pink devil

      Долгие дни. Нудная рутина, приправленная сраным белым цветом вокруг, что ничуть не настраивает на выздоровление или позитив, хотя по сути должен. Не в случае Хенджина. Нет, данный цвет его не раздражает или вызывает отвращение. Ему просто все равно. Абсолютно никак. Больше, чем по барабану. Солнце за окном — ничего. Ранее любимые фрукты, что мама приносит каждый день — ноль эмоций или желания. Отвратный запах медикаментов, что начал впитываться в кожу и тело — глубоко плевать. Собственное лицо в зеркале, кое стало похоже на белый холст, точь-в-точь под цвет приторных стен — не вызывает какой-либо реакции. Жизнь без телефона — да раз плюнуть.       Всему этому безразличному царству виной новый курс психотропных, что Хосок теперь сбалансировал, дабы не довести парня до срывов. К тому же здесь, в больнице, Хван находится под строгим контролем врачей, что ни за что после случившегося не позволят ему употреблять сверх или ниже меры. А Хенджин и не против. Он сам испытывает наслаждение и спокойствие от этого «ничего», что смешалось с кровью и заживляет кровоточащие раны. Он не пропускает принятие препаратов, не отнекивается от очередных процедур или новых таблеток.

Он снова осознал, что лучше испытывать безразличие, нежели какие-либо эмоции. Тем более, если какие-либо эмоции приносят только боль, полосуя по свежим порезам души.

      Чувствовать тотальное равнодушие до жути потрясающе. Просто плевать на все и вся — в данном случае ощущается блаженством. Плевать на обидчиков; на боль; на травмы; на произошедшее; на себя. Последнее отнюдь не является утешающим, однако, не может же все быть так гладко и легко. Не сейчас. Не в этой жизни.       Один день похож на другой. Утром — раннее пробуждение, еще до всеобщего подъема. Единственное, что сейчас жизненно необходимо парню — рассветы. Красно-оранжевые лучи, окрашивающие небо в яркие огни каждый день. Каждое утро он ставит стул возле окна и наблюдает за тем, как солнце отгоняет права ночи и первыми лучами напоминает о наступлении нового дня. Он словно питается этой энергией, этими красками и ничего ему больше не нужно для нормального существования на день. Дальше по расписанию: утренний прием таблеток, витаминные капельницы и завтрак. После приходит Чон Хосок и начинает разговаривать с парнем и более, чем успешно. В силу своего безразличия, Хван чуть ли не на духу рассказывает все, что пережил за прошедшие месяцы, почти что не утаивая ничего. Ему все равно. В любом случае вряд ли кто-то будет его презирать так же сильно, как и он сам себя. Вряд ли кто-то проникнется столь глубоким отвращением или чем-то подобным, что прожигало в нем дыру за дырой каждый божий день до очередного попадания в больницу. Просто пока рядом был Минхо… ему были горы по колено. Он был ослеплен. Из-за этого чувство собственной неполноценности отходило на задний план, конечно же не без помощи Ли.       Минхо… Сейчас, пока Хосок ежедневно устраивает с Хенджином сеансы, это имя чуть ли мозоль на языке не натерло. Однако упоминание не приносит боли, лишь стабильное «ничего», в котором отдаленно, под сотней замков, прослеживается еще недавно горячо любимое тепло и чувство сумасшедшей привязанности. Любовь…? Все эти моменты, когда Ли первый раз помог Хвану, когда понял и принял таким какой он есть, когда смотрел с небывалым теплом и нежностью, когда повторял то, что парень чудесный и самый распрекрасный, поначалу давались неимоверно тяжело. Хенджин сидел, неотрывно смотрел в глаза психологу, ломал костяшки пальцев и чувствовал, как по щекам катятся слезы. А в глазах пустота, приправленная горьким разочарованием. У Чона у самого сердце сжималось периодически, в особенности, когда он удерживал зрительный контакт с парнем, слушая очередную историю о том, какими способами Минхо помогал парню жить, наблюдая как из чудесных шоколадных глаз напротив текли крупные слезы, губы подрагивали, а зрачки были наполнены вселенской грустью и разочарованием, не скрытыми за маской отстраненности.       А вот о Чонине Хван отзывался прекрасно. О нем и говорил он с большим энтузиазмом, иногда даже пропуская на лицо мимолетные улыбки, которые были наполнены чистой искренностью и восхищением. В эти моменты и Хосок слегка расслаблялся, а затем мысленно каждый раз ставил пометку на недалекое будущее.       После встреч с психологом Хван чувствовал себя опустошенным в силу своей полной открытости при диалоге. Больше ничего не чувствовал. Все благодаря сильным препаратам, что ему прописал Чон. Именно они сдерживали внутренних демонов на цепи, не давая окончательно прикончить Хван Хенджина.       Дальше по плану был обед, обеденный сон и рисование. Именно последний пункт — рисование — стало очередным выходом от скуки смертной. Теперь в скетчбуке красовались рассветы, выведенные пастелью и акрилом. На неимоверно любимые закаты парень редко попадал, так как отрубался зачастую очень рано. После терапии рисования приходила мама, принося всегда с собой что-то вкусное. Она садилась рядом и рассказывала о прошедшем дне или об очередных забавных пациентах, кои приходили к ней на осмотр. Она все равно старалась больше улыбаться, даже если и видела на лице сына неизменную немногочисленность эмоций. Мисс Хван была рада тому, что сын жив, в остальном она была уверена, что поможет терапия в Милане, которая уже кстати была одобрена и другом-психиатром Хосока, и тетей Хенджина и в материальном плане тоже. Оставалось уведомить только главного участника.

