезненных воспоминаний. Зачем он это делает? Ну зачем такому существу её внимание, её интерес, сострадание и участие? Ведь он так силён, наверно, весьма силён. С другой стороны, прав был Кейденс, порою синеволосый садист и правда ведёт себя совсем по-детски. И от этого девушка испытывает ничто иное, как жалость. Такую неловкую, гаденькую жалость. Она понимает, что не должна так воспринимать Мэлори. Она должна поклоняться ему. Смотреть только лишь снизу вверх. Должна обожествлять и признавать его власть над ней. Но она не может. Ей хочется утешить это очаровательное в своей жестокости, потерянное существо. Может, не только из жалости, может, в первую очередь из их расплывчатого, отчаянного сходства. Они будто начинали сходить с ума с одной и той же точки. Только вот способы выкарабкаться избрали противоположные. Созерцание изувеченного посиневшего трупа в грязных осенних листьях, ощущение наивысшей степени психической боли и замешательства. Вопиющая вонь разлагающихся тканей, утечка глаза. Холод лимфатического одиночества, резь в груди, сексуальное возбуждение от криков из последних сил сопротивляющихся жертв, приносящее сильнейшее психологическое отторжение. Образы Мэлори страшны даже не самим своим весьма и весьма тёмным содержанием, не гнетущей стискивающей горло своей атмосферой. Они кошмарны в своём однообразии. Зоя не понимает и по понятным причинам боится спрашивать, где всё это происходило, когда, и сколько времени длится уже этот беспросветный ужас. Он просто погружает её в этот кровянистый омут раз за разом, будто пеленой лихорадки окутывая ослабевший — и одновременно окрепший — от пыток разум. Забывая порой даже о физическом насилии, что ранее было почти немыслимо. Выкорчёвывая Зою из этого металлического потока образов, Мэлори впивается в неё каким-то особенным взглядом, который источает нераскрытую опасность, берёт её лицо обеими руками, заглядывает эффектно сочетающейся с отросшими волосами синевой глаз в её одинокое око. Говорит тихо: – Эрн ушёл. – Я знаю, - тихо на автомате отвечает Зоя. – Скучаешь немного? – А ты? - вопрос вводит Мэлори в некое льдистое замешательство. Зоя вздрагивает, покорно ожидая удара — когда он не знает, что ответить, или если спросить лишнего, всегда бьёт. Но нет. Лишь взгляд становится тяжелее. Затхлый воздух подвала лишь ожидает боли. – Нет, - после напряжённой паузы наконец отвечает Мэлори, - Я не скучаю. – Он меня булавой бил, - вдруг Зою накрывает волна приятной ностальгии. – И что? – А просто. Что-то в нём есть особенное, - Зоя опускает глаз, снова испытывая испуг. Мало ли что Мэлори подумает. Ещё ревновать начнёт, будет больно. Хотя что за глупые мысли? Больно будет в любом случае. – Я ничего не понимаю, - говорит тихо Зоя самой себе. Отвратительно — вот уже несколько суток она буквально ни на секунду не может успокоиться. После утомительных и в чём-то всё же великолепных ночей, проведённых с Мэлори, она просыпается неизменно. Вынуждена находиться в нечётком, смутном мире, которого, вероятно, и не существует вовсе. Будто через толстую пелену грязного стекла наблюдает за собственными же автоматическими действиями, постепенно теряя память, теряя хватку в сфере учёбы, теряя какие то ни было останки личности. Думать о сути происходящего — страшно. Да и к тому же, стоит ей осмелиться, девушка сталкивается с нерушимой стеной непонимания и несостыковок. Она вынуждена находиться в этом ненастоящем мире. А когда попадает в реальность — не помнит ровным счётом ничего о той фальшивой пустоте. Что делать? Что же делать? Вроде как, раньше