Этот кудрявый с гитарой

      Арсений Сергеевич молчит ещё несколько долгих секунд, а затем заметно более хладнокровно продолжает: – Во-первых, молодой человек, я попрошу вас... И всех присутствующих тоже, – он разделяет реплики, делая паузы, чтобы вдохнуть воздуха и не потерять лицо, бегло осматривает класс, возвращаясь после к Антону. – Не сокращать мои имя и отчество. И, во-вторых, я не потерплю матных слов в моём присутствии, – слова обжигают, заставляя подчиниться, записывая на подкорку подобного рода правила, но голос в следующую секунду становится будто бы на капельку нежнее. – На первый раз прощаю, но дальше буду вводить санкции. Ясно? – Попов кивает, получая в ответ кивок от парня и ещё нескольких человек из класса, поддавшихся своим эмоциям, и присаживается за учительский стол.       Тишина, в которую погружается кабинет, медленно пронизывает каждого ученика, заставляя чуть поёжиться – такое себе первое впечатление. Сейчас почему-то неловко даже вдохнуть слишком громко, хотя лёгкие скручивает от необходимости в глотке свежего и чистого воздуха. А так хорошо и спокойно всё начиналось...       Арсений Сергеевич подумал бы о том, что переборщил, но ведь он не сказал ничего особо жестокого, верно? Просто потребовал немного уважения к себе – и только. В конце концов, это первый урок и он просто не имеет права зарекомендовать себя безвольной куклой, которая пойдёт на поводу у любого, кто будет излишне дерзким.       Он чуть приоткрывает рот, вдыхает глубоко-глубоко, стараясь настроиться на нужную волну, и открывает учебник, утыкаясь в него на пару секунд невидящим взглядом. А затем его губы вновь расползаются в той самой отработанной улыбке. Он встаёт из-за парты и пробегается глазами по классу, запрещая себе задерживаться взглядом на немного кудрявом мальчишке чуть дольше, чем обычно.       Класс выдыхает с облегчением, тут же хватая ручки и ловя каждое слово. – Первый урок, по классике, посвящён определению физики, её предмету и роли в нашей жизни и других науках, – голос Попова звучит, как ни странно, дружелюбно, и Антон с удивлением отмечает, что слушать его достаточно приятно, но в голове назойливой мухой сразу возникает вопрос, который наверняка волнует не его одного.       Рука Антона взлетает вверх, а взгляд упрямо, с вызовом, цепляется за каждое движение учителя, привлекая внимание к себе. – Да? – мужчина сжимает картонную обложку книги до побелевших подушечек пальцев, но не теряет своей уверенности, впиваясь глазами в фигуру Шастуна, вышедшую из-за парты.       Но, чёрт, он даже стоит как-то развязно, опираясь одной рукой на стул и будто бы из каждой его клеточки сквозит признание в том, как неприятно и скучно ему находиться здесь. – Арсений Сергеевич, – Антон проговаривает каждый слог, показушно увеличивая артикуляцию, не моргает и не смеет хоть как-то проявить безусловную победу Попова в предыдущем раунде. – А где Елена Алексеевна? Нас не предупреждали, что у нас сменился учитель, – он держится так уверенно, так дерзко словно это не ему было до жути неловко пару минут назад. – Может вы маньяк какой-то и решили втереться к нам в доверие, а потом всех поголовно изнасиловать?!       Серёжа с шумом выпускает воздух, пытаясь сдержать смех, пока Дима шикает на него, ударяя ногой под партой.       Попов был готов к этому вопросу – правда. не в такой форме и не с таким наездом – и намеренно не стал говорить об этом сам, руководствуясь тем, что ученики должны понять одну простую истину: задавать вопросы и переспрашивать можно, он не кусается и всегда готов помочь.       Единственное, что он не мог предугадать – наличие одного парня, который – Арсений готов поспорить! – ненавидит его всей душой и сделает всё, чтобы его жизнь превратилась в ад.       Тем не менее брюнет понимающе кивает и спокойно отвечает. – Елену Алексеевну положили в больницу. Насколько мне известно, не менее, чем на месяц. Так что я – просто учитель на замену. – О, так значит нам придётся потерпеть вас совсем немного, да, Аркадий Сергеевич? – опять растягивает имя и опять надменно улыбается, даже не скрывая своего пренебрежения.       Арсений прикусывает кончик языка, вытягивает губы в узкую полоску, сжимая их, но в следующую секунду максимально мягко поправляет. – Арсений. Меня зовут Арсений Сергеевич, – пропустить яд в свою сторону, отмалчиваясь по поводу временной замены, кажется наилучшим решением. Вот только из головы-то слова не выкинешь. – Ой, я ошибся? Простите, сложное имя, – Антон утрированно театрально удивляется, а извиняется так, словно это и правда искренне. – Я запомню, обещаю! – почти выкрикивает парень.       Попов дежурно улыбается и кивает, тут же отворачиваясь к доске и записывая тему урока. – Уж постарайся, – шепчет он сквозь зубы себе под нос.