***

      По прошествии трех недель с момента попадания Хенджина в больницу, когда уже парень был накануне планируемой выписки, мама наконец решилась посвятить сына в его будущее. Возможно вы крайне недоумеваете насчет того, почему же взрослые люди так долго медлили и затягивали, но этому есть простое объяснение. Эта новость тоже не так уж проста для восприятия и поэтому рассказать об этом Хвану, когда его состояние держалось исключительно на таблетках, было бы как минимум опрометчиво и безрассудно. Сейчас же, парень выглядел точно живее, чем было поначалу да и Чон Хосок говорил, что во время их сеансов эмоциональность парня крайне снизилась. Была ли в этом заслуга таблеток? Да. Была ли в этом заслуга самого Хенджина? Абсолютно точно да.       Мисс Хван заехала в магазин после работы, купив протеиновые батончики, что так любил ее сын, по крайне мере раньше точно любил, а затем уже направилась в больницу, параллельно еще раз проматывая грядущий разговор в голове. Нет, безусловно она уже очень много раз представляла себе этот судьбоносный разговор и даже придумала ответы на возможные вопросы сына, но в любом случае она хотела преподнести эту новость крайне осторожно.       — Привет, милый, — мама зашла в палату, заставая Хенджина за рисованием.       — Привет, мамуль, — отозвался парень, слегка улыбаясь и откладывая небольшой альбом на тумбу рядом с кроватью.       Женщина прошла к кровати сына, поставила стул рядом с ним, а затем села, захватывая вечно прохладные пальцы Хенджина в свою теплую ладонь.       — Как ты себя чувствуешь? Готов к выписке? — она нежно сощурила глаза, а затем еле ощутимо прикоснулась своими губами к чужим костяшкам пальцев.       — А… я — Хенджин как-то запнулся, переводя взгляд вниз на свою свободную руку, что поилась на кровати вдоль туловища. Мисс Хван терпеливо ждала пока сын соберется с мыслями, которые в тускло-розовой голове разбегались словно мышки в поле.       — Мам, я не уверен, что я здоров… Разве мне можно на выписку? — он поднял глаза на маму, а у той сердце пропустило пару ударов.       — Ох, милый, что же тебя так тревожит? — мама переместила свою руку на волосы парня, аккуратно поглаживая макушку, перебирая пряди, что все еще оставались потрясающе мягкими, несмотря на жесткую воду в больнице.       — Я… я-я не хочу обратно в… в школу, — сбивчиво проговорил он, а глаза предательски начали слезиться.       — Оу, Хенджин-и, послушай меня внимательно, пожалуйста, дорогой, — нежно произнесла мама, понимая, что сейчас самое лучшее время для посвящения.       Хван кивнул, поднимая голову обратно на маму, показывая, что он весь во внимание.       — Ты помнишь свою тетю? — парень кивнул. Конечно он помнил. Столь доброго и прекрасного человека и забывать никогда не хотелось, невзирая на то, что виделись они около трех лет назад последний раз. — Она очень соскучилась по тебе.       — И я тоже, — он слегка приподнял уголки губ в улыбке.       — Понимаешь… — женщина замялась, пытаясь понять, как же ей аккуратно вывезти в сторону нужных слов. Хван, увидев сомнение в глазах матери, не растерялся.       — Брось мам, рассказывай как есть. Я все пойму.       — Хорошо, милый, — она улыбнулась, в который раз благодаря Вселенную за такого чудесного сына.       — Твое психологическое состояние очень нестабильно и сейчас, если верить словам Чон Хосока, ты конечно наверняка чувствуешь себя лучше, но многое благодаря психотропным, что он тебе прописал, — парень кивнул, соглашаясь, поскольку это была сущая правда. — Ты не сможешь всю жизнь сидеть на этих препаратах. Тебе нужна более серьезная терапия, что сможет правда помочь тебе. Психолог Чон сказал, что у него в Милане есть знакомый врач, он истинный профессионал своего дела и он уже согласился помочь, сказав, что обязательно поставит твое состояние на здоровые ноги. Тетя как раз согласилась, чтобы ты жил с ней. У нее большая квартира, а живет она только с двумя котами. Однако мне никто не говорил сроков лечения, так как врачу сначала нужно увидеть тебя и поговорить, дабы понять запущенность и серьезность твоего состояния. Я тоже планирую приехать к тебе, но позже, поскольку не смогу так быстро разобраться с работой и необходимыми документами.       — Ага… — задумчиво ответил Хенджин, когда мама остановила свой словарный поток.       — … Прости, что говорю об этом только сейчас. Самолет уже в эти выходные и мне правда стоило сказать об этом раньше. Черт, я же даже не подумала, что ты можешь отказаться. Не волнуйся, если ты не захочешь, то мы найдем другой выход, насильно тебя туда никто…       — Мам, я согласен, — прервал нервные метания женщины Хенджин. Теперь пришла его очередь брать маму за руку и успокаивающе поглаживать.       — Правда? Может быть это все слишком быстро для тебя, милый? — тревожно спросила она, успокаивая свой пыл. Она постаралась заглянуть в глаза сыну, дабы понять, говорит ли он правду.       — Да, я понимаю насколько плохо мое состояние. Я понимаю, что смена обстановки очень поможет. Я знаю, что вы хотите только добра мне, правда, — он тепло улыбнулся, чем вызвал ответную зеркальную реакцию на лице мамы.       — Ты у меня самый лучший, — она потянулась к сыну, утягивая его в медвежьи объятья, стискивая.       — Я тоже тебя очень люблю, только прилетай поскорее.       — Обязательно, только избавлюсь от оков здешней больницы и сразу к вам, — она улыбнулась Хенджину в плечо. С груди упал булыжник.       — Хорошо, — рассмеялся Хван. Он был воодушевлен. Вырваться из Сеула сейчас да еще и подальше от обидчиков, разукрасивших его сердце глубокими порезами, будет отличным вариантом. Ему помогут. Он справиться. Он все еще сильный.

