Точка возврата

Мягкий гомон детских голосов, приглушенный лай собак и щебет птиц в кронах деревьев сплетались в тихую мелодию парка. Внимание Чимина привлекла крошечная чихуашка, дерзко лающая на огромного бультерьера, который безучастно смотрел на ее яростные прыжки. — Держи, — Намджун протянул улыбнувшемуся Чимину гонконгскую вафлю со сливочным мороженым и присел рядом на лавочку. — Ешь сейчас, пока она теплая. — Спасибо, — Пак с удовольствием откусил кусочек, чувствуя, как сладкий холод мороженого приятно контрастирует с теплым тестом. Он прикрыл глаза от удовольствия и в этот момент почувствовал себя снова абсолютно счастливым. Именно альфа в последние недели щедро одаривал его подобными моментами, и Чимин был безмерно благодарен ему за это. Простое счастье — ежедневные совместные прогулки, когда у Намджуна выкраивалось немного свободного времени от работы, свежий воздух, спокойное пространство для размышлений, солнечные лучи на лице, вкусные сладости, которыми мужчина баловал его, и душевные разговоры обо всем на свете. — О чем задумался? — тихо спросил Намджун, наблюдавший за мечтательным выражением лица жующего Чимина. На уголке его рта застыла крошечная капелька мороженого. Мужчине невольно захотелось стереть ее пальцем, а может, и вовсе коснуться этих губ под невинным предлогом. Джун улыбнулся своим дерзким мыслям и поспешно отвернул голову от омеги, устремив взгляд туда же, куда и Чимин — на громко тявкающую чихуахуа, что выплясывала на поводке у своего хозяина. — Так, ни о чем, — мотнул головой омега. — Просто хорошо. Намджун кивнул, соглашаясь. Он тоже чувствовал это умиротворение, этот тихий восторг от простых вещей. Ему нравилось наблюдать за Чимином, за тем, как тот радуется мелочам, как его глаза загораются от удовольствия. Это было так заразительно и… прекрасно. — Знаешь, — начал Пак, — я тут подумал… а может, мне завести собаку? Как думаешь, Шин разрешит? Намджун удивленно вскинул бровь. — Собаку? Хм… а ты готов? Это ведь большая ответственность. — Ответственность — не проблема. А вот Шин — да. Выкинет меня за шкирку вместе с моим питомцем, — сам себе кивнул Чимин. — Особняк какой-то не живой. Хочется навести суету в его стенах. Добавить движения и веселья, понимаешь? — Понимаю, — издал смешок Намджун. — Тебе стоит завести такую же, — кивнул в сторону чихуахуа, — будете друг другу соответствовать по размеру и характеру. Чимин шутливо толкнул его в плечо: — Нет уж, спасибо. Хочу что-нибудь побольше, чтобы можно было обнимать и тискать. Лабрадора, например. Или золотистого ретривера. Они такие милые! Может, на этих выходных съездим в питомник и посмотрим, кто там у нас есть? — глаза Пака загорелись. — Ты сначала разрешение получи, — хмыкнул Намджун и без задней мысли потрепал омегу по волосам. — А то и правда выставят на улицу вместе с твоим приемным дитём. Чимин мечтательно зажмурился от ласкового прикосновения. Ему нравились эти простые, ненавязчивые проявления заботы со стороны Намджуна. В них не было ничего собственнического, ничего, что связывало бы его по рукам и ногам. Просто тепло и внимание, в которых он так нуждался. Мысль о том, что ему придется просить разрешения у Шина, несколько омрачала его энтузиазм, но он быстро отмахнулся от нее. — Ладно, уговорил, — вздохнул Пак, — попробую поговорить с ним сегодня вечером. Может, если я приготовлю что-нибудь вкусное на ужин и буду очень милым, он смягчится. Намджун рассмеялся. — Ты всегда милый, Чимин. Но, думаю, вкусный ужин точно не помешает. Может, что-нибудь с морепродуктами? Шин вроде любит креветки. — Точно! — воскликнул Пак, — сделаю пасту с креветками в сливочном соусе. И тирамису на десерт. Он обожает тирамису. — Тогда тебе точно не откажут, — подмигнул Намджун. — С такими аргументами ты кого угодно убедишь. Чимин довольно улыбнулся, предвкушая кулинарный триумф. Он любил готовить. Идея порадовать Шина, пусть даже с корыстной целью, казалась ему