Точка возврата

— Бабуся, прекратите истерить! — Какая я тебе бабуся?! Припердыш ты невоспитанный! — посреди двора, с покрасневшими от гнева щеками, Рин дубасит метлой опешившего амбала, прикрывающегося руками от бойких налетов омеги. — Ничего не позволю здесь строить! Гадить будете у себя на горшке, а не на этой земле! Чтоб вас черти подрали всех, сатанюги несчастные! — Бабуля, заканчивай! По-хорошему тебя прошу! — орет телохранитель, готовый лопнуть от раздражения и злости. Вредить омеге хозяин запретил, но как быть, когда из тебя пытаются сделать котлету? Вероятно, уже даже поджаренную, сочненькую, со стекающим жирком, ведь солнце печет сегодня нещадно. — Ну все! — альфа, перехватив метлу, делает рывок в попытке вырвать ее из пожилых рук, но его вспотевшие ладони соскальзывают, и мужчине вновь прилетает по макушке. — Иуда! — удар. — Свинья! Чуть ранее Рин, убирающийся в загоне Ромула, услышал звук подъехавшей к воротам машины и подумал, что это Тэхен с Чонгуком решили сделать ему сюрприз, приехав в гости без предупреждения — других гостей быть не может, если только мерзкие соседи, сующие свои любопытные носы в щели забора, чтобы посмотреть, что происходит на территории, кажущейся им слишком тихой и безжизненной. Если бы это был Тэхен, жеребец, пожевывающий сено рядом с омегой, наводящим порядок, тут же сорвался бы во двор, встречая своего хозяина и нового друга в лице Чона, узнав уже знакомый звук машины, но животное не проявляло особого интереса к прибывшим, лишь подергивало ухом, прислушиваясь к тому, как двери автомобиля захлопнулись, а по земле зашагали в сторону дома неизвестные люди. Рин, с кряхтением разогнувшись, прислонил грабли к стене и вышел из загона, с прищуром рассматривая три высокие фигуры, зашедшие на территорию, как к себе домой, и направляющиеся в сторону заброшенного особняка: один мужчина был солиден, но уже не молод, одет с иголочки в темно-серый дорогой костюм, с гордой осанкой и высокомерным, отталкивающим взглядом, словно испытывал неприязнь к месту, в котором находился. Он вытащил из кармана пиджака платок и прижал его к лицу, скривившись от запаха фермы, порхающего в воздухе. Рядом с ним лениво шел статный молодой парень, смотрящий в свой телефон, в светло-коричневой рубашке с коротким рукавом, в белых шортах, сланцах и с пластиковым стаканом холодного коктейля в руке. Впереди них вышагивал широкоплечий альфа в черном костюме, с наушником в ухе, с коротко стриженными, почти бритыми волосами и суровым выражением лица, в котором читалось настороженное спокойствие. Кому: Ласточка [Может… бросим все дела и погуляем где-нибудь сегодня? А, ласточка?] Перепроверив сообщение, Джин огорченно вздохнул — все еще не прочитано. — Хватит копаться в телефоне, — недовольно пробасил Ван сыну, вытерев платком пот, стекающий по виску. — Отвлекись на дела поважнее. Осмотрись. Думаю, этот участок идеально подойдет для твоего проекта. — Даже если подойдет, нужно будет уладить вопрос с Сун Хи. Я говорил, у нас сложные отношения. Землю может не отдать из вредности. Кстати, кто это? — спросил Джин, заметив пожилого омегу неподалеку, рядом со стойлом. — Этот участок… жилой? — Омега приглядывает за территорией. Что-то вроде сторожа, не волнуйся из-за этого, — хмыкнул Ван и подбадривающе хлопнул Джина по плечу. — Идем. Сразу предлагаю тебе вон то старое здание отдать