***

      Сказать, что Минхо было плохо — ничего не сказать. Он стал безжизненным, словно выцвел. Словно утратил свое солнце, что помогало взращивать в нем жизнь. Отчасти так оно и было. Так оно и было, но все остальные конечно думали, что он собственноручно задушил свой свет. Все и даже само солнце, в лице горячо любимого мальчика, который пропал. И казалось, что пропал с лица земли. Лицо Минхо приобрело нездоровый белый оттенок, под глазами залегли вселенные, а губы были все искусаны и обветрены.       Внутри было не лучше. Там была черная бездна с демонами, кою нельзя было искоренить ничем из того, что имелось у него в арсенале. Было плохо… , а что уже было? есть плохо. есть боль. есть зависимость. Зависимость, которая теперь стала не в парне с розовыми волосами, а в темных сигаретах, которые были неимоверно крепкими и горькими, но Ли нравилось. Ему нравилось вдыхать сумасшедшую горечь, чуть ли не выжигая себе горло, а затем выпускать дым в воздух, стоя на холоде, на своем балконе. Хоть что-то ему нравилось. Курил он много, часто и с поразительной периодичностью.       Теперь его распорядок дня был таковым: ранний подъем, упивание рассветом, в процессе чего он выкуривал пару сигарет. Затем был горький кофе, что в любом случае на фоне горечи в горле после табака казался сладостью, а потом утренняя прогулка. Утренняя прогулка до дома семьи Хван, в котором было постоянно темно, вот уже на протяжении месяца. Ли стоял напротив дома, гипнотизируя глазами окно на втором этаже, в котором ни разу из его походов не горел свет. По прошествии пары бессмысленных, для Минхо — смысленных, минут, рука тянулась к пачке, выуживала оттуда новую порцию яда. После чего он возвращался домой, по пути набирая номер Хенджина, слушая долгие гудки, а затем «абонент недоступен, оставьте сообщение на автоответчик». Он знал, что ему не ответят. Знал и звонил. Знал и писал кучу сообщений на дню. Знал и где-то в глубине души верил, что ничего он не знал, и в один момент ему все же ответят.       Дни в школе проходили скучно, однообразно, до безобразия утомительно. Успеваемость Ли упала, но не до критической точки, так как порою свое спасение он видел исключительно в домашнем задании, в котором утопал с головой, когда становилось особенно плохо и грусть, тоска, вина давили на его спину, не давая нормально дышать. В такие моменты он садился за учебники и тупо начинал зубрить. На удивление, помогало.       Он был похож на живого трупа, причем живость заключалась исключительно в хоть каком-то функционировании. Чувство вины пожирало его кусок за куском, а положение все больше и больше казалось безысходным. Благодаря своему умению накручивать себя, он уже давно перемотал все возможные варианты исходов жизни Хенджина. Последнее, что пришло в голову было то, что тот просто-напросто переехал. Данный вариант был одним из самых жизнерадостных, которые приходили за прошедший месяц в голову Ли. Пока что он довольствовался именно им, стараясь не загонять себя в еще более глубокую яму самокопания и ненависти. Такими темпами и ему скоро понадобится психологическая помощь. А может быть и не только она.

***

      Как и было задумано, Хвана выписали на следующий день после новости о переезде, что он услышал от мамы. Конечно выписали его скорее условно и досрочно, нежели прямо-таки по здоровью. Намджун приветливо улыбался, показывая свои ямочки на щеках и трепал парня по голове, вытаскивая из Хенджина обещание о том, что с ним все будет в порядке. А Хосок лишь похлопал по плечу и сунул в руку какую-то свернутую записку, сказав, чтобы парень прочел это перед отлетом. Хенджин всех поблагодарил и направился в машину, где его уже ждала мама.       В тот же вечер билеты были куплены. Путь отступления был закрыт. Самолет через полтора дня, утром. После покупки билетов, парень пожелал маме спокойной ночи и ушел к себе наверх. Первым делом он поставил телефон на зарядку, так как в любом случае он ему понадобиться. Вторым делом стал душ, а затем и теплая постель, что молниеносно утянула сознание в розовый мир грез и мечтаний.       На следующее утро Хенджин проснулся к обеду. Торопиться ему особо никуда не надо было, так как планы на день состояли исключительно из долгих и серьезных сборов. Плюс ему очень хотелось подольше понежиться в своей кровати в последний раз, еще раз прочувствовать окружающий уют, тепло и насмотреться как-никак на родную комнату. Мама сегодня уехала на смену на весь день, так как в больнице был сумасшедший завал из пациентов, а на следующий день она взяла выходной, дабы отвезти сына в аэропорт.       Так что Хенджин около получаса гипнотизировал глазами потолок, стены, мебель, кутаясь в свое огромное одеяло, а затем наконец потянулся за телефоном. Хван без задней мысли нажал на боковую кнопку, ожидая, пока на экране появится откусанное яблоко, а затем ввел пароль из четырех цифр, попадая в…       Телефон просто разрывался от сообщений и уведомлений, что стали приходить только сейчас. Смартфон даже начал зависать от такого количества информации, что пытался сейчас принять. Сотни пропущенных звонков, забитый автоответчик и более тысячи сообщений от одного единственного номера, подписанного по старому, без изысков, все также — Ли Минхо. В грудь чем-то стукнуло, выбив возможность дышать. Хенджин как завороженный смотрел на все эти цифры, пытаясь что-то уяснить в голове, но не открыл ни одного сообщения. Он медленно зажал значок диалога, а затем перенес в корзину, подтвердив удаление абсолютно всего. Он не вынесет. Не сможет прочесть все это. Что бы там не было.       Почистив свой телефон, парень отложил его на подушки, решив пойти приготовить завтрак. Теперь он нормально питался. Желание кушать было.