вполне приемлемой. — Ну, тогда решено, — сказал омега, поднимаясь с лавочки. — Пойдем, прогуляемся еще немного? А то я что-то засиделся. Намджун последовал за ним, наслаждаясь легким ветерком и теплым солнцем. Они медленно шли по парку, Джун делился рабочими моментами, стараясь не вдаваться в детали, которые могли бы утомить омегу, рассказывал о студенческих годах и своих путешествиях по разным странам. А Чимин… ему особо нечего было о себе рассказать. «Сегодня слишком хороший день, не стоит омрачать его грустными историями», — подумал Пак и, задрав голову, — альфа был слишком высоким для него, — сощурившись от солнца, взглянул на его профиль. Каждый его жест, каждая мимолетная улыбка заставляли сердце омеги биться чаще. Чимин слушал его, ловя каждое слово, стараясь запомнить тембр голоса, выражение глаз, то, как солнечные лучи играют в его волосах. Этот день казался ему волшебным, словно вырванным из страниц любимого романа. Они проходили мимо беседки, увитой плющом, мимо детской площадки, наполненной смехом, и остановились возле пруда с плавающими утками. В какой-то момент Пак на мгновение потерял мужчину из виду, а затем губ коснулась смущенная улыбка, когда Намджун, набравшись храбрости, трепетно приобнял его со спины и положил подбородок на его макушку. — Закрой глаза и представь: теплый ветер играет с твоими волосами, — зазвучал томный тихий голос альфы над ухом, от чего пробежались приятные мурашки. — Солнце нежно ласкает кожу, а воздух пропитан ароматом свежеиспеченной пиццы и крепкого эспрессо. — Чимин прикрыл глаза и погрузился в прекрасную фантазию. — Именно такой я помню Италию, страну, которая навсегда оставила след в моем сердце, — Намджун мечтательно вздохнул и сжал омегу в объятиях еще крепче. — Помню, как впервые сошел с трапа самолета в Риме. Все, что я видел раньше только на фотографиях, вдруг ожило вокруг меня. Представляешь? — он хмыкнул, вспоминая то время. — Колизей возвышался над городом. Я долго стоял, завороженный его масштабом и историей, представляя себе гладиаторские бои и триумфальные шествия, — Намджун смотрел куда-то поверх пруда и продолжал, не замечая печальной улыбки на лице омеги. Нет, Чимин не был расстроен, просто… Просто он тоже хотел бы увидеть все то, о чем ему рассказывал мужчина. Увидеть в живую. — Потом был Ватикан. Рассматривал фрески Микеланджело, и, честно говоря… чувствовал себя ничтожно маленьким перед лицом такого искусства. — А потом куда поехал? — Потом были Флоренция и Венеция. Боже… Это было похоже на сон, — Джун широко улыбнулся. — Во Флоренции я бродил по галерее Уффици, задыхаясь от красоты картин Боттичелли и Леонардо. Представляешь, Чимин, стоять перед «Рождением Венеры» и чувствовать, как время останавливается? — не представляет, но… хотел бы. — А Венеция… Венеция — это вообще отдельная история. Каналы, гондолы, мосты… Казалось, будто я попал в сказку. Катался на гондоле по Гранд-каналу и чувствовал себя героем старого фильма. Намджун ненадолго замолчал, словно снова переживая те моменты, а после продолжил: — Конечно, были и другие города, которые я посетил: Неаполь, Милан, Верона. Каждый город оставил свой след в моей памяти. В Неаполе я впервые попробовал настоящую неаполитанскую пиццу. Она была такой простой и такой вкусной, что я до сих пор помню этот вкус. Милан поразил меня своей элегантностью и современностью. А в Вероне я посетил дом Джульетты и оставил там записку со своим желанием. Но больше всего мне запомнились люди. Итальянцы — это народ, который умеет наслаждаться жизнью. Они любят хорошо поесть, выпить хорошего вина, пообщаться с друзьями и семьей. Они всегда улыбаются, Чимин, — Намджун снова вздохнул, и в его глазах появилось какое-то светлое, почти детское выражение. — Италия… Я обязательно вернусь туда снова. Подул слабый ветерок, и альфа незаметно впустил в свои легкие тонкий шлейф парфюма омеги, который доверительно прижимался спиной к его груди.