под снос, и тогда площадь участка для твоих опытов станет больше. Что думаешь? — указал старший на особняк, внешний вид которого никак не походил на ветхое жилище, скорее на неухоженное, но все еще красивое. — Главное, чтобы почва была подходящая, — отмахнулся словесно Джин, не желая бежать впереди паровоза. — Особняк — это последнее, над чем я буду думать. Рин, срывая на бегу рабочие резиновые перчатки, недоуменно поспешил вслед за гостями, крикнув в спину удаляющимся фигурам: «Господа! Вы кто такие?» Он не мог понять, что привело этих людей, даже не удостоивших его приветствием, к заброшенному дому. Что они вообще здесь забыли? Взволнованный Рин попытался приблизиться к незнакомцам, но телохранитель незамедлительно вырос стеной между омегой и двумя альфами, словно хрупкие старческие руки могли представлять хоть какую-то угрозу для его хозяев. Омега никогда не забудет эту брезгливую неприязнь во взгляде Вана, который с равнодушной ухмылкой объявил, что эта земля скоро станет полигоном для экспериментов, особняк будет снесен, а Рину надлежит в кратчайшие сроки собрать свои вещи и покинуть территорию. За гостевой домик — единственную недвижимость, принадлежащую омеге на территории ранчо, Ван великодушно предложил выплатить приличную сумму и некую компенсацию за неудобства, добавив, что жить здесь всё равно уже не получится, а так у старика появится возможность найти новое пристанище и не остаться с пустыми карманами. Рин, услышав слова Вана, застыл, в груди сформировался холодный ком испуга, лавиной хлынувший к ногам, отчего земля под подошвой галош перестала ощущаться. Экспериментальная местность? Снести особняк? Куда же ему идти в его-то годы? Эта земля — все, что у него осталось, все, что осталось от сына. Даже гостевой домик, с момента, как семья Ким потеряла права на ранчо, был больше, чем просто крыша над головой. Это была память, тихая гавань, где еще звучал смех сына и рос Тэхен. Как можно просто взять и все это уничтожить? — Но… но здесь же… мой дом… Его дом, — пролепетал Рин, указывая дрожащей рукой на Ромула, что стоял возле конюшни, отгоняя хвостом мух. В дрогнувшем голосе звучала мольба, которая совсем не тронула Вана. Тот лишь надменно искривил губы, одним этим жестом давая понять, что разговор окончен. — Сынок… — Рин, в попытке найти поддержку, вцепился взглядом в молодого альфу, надеясь отыскать в его глазах хоть искру сочувствия. — Как же так? Как же вы… можете? А Джин, с немой озадаченностью, переводил взгляд с Вана на Рина, пытаясь понять, что происходит. Он нервно сжимал стакан с коктейлем и чувствовал себя последней сволочью, выгоняющей пожилого человека на улицу. Он ожидал увидеть заброшенную, не представляющую ни для кого интереса землю, а не живого человека, привязанного к ней всей душой. Именно на таких условиях он согласился поехать в Фармхорс и позволить своему отцу ему помочь в реализации рабочих планов. Ван сказал в начале их приезда, что омега — всего лишь сторож, и проблем не будет, но эти глаза, смотрящие сейчас на Джина с открытой растерянностью и немым криком о помощи, выбивали почву из-под его ног. — Я просил пустой участок, — Джин с осуждением взглянул на Вана, повернувшись всем телом к нему и заслонив спиной омегу, чьи губы уже дрожали. — А здесь живут люди. — Это не люди, — Ван едко хмыкнул, с показательным цинизмом осмотрев Рина с ног