она думала, что это сны. Почему? Ничего не ясно. Рисовать она разучилась — не продраться сквозь спутанную сумятицу мыслей и крупную дрожь в руке. Почерк всё ухудшается и ухудшается. Зоя начала забывать лица. А иногда и имена людей, которые окончательно перестали хоть немного интересовать. Если раньше это было что-то наподобие двойной жизни, сейчас — сплошные взболтанные желтки тревоги и боли в двух разных ипостасях. Наверно, это подступает сумасшествие. Кажется, когда-то она боялась однажды сойти с ума, потерять осознание происходящего, стать немощной на почве безумия, и, кажется, быстро и уверенно катится колесом в сторону этого очередного детского страха. И страшно. Страшнее, чем она думала. Надо бы что-то решать, как-то понять. Но, видимо, уже поздно. Напряжение слишком сильное. Нервы вот-вот сдадут. Если Зоя умрёт, будет лучше, точно будет лучше. Но...вдруг Мэлори так не думает? Вдруг ему станет хуже? Вдруг он желает сам лишить девушку жизни? Тогда добровольный уход в небытие будет жестоким предательством. Собственно, только это и держит. – Блять... - приглушённое шипение где-то в склизких топях низких нот родным уже ставшего голоса тревожит скомканный слух. Зое больно. Больно уже не за себя, на своё изуродованное тело и почти в ноль ослабшую душу ей давно наплевать. Больно за Мэлори. Картина отдалённо напоминает...с силой цепляет и вытягивает из памяти месячной где-то, наверное, давности болезненную сцену, которую устроил им Эрн прямо перед своим уходом. Мэлори лежит на полу в пыли, дёргаясь и кривя лицо в чахлой гримасе страшной психической боли. Хватая ртом воздух, он щурит неопределённого цвета два притягательных своих глаза, чуть отросшими ногтями впивается в бледную кожу лица. Зоя не знает, как поступить. Неужели Мэлори тоже уйдёт? – Хватит...хватит...хватит... - бормочет не особо внятно, обращаясь не то к Зое, не смея при том сфокусировать бешеный взор на ней, не то в пустоту — как бы хотелось, чтоб верный оказался второй вариант, потому что иначе... Несмело, робко Зоя кладёт ослабшую руку на его дрожащее плечо. Утихнув на несколько секунд, мужчина резко вздрагивает и вновь заходится горечью смазанных стенаний. Поспешно девушка убирает руку, не зная, чего и ожидать. Прожигает полуразломанные обветшалые конструкции внутренних куполов её «я» сожаление и сочувствие. Чувства таких масштабов, что вот-вот они разрастутся и проломят крышу абстрактного подвала, привычного и отталкивающего настолько, что снова и снова хочется возвращаться. Что они, в общем-то, и делают. Мэлори поднимает глаза, с явным трудом побеждая дрожь и принимая сидячее положение. Сосредоточившись на своей жертве, сбито шевелит губами. – Ты что, блять, сделала со мной...что ты сделала?! Ты издеваешься что ли?!Издеваешься, да?! - откуда-то выхватывает очередную цепь. Неспокойными движениями обвивает любимым орудием шею Зои, придушивает со всей силы. Ударяет по рёбрам, выбивая сдавленный крик. Казалось бы, как привычно, как предсказуемо и естественно. Но всё равно больно. Больно, как в первый раз. Наотмашь бьёт цепью по лицу несколько раз. Но жертва покорна. Она не двигается с места. Рефлексы втоптаны в клок непобедимой пустоты. – Ты, сука...издеваешься надо мной!!! Я...я... - незамысловатые слова будто встают поперёк горла, и садист давится ими сполна, заходясь в прозрачных скользких рыданиях. – Мэлори, я...пожалуйста, подожди, - делать этого не стоит, но Зоя вступает в диалог. Но мужчина лишь хватает её за руку, прижимает к полу длань — и тяжёлым звеном разбивает одну за другой костяшки пальцев. – Перестань...