Чудесный день…

Чимин молчал, продолжая представлять все, о чем рассказывал ему альфа. Пак чувствовал себя так, будто побывал в Италии вместе с Намджуном, видел Колизей, стоял перед «Рождением Венеры» и плавал по Гранд-каналу. Его сердце замирало от восторга и в то же время сжималось от легкой грусти. Он был благодарен Джуну за эти рассказы, за то, что он делился с ним частью своей жизни, но в то же время понимал, что эта Италия, полная красок и впечатлений, навсегда останется для него лишь красивой мечтой. Намджун казался не таким альфой, с какими чаще всего сталкивался в своей жизни Чимин. Мужчина был олицетворением интеллекта. Его ум, словно бездонный колодец, хранил в себе неисчислимые знания, которыми он щедро делился с Паком. Чимин помнил бесконечные ночные разговоры по телефону, когда они находились на расстоянии друг от друга. Намджун объяснял сложные философские концепции, превращая их в понятные и даже увлекательные истории. Омега с каждым днем начинал восхищаться все больше и больше его способностью видеть мир с разных сторон, анализировать каждую ситуацию и находить оптимальное решение. Не зря он является лучшим юристом в своей области. Но за этим фасадом интеллектуала и серьезности скрывался… ранимый и чувствительный человек. — Пора возвращаться… — спустя время с некой грустью проговорил Намджун, когда запиликал будильник на телефоне. — У нас с Чонгуком деловое совещание. Омега кивнул, не желая прерывать очарование момента. Он прикрыл глаза, стараясь задержать в памяти тепло мужского тела, аромат его кожи и шепот голоса, рассказывающего о далеких странах. Хотелось верить, что этот день останется в его сердце светлым воспоминанием, маяком надежды в серых буднях или же некой отрезвляющей пощечиной, когда взгляд вновь невольно посмотрит вслед уходящему… Юнги. Уже в машине на обратном пути Намджун был задумчив и молчалив. Он больше не рассказывал историй, не делился своими мыслями, а просто вел машину, погруженный в собственные размышления о будущих рабочих темах. Чимин, лишь раз проронивший: «Что будете обсуждать с господином Чоном?», замолчал, получив пресный ответ: «Это касается только нас. Не бери в голову». Омега чувствовал, как между ними нарастает невидимая стена. Он понимал, что мир Намджуна — это мир больших денег, серьезных решений и постоянной борьбы за власть. Мир, в котором ему, Чимину, возможно, не было места, но, вероятно, было место… рядом с Юнги. Чимин смотрел в окно, наблюдая, как мелькают за окном деревья и дома, но видел лишь отражение своих мыслей в стекле. Намджун и Юнги в его жизни, как коса на камень. Он вздохнул, чувствуя, как привычная тревога заползает под кожу. Намджун — надежный, добрый, нежный и заботливый. Он — якорь, удерживающий его в реальности, где все понятно и безопасно. Юнги же — шторм и буря эмоций. Рядом с ним всегда страшно, волнующе, но… притягательно — до безумия, противоречиво, до бешеных бабочек в животе и до замирания сердца. В голове всплывали обрывки их редких, но таких ярких диалогов и столкновений: едкие замечания, брошенные сквозь зубы, внезапные прикосновения, наполненные напряжением, взгляд, пронзающий насквозь, словно рентген. В этих вспышках грубости Чимин улавливал что-то еще. Что-то, что Юнги тщательно скрывал за маской безразличия. Пак понимал, что не может вечно балансировать между двумя этими мирами. Даже несмотря на то, что Мин осыпал его лишь колкостями, не намекая ни на что большее, Пак все равно продолжал думать о нем. Неизбежность выбора нависала над ним, определяя дальнейшую тропу жизни. Он думал о том, с кем останется его разум, а с кем останется его сердце. К сожалению, в случае Чимина, это не мог быть один человек. Мысли путались, как нитки в старом клубке. С Намджуном все было просто и понятно. Их начинающаяся связь была предсказуема, уютна, словно старый свитер в холодный вечер. Но эта предсказуемость душила. Ему не хватало искры, безумия, страсти — чего-то, что заставляло бы кровь кипеть. И именно эту искру, несомненно, вселял в его душу Юнги. Юнги, который, сжимая кулаки, тайно провожал Чимина взглядом каждый раз, когда тот уходил гулять с «другим» мужчиной.

Быть может… они оба — мазохисты?