до головы, и произнес то, что раскатом грома отозвалось в груди Сокджина. — Это скот. Джин в омерзении поморщился. Отец никогда не отличался тактичностью, но сейчас он перешел все границы. — Да как ты сме… — в ответ на низость отца сквозь зубы начал шипеть Сокджин, но злобный, возмущенный вскрик Рина его перебил. — Скот?! Я скот?! — не выдержав оскорбления, старик оттолкнул молодого альфу в сторону и кинулся на Вана с кулаками, но телохранитель вовремя его перехватил, от чего Ван лишь сдержанно посмеялся. — Вот ты! — Рин, вырываясь из крепкого захвата, ткнул пальцем в обеспокоенного ситуацией Джина. — Ты еще молод, у тебя вся жизнь впереди! Зачем тебе чужое горе? Неужели тебе самому не противно откупаться от старика, чтобы потом потешаться над его несчастьем? И что ты будешь делать со своей землей, а? Развлекаться, как богатые бездельники привыкли? Строить свои карьерные замки на костях? Подумай, что после тебя останется! Только пепел и проклятия! Может быть, для вас эта земля — какой-то золотой слиток, но для меня она — жизнь! Целая жизнь! Ван недовольно поморщился, отворачиваясь от разошедшегося омеги. Он думал, что все с этой семейкой давно уже улажено и они поняли свое место. Но, похоже, поняли они не до конца, раз смеют открывать свой рот. Прежде чем Ван успел ответить, в попытке прижать омегу словесной плитой к земле, Джин вдруг шагнул вперед, отстраняя телохранителя. — Приношу свои извинения за меня и отца. За то, что вас побеспокоили, — тихо проговорил он, касаясь плеча Рина и глядя в его бегающие глаза. — Я не знал, что здесь живут люди. Я действительно думал, что участок пустой. Если бы я знал… — он замялся, не находя нужных слов. — Простите еще раз. Джин повернулся к своему отцу, и в его взгляде не осталось ни следа прежней растерянности. — Эта земля мне не подходит. Она мне не нужна. — Ты понимаешь, что говоришь? — рявкнул Ван, опешив от твердости слов своего сына. — Это твое будущее! Твоя карьера! Просто отказываешься от всего этого? — в ответ на молчание он потер переносицу и шумно, протяжно выдохнул, снижая напряжение в голосе. — Участок принадлежит нашей семье, и мы в праве делать с ним все, что захотим. Жить здесь никто из нас не будет, как и заниматься ремонтными работами. Единственная здесь ценность — это земля. Хорошая земля, — сделал особенный акцент. — Не будь глупцом, сын. Лучше места ты не найдешь. Джин усмехнулся и выдохнул, поднимая голову к небу, поражаясь бессовестности отца. — Принадлежит нашей семье, говоришь? — он, убрав руки в карманы шорт, с прищуром подошел вплотную к отцу и, склонившись к его уху, прошептал, пытаясь отследить — дернется ли хоть один мускул на лице старшего от его дальнейшего вопроса, собьется ли ровное дыхание. — Тогда почему этот человек так яро защищает эту землю, раз она не его? Почему он говорит, что она — его жизнь? Не потому ли, что ты отнял когда-то ее у него, как проделывал это ранее с другими, а? Отец? Есть ли границы у твоей алчности? — У всего есть границы, — уверенный и непоколебимый ответ. — Как и у твоего тона, который мне не нравится, сын. У омеги старческий маразм, не нужно принимать его слова за чистую монету. От этой ухмылки Джину блевать захотелось. Безумно стыдно за отца перед омегой. Стыдно настолько, что хочется провалиться под землю. Сокджин понимает: этот жадный, прогнивший человек прямо сейчас