перестань...ёбаная тварь, это ты виновата, только ты, т... - бормотание Мэлори окончательно комкается, будто клок тонкого картона. Совершив ещё несколько резких ударов, вдруг набрасывается на Зою и целует в губы. Глубоко и тяжко, как будто и не проклинал её ни за что каких-то пару секунд назад. Зоя ничего не понимает. Обессилевшие от пыток извилины не в состоянии проанализировать поведение Мэлори. А может, дело тут в нём, и разобраться в происходящем взаправду непросто. Как же хочется отчего-то хоть раз вывести его на разговор. Разобраться наконец, в чём суть этого, судя по всему, почти проваленного «испытания», каковы именно будут последствие, а ещё понять, что происходит между ними, зачем все эти гнетущие картинки из прошлого садиста, и почему, собственно, Мэлори не может уйти. «Использует и свалит» - то и дело проносятся в голове слова Эрна. Верить? Скоро Мэлори просто уйдёт? Но разве в данной ситуации, до абсурда нездоровой и по сути своей отвратительной, может быть по-другому? Есть, конечно, ещё один вопрос. Когда всё закончится, что будет с Зоей? Куда её денут?..наверное, это не важно. Совсем не важно. Хочется поговорить. Хочется понять, хочется разъяснить. Но Мэлори, судя по всему, настолько зациклен на языке боли и настолько искусно им владеет, что другие языки стали ему неподвластны — а может, всегда были. В любом случае, он просто не способен общаться. Да и быть хоть немного адекватным и рассудительным тоже. Каждая мелочь вызывает у него агрессию. Каждый приступ агрессии несёт за собой новые увечья. И как быть? Стройный ход мысли, столь глупый и неуместный, сбивает жуткая боль в раздробленных костяшках пальцев. Сколько это ещё продлится? Сил терпеть всё меньше — и в то же время окончания их истории Зоя боится больше всего на свете. В этой ржавеющей изнуряюще реалистичной галлюцинации Зоя не испытывает почти что ничего, кроме страха, того самого, от которого кровь обращается солёным льдом. Даже её безразличная до неприличия мать уже обеспокоена состоянием дочери, её отстранённостью, ухудшением успеваемости в колледже, бессвязностью речи и учащёнными истериками. Хочет тащить по врачам — Зоя упирается изо всех сил. Она увязла в собственном бреду. Чтобы выбраться, всего-то и нужно — никогда не просыпаться. Ей страшно утонуть в этих опустевших чертогах реальности, которая всё больше кажется зыбким и зыбучим сном. Девушка боится вплоть до гнилых панических атак, что когда всё кончится, она окажется запертой здесь. Пускай все удобства присутствуют: мягкая кровать, оба глаза — здоровые, только вечно красные от слёз, одежда, еда, способность заниматься хоть чем-то, кроме беспардонного погружения в различные инстанции боли...от этого не легче. Но от этого не деться. Мысли путаются. Язык заплетается. На руках синяки. Кости начали больно упираться всякий раз, как она в бессилии оседает на пол. Приходя домой, Зоя сразу же ложится в кровать — чаще всего удаётся забыться «дневным сном», вернуться в объятия Мэлори, который всегда ждёт её, которому она нужна. Она всё больше и больше времени проводит там — а в колледже буквально на каждой перемене бегает в подвал, который так напоминает место их встреч. Проекция? Совпадение? Или она просто сошла с ума? Непонятно. Больно, страшно и непонятно. Зоя никак не может заснуть отсюда. Она вертится в ненавистной тёплой кровати, представляет манящий взгляд своего последнего садиста — но сна ни в одном глазу. Тревога серной кислотой прожигает изнутри, то и дело девушка дёргается, покрываясь мурашками — а через секунду