***

— Куколка? Ли, до этого поглощенный разбором бумаг на столе Вана, вздрогнул от чужого шепота и замер с документами в руках. Он не заметил, как его бесконечный кошмар приблизился к нему слишком близко, настолько близко, что мгновенно выступил пот на спине, ладонях и вдоль линии роста волос на затылке. Хотелось раздробить зубы и смять бумаги, но хрупкая реальность диктовала осторожное обращение с документами. Прикрыв глаза, Ли сделал выдох, пытаясь скрыть свое волнение, в то время как Сун Хи, с насмешливым огоньком в глазах, слегка коснулся его шеи губами и оставил нежный поцелуй на верхних позвонках омеги, вызвав волну мурашек — отнюдь не приятных. — Брось бумаги. Поехали. — Куда? — Ли с трудом сглотнул, пытаясь сохранить видимость спокойствия. — Хочу отметить. — Отметить что? — выдохнул Ли со смешком, в котором отчетливо звучала нервозность, не ускользнувшая от чуткого внимания Сун Хи. Уголок губ мужчины дрогнул в едва заметной усмешке. Он повернул омегу к себе, притянул поближе и, выхватив бумаги из его рук, небрежно кинул их на стол. — Неужели ты забыл, какой сегодня день, м? — Сун Хи, обняв парня за талию, усмехнулся и заправил чужую светлую прядь за ухо. — Ну же, вспоминай. Так сильно ушел в работу? «Какой сегодня день? Боже… какой же день?» — лихорадочно пытаясь сообразить, Ли почувствовал, как легкая паника начинает подступать к горлу. Он забыл о какой-то важной дате, что было непростительно, особенно учитывая, кто о ней напомнил. Сун Хи не любил, когда его игнорировали или забывали о его усилиях. — Прости, я… я просто закрутился с этими отчетами, — пробормотал Ли, чувствуя, как щеки предательски начинают гореть. — Мне нужно посмотреть в календарь. Сейчас я… Дай мне секунду, мне только найти календарь… — он попытался отойти, действительно собираясь найти ежедневник, но смех мужчины остановил омегу, как и рука, лежащая на его талии, не давшая сбежать. — Прости. Я правда не помню. Мне… — Тш-ш-ш… — Сун Хи, казалось, наслаждался его замешательством. В его глазах плясали искры веселья, но омега знал, что за этой маской может скрываться что угодно. Альфа провел кончиками пальцев по его скуле, задерживая взгляд на губах. — Не извиняйся. Расслабься, — Сун Хи прижал сжавшегося от тревоги омегу поясницей к столу, приблизился к его губам и, зацепив зубами нижнюю, томно прикусил, заставив омегу дрогнуть от лёгкого укуса. — Не надо трястись, я не делаю тебе больно. Успокойся, — сверкнув самодовольной улыбкой, альфа медленно провел кончиком носа по скуле парня, прикрывшего глаза, и вдохнул его приятный аромат. — Сегодня мой день рождения. Удар сердца. — О таком событии может забыть кто угодно, даже мой отец, но не ты, радость моя. Руки Сун Хи крепче сомкнулись на талии Ли — он всегда питал слабость к его запаху. От фальшиво ласкового обращения сердце омеги забилось в бешеном темпе. Два слова «моя радость» означали только одно — сегодня он будет умирать в тысячный раз и собирать себя по кусочкам, поломанной куклой, наблюдая за тем, как солнце садится и как восходит, как жизнь проходит мимо него, пока он лежит на чужой постели и продолжает гнить… Гнить, несмотря на то что там, внутри, больше нечему разлагаться. — Прости, — прошептал Ли, стараясь не выдать дрожь в голосе, и отвёл взгляд в сторону, все ещё чувствуя на своей щеке чужое дыхание. — Заработался и потерялся в днях, — он отчаянно пытался удержать контроль, хотя знал, что его воля давно уже не принадлежит ему. — Отец с братом уехали в Фармхорс, поэтому сегодня дом в нашем полном распоряжении, — многозначительно произнес Сун Хи. От этих слов у омеги еще оглушительнее застучало в висках. — Мы будем только вдвоем, — томный шепот у самого уха, — одни. Приговор к ночи, полной липкого страха и бессилия, к утру, когда он будет лежать, словно выброшенная на берег рыба, не в силах пошевелиться. Альфа, заметив его внутренний надлом, лишь