Сообщения с бесконечными извинениями, признаниями, сожалениями и мольбами от Минхо были удалены. Теперь все неозвученное ранее покоилось в корзине смартфона, оно будет удалено через 30 дней автоматически.

      Закончив с завтраком, парень направился в ванную, дабы принять душ и сделать все необходимые процедуры. Привычный ароматный гель для душа с запахом ягод ублажал соскучившиеся рецепторы, а горячие струи воды обволакивали и вытягивали весь больничный запах. Блаженство.       После душа Хван было решил сразу приняться за сборы, но его остановил небольшой сверток бумажки, который ему вчера после выписки дал Хосок, что покоился на углу стола. Он подошел к бумаге, а затем направился к кровати, по пути разворачивая небольшой листок A6, на котором аккуратным подчерком были выведены слова.       Глаза Хвана впитывали каждую строку. По сути были лишь слова пожеланий и уверений в том, что парню правда помогут и все будет хорошо, но также особенно Хенджину запомнилось одно небольшое предложение: «У тебя драгоценное сердце, береги его, пожалуйста, и не дай ему разбиться вновь.» Парень перечитал эту строку около десяти раз, а затем окончательно убедился, что из его глаз текут еле заметные слезы, когда дотронулся до щеки рукавом лонгслива. Он стер влагу и принялся читать дальше. Там уже не было чего-то столь трепетного, однако, последнее предложение было таковым: «Пригласи Чонина проводить тебя. Он не заслуживает остаться в неведение. Судя по тому, как ты о нем отзывался, он — золото.»       Раздумий было ноль. Уже через минуту в открытом мессенджере красовалось сообщение от Хенджина Чонину с небольшим разъяснением ситуации и временем отлета.       Сборы были крайне утомительны, несмотря на то, что из колонки лилась любимая Lana Del Rey. У Хвана голова шла кругом от количества вещей, что у него имелись. Мама сказала, что в его распоряжении будет два чемодана. Хенджин раздумывал, как бы не пришлось взять четвертый… Однако спустя нескольких передышек, крупной ревизии и избавления от половины относительно ненужных вещей, два чемодана были упакованы. Более того, были упакованы и пакеты с мусором, что парень намеревался вынести до прихода матери. В них в основном были секс-игрушки и прочие забавы, что когда-то приносили ему удовольствие. Там же оказались и большинство чулков, топов, кружевных трусов. Оставил он себе совсем по мелочи: пару юбок, топов, небольшой вибратор и анальную пробку. Да и это добро в принципе можно было также утилизировалось. Благодаря чудодейственным таблеткам его либидо шарашило просто по сумасшедшему и причем в основном вниз. Выше обычного состояния оно еще не поднималось ни разу за время приема психотропных.