становится вдруг тепло. Надо бежать. Надо убежать. Но ничего не получается. Наворачиваются на глаза слёзы. Неизвестного происхождения шорохи нагоняют крайней степени беспокойство и едкий мандраж. Зоя до крови кусает губы. Заставляет себя принять бездвижное положение, закрыть глаза. Глубоко дышать. Не оставлять попыток вернуться. Время течёт отвратительно медленно, оставляя за каждым движением абстрактной стрелки часов дорожку густого гноя. Зоя мучается, но не отступает... «Время вышло» В подвале загорается тусклый мигающий свет. «Время вышло» Почему-то ничего не болит. Но сил не хватает даже на то, чтобы выбраться из лежачего положения. Будто жуки — слепые плотные слои коры, поедает сердце неуютный, жгучий луч коллапса. Ментальный армагеддон. Что происходит? Здесь так страшно сегодня. Оказывается, без боли бывает куда страшнее, чем с нею. «Время вышло» Кто это говорит? Несуществующий голос без цвета и запаха угнетает и заставляет неловко ёрзать на холодной плитке, единственным глазом силясь угомонить полумрак. Мэлори сидит на полу, уткнувшись лицом в коленки. Его трясёт. Он не касается Зои. Будто боится на неё даже смотреть. – Мэ... - пытается позвать его, но голосовые связки будто ущемлены камнем белого шума. Психологически тяжело говорить. Может, это от тревоги. Может, оттого, что слова не нужны. Зоя догадывается, к сожалению. Догадывается и боится верить. Неприятный озноб. Колкие вихри сомнений. Зернистая мгла прижимает к полу. Мэлори приподнимает голову, поражая безумным взглядом. Глаза голубовато-серые, словно у утопленника, чей умерший мозг покрывается серебристой чешуёй. Тишина глодает фисташковые стены, как облезлая дворовая собака — желтоватую кость. Он не злится, не кидается на жертву. Не говорит. Почти не двигается. Шорохи и отдалённое громыхание, звуки рвущейся бумаги и разбивающегося стекла. Жутко. Наконец Мэлори, не глядя на Зою, шепчет: – Я проиграл...Зоя...я стараюсь не бояться. - топот, блеск удручающих затхлых ламп. Заплесневелый звук учащённого дыхания. «Время вышло» – Зоя, - чуть громче повторяет. - Я люблю тебя... Я проиграл... - было бы не так остро, если бы он взбесился, обозлился, ударил бы её. Схватил за шею, заставил бы грызть цепи или в очередной раз безжалостно отымел. Но этого не происходит. И глаза такие призрачные, безмолвные. Волна боли отдаётся резью в груди. Мэлори почему-то кажется сейчас каким-то беззащитным, маленьким. Да, собственно, кто он такой без своих цепей? Без оболочки всемогущего эксперта в сфере причинения страданий? И так хочется что-то сделать. Хотя бы сказать — но ничего не выходит. Зоя впала в некое оцепенение. А столь прямое признание её и вовсе выбивает из колеи. Конечно, она сблизилась с Мэлори как-то глубже, чем с тем же Эрном или Кейденсом, больше времени прожили они вместе в этой тьме — тьме, что объединила их. Но чтобы он признался в любви?.. Это же какой-то абсурд, такого не должно быть. И Зоя уже готовиться выдавить из себя ответ, взаимность. Увлекшись мыслями, она не заметила, как Мэлори изменился в лице. Он напуган, он будто вот-вот сломается — так и есть? Смотрит на Зою, ненароком всё же касается её повреждённой им же руки. Будто не своим голосом кричит: – Зоя, уходи! Блять, уходи сейчас же, - невнятная тень мелькает у него за спиной. - Вали отсюда! Не при тебе, нет... Тень мерцает и принимает вдруг очертания головы крупного быка с горящими глазами без зрачков и прожилок. Обжигающий озноб наотмашь ударяет корку внутренних оболочек. – Нет! - Зоя успевает только крикнуть. Кровь заливает пол. Время вышло.