сильнее сжал объятия. Ему нравилось видеть, как Ли ломается. Это была его власть, его контроль, его болезненное наслаждение. Сун Хи получал извращенное удовольствие от того, что превратил яркого, жизнерадостного юношу в свою тень, что последует за ним даже в ад. — Собирайся, — Сун Хи запустил руку в волосы омеги и нежно пропустил пряди сквозь пальцы. — Расслабься, я же сказал. Сегодня я буду добр к тебе. Ли не верил ни единому слову. Молча кивнул и отвернулся. Каждый вдох давался с трудом, словно он пытался плыть против течения. Омега машинально вытащил телефон, лежащий в заднем кармане джинсов. В голове мелькнула отчаянная мысль: отправить короткое сообщение Джину, умоляя его вернуться в особняк, но Сун Хи, словно прочитав мысли, перехватил его руку и выдернул телефон из пальцев. — Зачем он тебе? Сегодня тебе не понадобится связь с внешним миром, — ухмыльнулся альфа, бросая гаджет на стол. — Сегодня есть только ты и я. Поехали, проветримся, — взяв омегу, задеревеневшего от страха, за руку, Сун Хи повел его к выходу из кабинета, не давая времени на возражения или лишние вопросы. Ли послушно последовал за ним, ноги шли сами собой, будто не были частью его тела, а сердце продолжало разрывать грудь. Он не знал, чего ожидать, но одно знал наверняка: с Сун Хи никогда не бывает скучно, и сегодняшний день обещал быть… незабываемым. Дверь кабинета захлопнулась. В комнате прозвучал звук уведомления. На экране оставленного телефона светилось сообщение: От кого: Джин [ Может… бросим все дела и погуляем где-нибудь сегодня? А, ласточка? ] Сокджин верил, что у его ласточки все еще есть крылья для того, чтобы летать с ним под одним небом.

Глупец.

***

— Мразь! Намджун, зашедший вместе с Чимином в гостиную особняка, так и замер на месте возле дивана, забыв о том, что хотел попросить Шина, испуганно стоявшего сейчас неподалеку и скрестившего ладони в молитвенном жесте, сделать ему и Чонгуку кофе. Взгляды всех троих были устремлены на верхние этажи, которые, казалось, вот-вот рухнут от диких криков, доносящихся из кабинета Чонгука. — Что происходит?.. — в недоумении спросил Намджун. — Ох-х, Намджун-а… Как бы не поубивали друг друга, — в ответ запричитал Шин. — Не знаю, что случилось… Не знаю. Заперлись час назад и ругаются. Так кричат, что стены дрожат. — Стоило ли спасать меня, если я все равно сдохну! Ненавижу, ублюдок! Ненавижу! Ты все это время скрывал! Посмел скрыть от меня то, что касалось моей семьи! Слышишь?! МОЕЙ семьи! — Успокойся! — Пусти! Не прикасайся! Не смей ко мне прикасаться! Отпусти меня! Послышался грохот, что-то упало и разбилось. Шин схватился за сердце. Намджун сорвался к лестнице, уже уловив причину ссоры, но стоило добежать до второго этажа, как ему преградили путь. — Не надо, они сами разберутся, — ладонь Юнги крепко сжалась на предплечье Намджуна. — Рано или поздно это должно было случиться. — Но не так! — зашипел Нам и вырвал руку из хватки. — Не наше дело, — Юнги пожал плечами. — Тэхену будет полезно увидеть своего покровителя во всей красе. Может, возьмётся за ум и сбежит из этого чертова дома. — Не совсем понимаю, на чьей ты стороне, друг, — Намджун сощурил глаза и приблизился в плотную к Мину. — Только не говори, что не хочешь поквитаться с той семейкой за всё. — Хочу. Но это не означает, что наши желания должны реализовываться чужими хрупкими руками, — холодный ответ, глаза в глаза. — Тэхен — не хрупкий, и далеко не тупой. Он справится. — Какая разница, какой он? — Юнги издал смешок. — Когда он станет трупом, его умственные способности будут похоронены вместе с ним. — Хочу, чтобы они сдохли! И ты вместе с ними! Ты не лучше этих тварей, ты такой же, как они. Вас отличает лишь то, что они не прячут свою грязь под маской благородства! В кабинете раздался звук жёсткой пощечины, а после — крик Чимина, на который альфы одновременно обернулись. — Господин, Шин, вам