пытается втянуть его в свою черную историю, пытается сделать его частью чего-то страшного, отчего никогда не удастся отмыть свою совесть. — Повторяю, — Джин напряг скулы и прошипел в лицо: — Мне не нужна эта земля. Ты и мой любимый братец можете делать с ней что хотите. Вы давно потеряли стыд и совесть, и сегодня я в этом убедился окончательно. Меня к своим грязным делам не приплетайте. На этом закончим. У Вана дернулся глаз. Он склонил голову к плечу, чуть подумал над словами младшего и тихо рассмеялся ему в лицо, намекая своим смехом на недалекость ума своего сына. — Хорошо, — Ван расправил плечи и гордо поднял подбородок. — Раз ни тебе, ни Сун Хи эта земля не нужна, тогда она будет продана. Одна организация ищет место для постройки крематория. Они предлагали мне сотрудничество, и я его приму. Пора уже нашей семье выжать из этой земли хоть каплю пользы. «Крематорий?» — ужаснулся Рин. В голове гулко отдавалось слово «крематорий», раз за разом прокручиваясь на повторе. Неужели все так и закончится? Неужели пепел чужих жизней развеется над его домом, над памятью о сыне? Ком в горле не давал говорить, слезы потекли по морщинистому лицу. — Делай… что… хочешь, — по слогам выплюнул Джин и, развернувшись, решительным шагом направился к машине, оставив Вана и телохранителя стоять посреди двора. — Земля будет продана, — громко пробасил Ван, привлекая к себе внимание вздрогнувшего Рина. — Для вас ничего не меняется. Советую поскорее освободить участок. Жить здесь не сможете при любых условиях. И… да, — он поправил галстук, — мое ранее предложение о компенсации и выкупе гостевого дома все еще в силе. Даю вам два дня, чтобы подумать, — он вытащил визитку из портмоне и протянул ее омеге. — Если звонка не поступит, буду считать это за ваш отказ. Рин медленно опустил взгляд на карточку в чужих пальцах и, сжав одну руку в кулак, оттолкнул протянутую руку мужчины, захлебываясь воздухом от его наглости. Омеге не нужны эти грязные деньги. Что он будет делать с ними, если у него отнимут дом? Если на месте его тихой гавани построят печь для сжигания мертвых? Он выпрямился и, набравшись смелости, посмотрел прямо в глаза альфе. — Не будет здесь никакого крематория, — твердо произнес он, указывая пальцем на ворота. — Пошли вон. Ван, приподняв бровь, зыркнул на омегу и, подойдя ближе, тихо прошептал: — Не стоит кусать руку, что протягивает хлеб, — пренебрежительным жестом бросил визитку к ногам Рина и, брезгливо отряхнув несуществующую пыль с пиджака, направился к машине, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень недовольства. — Ирод! — Рин, задыхаясь от гнева, бессилия и унижения, подобрал с земли камень и, не целясь, запустил его в направлении Вана. — Будь ты проклят, недоносок! Думаешь, на тебя управы нет?! Камень просвистел в воздухе и угодил прямо между лопаток высокомерному альфе. Ван, опешив от такой внезапной агрессии, рявкнул телохранителю: «Уйми его! За что я плачу тебе?!» Телохранитель ринулся к Рину, но тот, поддавшись внезапному порыву, схватил метлу с земли и с громкими проклятиями вновь бросился вдогонку за Ваном. — Я тебе башку проломлю, подонок! Пусть меня посадят, но тебе, твари, я ничего не позволю делать на этой земле! Это земля моего сына, скотина! Земля Дон-Хёна, слышишь?! Ким Дон-Хёна! От прозвучавшего имени Ван замедлил шаг, а после вовсе встал как вкопанный.