***

– Да успокойся ты уже! – выкрикивает вдруг вечно спокойный Дима, локтем не сильно, но ощутимо ударяя друга в бок. – В конце концов, он здесь всего на месяц! – Нет, это принципиальная позиция! – Антон складывает руки на груди и останавливается посреди коридора. – Он пролил на меня кофе! Он утянул меня в бассейн дельфинария! А там были дельфины! Они могли сожрать меня на раз-два! Что потом будет?! Я так до конца года просто не доживу! Господи, как же он меня… – парень осекается, когда из-за спины слышится тот-самый-голос, тут же оборачиваясь. – Задолбал? – Арсений Сергеевич выглядит серьёзным, договаривая фразу, а в глазах почему-то нет той маленькой искорки, которая позволяла им светиться в чёртовом дельфинарии. – Бешу? Вывожу из себя? – он делает паузу и смотрит-смотрит-смотрит... так, что Антону прямо сейчас хочется сжаться в комочек и не говорить ни с кем минимум пару недель.       Приехали, блин. Докатились.       А он продолжает. Так, словно ему нипочём. – Антон, я хотел поговорить с тобой. – Прекрасно. – Заглянешь в кабинет физики после уроков?       Юноша на секунду теряет дар речи, то открывая рот, то вновь закрывая его, так и не находя, что сказать. С какого момента Попов слышал его слова? Что это изменило? О чём он хочет поговорить? А если выговор? А если он ещё что-нибудь сделает? Если уж в воду смог утянуть, то кто вообще может знать, что творится в его голове?! А вдруг он промолчал по поводу маньяка, потому что это – правда?!       Дима уже хотел ответить за Шастуна, как тот вдруг находится, вытягиваясь по струнке и на автомате скользя кончиками пальцев по своим кольцам. – А что не сейчас, Артём Сергеевич? Или вам принципиально остаться со мной наедине? – Антон не уверен, но ему кажется, что он отчётливо слышал, как шумно втянул в себя воздух их физик – точно так делают разъярённые быки, которым показывают красную тряпочку. – Меня. Зовут. Арсений. Сергеевич, – повторяет он медленно и вновь натянуто улыбается, обнажая ровный ряд белых зубов. – И я просто хотел поговорить о том, что было. – А что было? – Антон думает, что ещё вот-вот и бык наплюёт на все формальности, разорвав красную тряпочку на маленькие кусочки.       А тряпочка и рада стараться.       Арсений Сергеевич прикрывает на секунду глаза, а затем открывает их, смотря не прямо перед собой, а в самую душу, обжигая своей синевой. – Прости меня за кофе, – слова выходят так тяжело, словно весят целое состояние. И они правда похожи на извинение, на такое болезненное, какое-то неправильное и слишком неприятное. – И дельфинарий. Хотя там ты первый уронил меня, но… – он немного медлит, собираясь с мыслями и вновь кивает сам себе. При том, что сначала мотает головой отрицательно, а затем положительно, словно сам в себе разобраться не может, словно разговаривает ещё с кем-то, помимо Антона.       У него биполярки, часом, нет? Или шизофрении? – Да. Я не знал, что мне нужно будет учить тебя физике. Давай мы сделаем вид, что ничего не было, и ты перестанешь… выводить меня на уроках и так показательно плохо вести себя? – Арсений Сергеевич выдыхает более спокойно, взгляд становится легче, и он добавляет почти что ласково и нежно. – Пожалуйста.       Антон хмыкает и делает такое лицо, словно его не переубедит даже упавший в эту секунду метеорит с неба. Он нарочито долго осматривает учителя с головы до ног и обратно, а затем по-лисьи сощуривает глаза. – Я не согласен на мир. – Антон, не веди себя, как ребёнок, – тут же резко вспыхивает Арсений Сергеевич, наплевав на своё напускное спокойствие, словно мечется внутри своей головы из стороны в сторону, пытаясь найти адекватное решение проблемы. – Мне купить тебе кофе и дать меня облить? – риторически спрашивает он, закатывая глаза и скрещивая руки на груди. – Нам без происшествий нужно проучиться то время, что я буду в школе.       Бык уже сорвался или нужно надавить ещё чуть-чуть?       Дима хватает Шастуна за локоть и громко шипит ему в самое ухо, заставляя поёжиться. – Прекрати! Белый уже сделал тебе предупреждение. Тебе это перемирие на руку! – Позов поглядывает украдкой на Попова, стараясь говорить, как можно тише, но получается не очень хорошо – громкое шипение отлично складывается в вполне себе различимые слова.       Антон в принципе согласен с этим, но всё равно вырывает свой локоть, взглядом обозначая другу свою позицию. – Я всё сказал. – он резко разворачивается и, посмотрев на Арсения Сергеевича в последний раз, уходит дальше по коридору.       Попов готов ударить стену прямо сейчас, абсолютно не понимая, почему именно его угораздило столкнуться с этим несносным мальчишкой в тот день, когда он шёл после небольшого формального собеседования в его же школе. Нет, конечно, за свою практику, например, в летнем лагере, Арсений Сергеевич успел повидать разных детей – и милых добродушных зайчиков, и до жути упёртых и своенравных козлов, – но в большинстве своём все они принимали в Арсении лидера, так или иначе прислушиваясь к его словам.       