плохо?.. Намджун! Юнги! Шину плохо! — Все нормально, — морщась, отмахнулся пожилой омега, присаживаясь на диван. На грудь давило тяжелой плитой так сильно, что больно было вздохнуть. — Сердечко шальнуло. Сейчас пройдет. Чонгук, на чьей щеке красовался красный след от чужой ладони, крепко сжав запястья Тэхена, навис над ним горой, вынуждая омегу прижиматься лопатками к книжному стеллажу. Ким, ранее готовый во второй раз в своей жизни размозжить вазу о чужой череп, стоял не шелохнувшись и глубоко, шумно дышал. Боль от пощечины обожгла кожу мужчины, но удивительным образом ненадолго привела в чувства именно Тэхена, в мгновение проглотившего язык. Грудь учащенно вздымалась, глаза бегали по суровому лицу Чонгука. — Это первый и последний раз, когда я позволил тебе это, — намекая на пощечину, низким голосом, тяжело дыша, произнес Чон. — Говоришь, такой же, как они? — он недобро усмехнулся. — Будь на моем месте Сун Хи, ты бы сейчас валялся на полу со сломанной челюстью. — Какая разница: сейчас или потом? — прошипел Тэхен и, дернувшись, попытался вырвать запястья из хватки мужчины, но Чонгук только напряг скулы и грубее впечатал омегу в препятствие за его спиной, отчего несколько книг свалились на пол. Тэхен сжимал зубы и уводил взгляд от лица, так близко сейчас находившегося к нему. Продолжал держаться стойко, в отличие от стен, с хрустом идущих глубокими трещинами внутри него. — Отойди… Отойди, сказал! — бессмысленная попытка оттолкнуть альфу. — Отойди от меня! — Уймись! — в ответ рявкнул Чонгук и встряхнул Тэхена, продолжающего вырываться. — Повторяю, на приеме с тобой буду я. Ты не будешь один. Вместе зайдём, вместе выйдем! — Откуда такая уверенность, что я выйду? Что не буду растерзанным валяться в подвале, как Юбин? — злобно произнес Тэхен. Часом ранее Чон рассказал ему все, ничего не утаил. Чонгук замер. Имя Юбина прозвучало отрезвляюще и больно. В его глазах промелькнула тень, но она тут же исчезла, сменившись прежней решимостью. Он ослабил хватку, но не отпустил Тэхена полностью, все еще держа его запястья в своих руках. — Не сравнивай себя с ним, — глухо проговорил Чонгук. — Вы разные. — Разные? — Тэхен усмехнулся больше с горечью, чем с сарказмом. — Нет, Чонгук. Мы одинаковые! — в лицо выплевывает сквозь зубы, не скрывая ненависти. — Он хотел найти выход, как и я, — смотря альфе прямо в глаза. — И окно оказалось для него единственной дверью. Правда, какой бы жестокой она ни была, не испытывает чувств, не знает жалости. Она просто существует. Люди горят на ее костре, тонут в ее затхлом болоте, исчезают в ее черной глубине, но ей все равно. Потому что правда не живая, в отличие от людей. И все же люди стремятся к ней. Они ищут ее, готовы жертвовать комфортом, безопасностью, даже жизнью, лишь бы прикоснуться к ее холодному лицу. Порой хочется спрятаться от нее, зарыться в песок иллюзий, но это лишь временное облегчение. Рано или поздно правда настигнет, и тогда удар будет еще более болезненным. Настолько болезненным, что Тэхен прямо сейчас не справлялся. Правда обрушилась на него внезапно, как лавина, погребая под собой все его прежние представления о мире и о самом себе. Он думал, что знает правила игры, что понимает мотивы окружающих, что контролирует свою жизнь. Но Чонгук жестоко вырвал его из этого самообмана, обнажив уродливую реальность, в которой он оказался пешкой в чужой, грязной игре. Чонгук молчал, прожигая Тэхена взглядом. В его глазах читалась сложная смесь вины и злости. Не стоило омеге упоминать о Юбине, не стоило бить в одно из самых слабых мест мужчины. — Я даю тебе возможность увидеть мир таким, какой он есть, без розовых очков и прикрас, — наконец жестко произнес Чонгук, почти касаясь кончиком носа щеки омеги. — Даю возможность принять реальность и двигаться дальше, опираясь на твердую почву, а не на шаткие конструкции лжи. Можешь, конечно, и дальше продолжать жить в