***

      Обычный серый день, ничем не отличающийся от тридцати других. На Минхо нет лица собственно так же, как и на историке, что с «необычайным» интересом и воодушевлением рассказывает заученные страницы параграфа. Минхо смотрит в окно, утопая в самокопании, периодически натягивая капюшон своего черного худи посильнее, поскольку ему это приносит чувство сохранности от посторонних глаз, а историку глубоко все равно не это. Во рту осел привычный горький привкус, смешавший в себе утренние сигареты и утренний кофе. Минхо иногда тихо чмокает языком, дабы родная горечь вновь вернулась на язык. Только она напоминает ему о живости и о том, что он все еще более-менее живой человек. Даже и с убитой душой и уже неплохо так подорванным здоровьем.       Чонина сегодня в школе нет. Феликс не ходит уже как целый месяц. Словно они вместе с Хваном и свалили в закат.       Внезапно на телефон приходит уведомление и темный экран тускло вспыхивает. Ли нехотя переводит взгляд, поскольку ожидает увидеть очередную рекламу от какого-то мессенджера или же сообщение от кого-то из родственников. Однако он поначалу не верит своим глазам, видя такое эфемерное «Джинни» на экране блокировки. Ему понадобились доли секунд, чтобы пульс начал шарашить, а зрачки расширились, словно у наркомана. Трясущимися пальцами он разблокировал телефон, заходя в сообщения, где красовалось одно единственное непрочитанное. Сразу же зайдя в диалог в глаза Минхо сначала попалось свое последнее сообщение, которое было отправлено вчера: «Я тебя люблю». А теперь последним было сообщение Хенджина: «Прощай. Я улетаю. Спасибо за все, хоть большинство и было фальшью».       У Минхо сердце грозилось вырваться из груди, ведь по нему только что полоснули еще одним горячим ножом. Он не помнил себя, когда вылетел из класса, параллельно вызывая такси на адрес школы, молясь всем богам, лишь бы просто успеть.       Всю дорогу до аэропорта Ли нервно стучал пальцами по стеклу, кусая свои и без того истерзанные губы, периодически прося водителя, чтобы тот поехал быстрее. Мысленно он пытался сформулировать хоть какую-то речь, дабы не стоять истуканом при встрече, как это было в последний раз.       Стоило машине затормозить, как Хо тут же пулей вылетел из авто, кидая быстрое спасибо водителю, а затем побежал ко входу. Народу, как обычно это бывает, было тьма. Он прошел проверку, а затем начал судорожно выискивать в толпе розовую макушку, надеясь, что она все еще осталась неизменной. Ли периодически подпрыгивает, дабы оказаться хоть на голову выше толпы, но все тщетно. Вокруг куча незнакомых людей, что толкаются и спешат уже поскорее пройти контроль.       Он уже почти отчаялся, думая, что парень возможно уже улетел, как вдруг в противоположном конце видит родную макушку. Выцветший розовый, а рядом маячит прыгающий Чонин, другой человек рядом очевидно мисс Хван. Минхо пытается протиснуться хоть чутка ближе, дабы увидеть или что-то сказать, но через минуту его попытки также остаются безуспешными, огромный поток людей идет прямо на него, а идти против толпы дело не удачное.       И вот он видит, как Хенджин обнимает маму, а затем и Чонина, разворачивается, подхватывая рюкзак с пола и делает первые шаги в сторону паспортного контроля. Розоволосый напоследок оборачивается, машет и улыбается так ярко, что у Хо сразу отпечатывается эта улыбка на зрачке. Минхо стоит истуканом, чувствуя, как его все больше и больше толкают плечами люди, а внутри все окончательно крошится в пыль. Хенджин ушел. Ушел довольным, но слегка расстроенным из-за того, что в глубине души ждал последний раз увидеть кошачьи глаза. Но ничего. Он включает телефон, предварительно блокируя номера, что напоминают о прошлом, а затем делает шаг в новую жизнь. Туда, где он сможет. Сделает. Справиться. Останется сильным и ни за что не разобьет сердце вновь, как и наставлял Хосок. Минхо остался здесь. Он плетется в сторону ближайшего туалета, запирается в кабинке и падает на грязный пол, начиная рыдать взахлеб. Все, что копилось в нем когда-либо, выходит сейчас. Обиды детства, подростковый буллинг, розовый принц. Все выходит со слезами и жалким криком, который он пытается заглушить тыльной стороной ладони, стискивая ее зубами.

А жизнь продолжается. Все ради лучшего будущего.