С Антоном было иначе с первых секунд. Если на улице он мог просто не знать о статусе учителя – и здесь позволительно хотя и не рекомендуется относиться без субординации – но делать подобное в школе – это край наглости!       В любом случае Попов попытался наладить тропу дружбы, сто раз уже пожалев о том, что начал этот разговор. И не его вина, что над ним лишь посмеялись, обрубив все канаты, способные соединить людей для хороших и спокойных взаимоотношений.       Арсений выдыхает почти обречённо, а затем возвращается в класс, чтобы собрать папки с заданиями и наконец поехать домой – сегодня уроков у него больше нет.       Антон же не жалел ни о едином слове, даже после пятиминутной нотации Димы о том, что перед ним всё-таки учитель – и абсолютно всё равно, что они познакомились, не зная об этом. Сейчас они в школе, а значит должны действовать по правилам школы, и если не подчиняться всем словам, то хотя бы относиться хоть чуточку уважительнее.       Серёжа был совершенно другого мнения: – Слушай, Тох! – Матвиенко спрыгнул с подоконника, после выкидывая скуренную сигарету в унитаз туалетной комнаты, тут же спуская воду и заметая следы. – А устроим ему сладкую жизнь? – Что? – Антон выпускает дым в окно, чуть меняясь в лице – глаза загораются и в руках ощущается лёгкое покалывание в предвкушении создания будущей авантюры. – Ну как? Ты помнишь, классе в седьмом к нам приставили ту старую тётку по географии, и мы тогда за неделю от неё избавились?       Антон смывает и свой бычок, потирает руки друг о друга и переводит взгляд на Диму, который уже застыл с неодобрительным выражением лица. – Ты предлагаешь нам… – начинает Антон, но Серёжа, загоревшийся идеей, не даёт ему закончить. – Да-да-да! Затопленный класс, непишущий мел, кнопки на стульях и сырые яйца на голове! Можно ещё из кабинета химии пару реактивов стащить! Или… – Серый задумывается, но лишь на долю секунды. – Он же учитель физики! Наэлектризуем что-нибудь и устроим из его идеально уложенной причёсочки «взрыв на макаронной фабрике»! – Ты гений! Я всеми руками за! – Я против, – тут же вторгаясь, Дима складывает руки на груди, переводя решительный взгляд с одного друга на другого. – Попов не кажется мне ужасным человеком, Антон. В конце концов, только что он подошёл и попросил у тебя прощения. Сам. Ты понимаешь? Это поступок. Поступок хорошего человека. – Да мы не сильно, Димо-о-он, – тянет Шастун в наигранной любезности приобнимая единственного участника сопротивления за плечи одной рукой. – Просто отомстим за кофе и дельфинарий и отпустим с миром. – Я всё равно против, – Позов вылезает из-под руки друга, отшатываясь в сторону. – К тому же, если вы забыли, Белый теперь следит за вами. И если не хотите вылететь из школы в ближайшее время, стоит быть осторожнее.       Дима Позов на самом деле не был сторонником прикалываться над одноклассниками или подстраивать разные забавные штучки юмора ради, но в данном случае всё говорило в сторону Арсения Сергеевича. Дима точно не любитель бросать друзей, но и не высказать своё мнение попросту не может. Он волком смотрит на Шастуна, а затем с надеждой переводит взгляд на Серёжу, надеясь, что хотя бы он, не имея личной неприязни к физику, поможет перевести всё в более мирное русло. Но Матвиенко только улыбается смущённо и разводит руками.       Дима хмурится ещё больше, утыкаясь взглядом в окно. – Ну чё вы скисли? – Серёжа первым решается подать голос. – Ещё из-за мужиков сраться будете. Ну как девчонки, честное слово, – он смеётся, поддевая Диму локтём. – Шаст-то понятно, а ты куда, придурошный?       Друзья молчат несколько мгновений, а затем заходятся в дружном хохоте как раз в тот момент, когда во дворе школы слышится рёв мотора. Антон, уже собиравшийся выходить из мужского туалета, в секунду оказывается у окна, взглядом выискивая виновника нарушения тишины – и находит. Со школьной парковки трогается явно новенький, невероятно изящного чёрно-синего цвета мотоцикл. Разглядеть того, кто у руля практически невозможно – под мотошлемом может быть абсолютно кто угодно, но широкие плечи под защитной курткой и тёмного цвета брюки выдают в мотоциклисте мужчину. – Вот это байк! Красивушный! – у Антона едва ли сердце не останавливается при виде уезжающего двухколёсного агрегата, который ещё и показательно громко газует. – Да стопудово какой-нибудь старшеклассник решил выебнуться перед всеми, – бросает Матвиенко, уже на полпути к выходу. – А смысл? Сейчас же урок начался. В коридорах пустота – даже в окна никто не увидит, – Дима поднимает с пола рюкзак Шастуна и насильно впихивает ему в руки, заставляя-таки оторвать взгляд от уже свернувшего за угол мотоцикла. – Пошли уже. И так сейчас влетит по самое не хочу.