своем коконе и делать вид, что у тебя не отняли полноценное детство и дом, но… — Чонгук крепче и грубее сжал запястья омеги, но тот боли не почувствовал из-за адреналина, вызванного яростью, — прошлое всегда будет следовать за тобой по пятам. Оно уже наступает тебе на пятки, и рано или поздно, в попытке убежать, ты споткнешься, рухнешь и больше не встанешь. Твое прошлое раздавит тебя как насекомое, — безжалостно отчеканив последние слова, альфа отпустил руки омеги, на которых остались красные выразительные следы. — И я уже ничем не смогу тебе помочь. Никто не сможет. Тэхен, толкнув его в грудь, обошел и быстрым шагом подошёл к рабочему столу, на котором лежали старые газеты прошлых лет. Он небрежно схватил одну из них, смяв в руках, и широким шагом вновь подошёл к Чонгуку почти вплотную. Тот не шелохнулся. Стоял несдвигаемой скалой, готовясь к новой волне истерики. — Где гарантия, что они заплатят за это? — омега трясет газетой перед его лицом, яростно ее сжимая. — Где гарантия, что они будут страдать так же, как он? Чонгук взглянул на черно-белую фотографию Дон Хёна с припиской «Пропал без вести», а после перевел внимание на омегу, у которого вены на шее вздувались от натяжения связок, жаждущих порваться. Кровь снова приливала к лицу. — Где его тело, Чонгук? Где его закопали? Почему ты молчишь, а? — Я не знаю. — Где его тело?! — Я не знаю! Черт! — Чонгук выхватывает газету из чужих рук и рвет ее на лоскуты, яростно бросая под ноги. — Сейчас мне известно не больше тебя! — нервно зачесывает волосы назад, наблюдая за тем, как Ким отходит назад и начинает наворачивать круги по кабинету. — Тебе надо успокоиться. Нам обоим. — Нет! Я не хочу успокаиваться! Голос омеги пропитан ядом и яростью, бархатный тембр упал до самых низких нот. Он подходит к стулу и, сжимая спинку до побелевших костяшек, кричит на все помещение до хрипоты, от чего у мужчины невольно волоски на руках встают дыбом. Чонгук не знал, что реакция будет именно такой. Он… не знал. — Тюрьма — это слишком просто для них! Слишком просто! — Тэхен опрокидывает стул на пол одним взмахом, с бешеным рыком сметает со стола бумаги, ручки, ноутбук. — Я хочу стереть их с лица земли так же, как они стерли отца! Почему?! — удар по столу. — Почему они решают, кому жить, а кому умирать?! Почему?! Они все забрали! Все забрали у меня! У Тэхена в груди клокотала ярость, смешанная с отчаянием. Он чувствовал себя выпотрошенным, как старая кукла, потерявшая все свое содержимое. Что теперь? Как жить дальше, зная то, что он знает? Чонгук замер, наблюдая за разбушевавшейся стихией. Ярость Тэхена была осязаема, она витала в воздухе, пропитала каждый уголок кабинета. Он понимал его боль, его страх, его жажду справедливости. Но вместе с тем видел и ту пропасть, в которую тот стремительно падал, в которую Чон сам… его подтолкнул. — Остановись, — тихо произнес Чонгук, стараясь не спугнуть. Но омега его не слышал, продолжая крушить все вокруг, выплескивая свою боль в виде разрушений: падающие книги, графин с водой, горшки с цветами, растерзанные документы и газеты, разбившийся принтер — все летело в бездну, как и Тэхен. Глаза горели нездоровым огнем, на щеках играл болезненный румянец. Чонгук видел, как Тэхен теряет контроль, как его поглощает ненависть — зовёт в свои объятия. — Тэ… Он не успевает договорить, как Тэхен подлетает к нему и с криком: «Пусть сдохнут!» — ударяет кулаком его в грудь. — Пусть сгниют в земле! — удары сыпались снова и снова. Омега бил со всей силы, а Чонгук просто стоял и слегка морщился, придерживая его за предплечья. Чон чувствовал, как каждый удар отдает тупой болью в ребрах, но боль Тэхена была куда сильнее. Он не сопротивлялся, позволяя ему выплеснуть весь гнев, зная, что это единственный способ для омеги хоть немного облегчить дикий вой души. — У тебя такое же черное сердце, как у них! Ты виноват в смерти Юбина! Ты подтолкнул его к этому так же, как толкаешь сейчас меня! Вы все — чудовища! — силы Тэхена иссякали, он задыхался от ярости и боли. Мысли путались: омега жаждал истребить всю семью Вана и в тоже время ненавидел Чонгука за то, что он буквально хочет бросить его в самый эпицентр бойни, где прольется кровь одной из сторон. Ненавидел за то, что скрывал от него правду и вместе с тем за то, что вот так просто, без жалости, ее открыл. Ноги начали подкашиваться, и он, сползая вниз, захлебываясь слезами, заикаясь, давясь слюной, осел на пол, продолжив избивать ослабевшей ладонью уже пол. — Уйди… Прошу, просто уйди! В воздухе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и звонкими всхлипами Тэхена, что, съежившись в комок, сидел на полу, роняя слезы. С подбородка свисала ниточка влаги. Разбитые остатки вещей вокруг него отражали бурю, бушующую в его душе. Обломки былого порядка, осколки надежд, разорванные клочки правды — все это окружало его, словно насмехаясь над попытками обрести покой. Он внутри себя остался один на один со своей болью, и она была невыносима. — Уйди! Оставь меня одного! Я хочу побыть один! Уйди! — истерика, повторный крик. Чон, сжав кулаки, не произнеся ни слова, отвернулся и направился к выходу. Он чувствовал, как на него смотрят исподлобья сквозь поволоку ярости, но не мог заставить себя обернуться. Когда-то и он сидел так же на полу и, согнувшись в три погибели, рыдая, рвал на себе волосы, даже не пытаясь собрать себя воедино. Именно в тот день, под гул полицейских машин возле особняка, под мигающий синий свет, под дикие хриплые крики Юнги, не позволяющего забрать тело Юбина, Чонгук мысленно пустил пулю в голову прежнему себе. Оказавшись в коридоре, он прислонился спиной к стене, пытаясь унять дрожь в руках. «Ты виноват в смерти Юбина! Ты подтолкнул его к этому так же, как толкаешь сейчас меня!»... Грудь сжалась в тугой комок боли. Он помнил каждый звук, каждое слово, каждое ощущение того ужасного дня. Воспоминания острыми осколками впивались в сознание, не давая забыть, не давая простить себе то, на что на самом деле он уже не мог повлиять. Юбин. Имя, словно заклинание, пробуждало в нем вину и отчаяние. Он действительно чувствовал себя виноватым: виноватым в том, что не смог уберечь, не смог помочь, не смог предотвратить трагедию. Чон с глухим стоном откинул голову назад, уставившись в потолок. Пустота. Лишь белая, безжизненная поверхность, отражающая его собственную внутреннюю пустоту. Он пытался найти оправдание своим действиям, пытался убедить себя, что поступает правильно, но правда жгла изнутри. На самом деле он боялся. Очень боялся потерять Тэхена, боялся увидеть в его глазах такое же отчаяние, какое видел в глазах Юбина. Боялся потерять второго человека, которого спустя время смог полюбить, несмотря на собственное бездыханное сердце, когда-то превратившееся в камень. «Мы — одинаковые! Он хотел найти выход, как и я. И окно оказалось для него единственной дверью»... Чонгук опустил взгляд на свои дрожащие руки. Безжалостные руки, которые когда-то вложили призрачный нож в ладони Юбина. В кабинете прозвучал грохот — что-то вновь разлетелось на части. Быть может, последняя светлая частичка Тэхена?.. Ведь омега не требовал справедливости в лице закона, он требовал крови — это Чон понял отчетливо.

Смерть за смерть.

Знал бы Ли, в какой ситуации он оказался, чье сердце будет биться ровно до того момента, пока не перестанет биться сердце Сун Хи. Метка — страшная вещь. Проклятие, которым одарило его чудовище. Пожизненное рабство. «Теперь мы вместе до самого конца, куколка. В твоих же интересах, чтобы я дышал», — зловещим шепотом прозвучали тогда слова, отравившие всё его существование. Разве его, хрупкого парнишку, кто-нибудь пожалеет в этой войне? Хоть кто-нибудь?.. Вряд ли. Умрет Сун Хи — умрет и Ли.

Судьба поистине бывает жестока. Особенно к тем, кто заслуживает счастья.