«… Ким Дон-Хёна!»…

Ресницы моргнули — перед глазами лужа крови, смешанной с грязью, в руке пистолет и взгляд… стеклянный, мертвый взгляд лучшего друга, со стекающей слезой с уголка глаза. Внутри что-то отдаленно кольнуло, но это не было укором совести, скорее чем-то, что Ван назвал бы тоской по человеку, который когда-то был важной частью его жизни. А быть может, все дело в неудачной сделке, вложении, как выразился бы бизнесмен — Ван осмелился положить на алтарь своего успеха чужое сердце, чтобы получить участок, оказавшийся в итоге… никому не нужным — ни его детям, ни ему самому. Он снова моргнул и услышал призрачный выстрел, чаще всего приходящий к нему только во снах, как некое эхо из прошлого, уже много лет пытающееся его догнать. В голове пульсировало имя, словно вызов из могилы. Дон-Хен. Дон-Хен. Дон-Хен. Образ друга, каким он был когда-то, честным и всегда готовым помочь, всплыл в памяти, контрастируя с тем кошмаром, которым закончилась их дружба. Секундная боль вновь пронзила грудь.

ПРЕДАТЕЛЬ.

ПРЕДАТЕЛЬ.

ПРЕДАТЕЛЬ.

Ван отмахнулся от мыслей о случившемся в прошлом. Кровь друга давно засохла на его руках, и она не отмоется. Так какой смысл пытаться ее оттереть и уж тем более оправдать? Что сделано, то сделано. Кончено. Рин был готов сражаться за каждый клочок этой земли, за каждую щепку в своем гостевом домике. Он не знал, что убийца его сына прямо сейчас стоял в нескольких метрах от него и… бесстыдно, не испытывая никакого чувства вины, улыбался. Улыбался своему успеху, достатку, процветанию, построенным на костях достойных, но обманутых людей. Ван усмехнулся воплям омеги за спиной, покачал головой и, бросив через плечо телохранителю: «Быстрее заканчивай с ним и поехали. Только не покалечь его», скрылся за воротами, оставив своего человека разбираться с обезумевшим от отчаяния стариком. — Иуда! — удар. — Свинья! Метла хлестала по спине, по рукам, по лицу. От нее почему-то сильно пахло навозом и альфе даже думать не хотелось, почему. Наконец, вырвав метлу из рук омеги, мужчина, позабыв об уважении к пожилому возрасту, настолько сильно отшвырнул Рина от себя, что тот упал на землю, неудачно приземлившись на левое запястье. — Прекратите! Вы же себе только хуже делаете! Хватит уже! — прорычал альфа, возвышаясь над стариком, прижимающим ноющую руку к груди. — Как вы не понимаете? Вы уже проиграли! Вы не боец, остановитесь уже! — и, снизив громкость голоса, чуть помедлив, сквозь усталый, тяжелый выдох закончил: — Примите его предложение. Здесь вас больше ничего не ждет. Слова мужчины звучали горьким приговором. Рин и сам понимал, что силы не равны. Но как смириться с этим? Как похоронить под слоем бетона последние воспоминания о сыне? — Подумайте, — тихо сказал альфа, облизав пересохшие от жары губы. — Никто вам, кроме вас самих, не поможет. А так хоть деньги получите, будет на что жить, — и ушел, отряхиваясь от пыли. Когда машина сорвалась с места, Рин, все еще сидя на земле, сгреб в ладонь пыль родного участка и, низко склонив голову, зарыдал в голос, мысленно проклиная всю семью Вана. Ромул подошел к плачущему старику и толкнул его носом в плечо, пытаясь подбодрить. А Рин плакал, бил себя по груди и не знал, от чего больше болит его душа: от утраты дома, от непонимания, куда теперь пристроить Ромула, или от того, что мир несправедливо жесток к простым людям, теряющим шанс на лучшую жизнь из-за тех, кто ее не заслуживает. — Как я его говном по роже, а? — внезапно, сквозь слезы, издал смешок Рин, говоря об амбале, когда Ромул дыханием пощекотал его шею. — Будь моя воля, я бы и ту высокомерную паскуду метлой отдубасил. Ромул подогнул колени и лег рядом с омегой на землю, подставив морду под руку, выпрашивая ласку. — Что же нам с тобой делать, дружок? — прошептал Рин и начал поглаживать нос жеребца.

«Никто вам, кроме вас самих, не поможет»…

Вспомнив слова телохранителя, Рин решительно кивнул сам себе и, шмыгнув носом, плюнул на всё и потянулся за кнопочным телефоном, лежащим в кармане. Мир не без добрых людей. Судорожно нажав на кнопку вызова, приложил телефон к уху и, поморщившись от резкой боли в травмированном запястье, вновь шмыгнул. Гудки пошли. Через несколько секунд на том конце прозвучал безумно уставший голос, словно из него высосали все жизненные силы. — Слушаю. Рин рвано вздохнул: — Алло… Чонгук-и?

***

Тэхен, оставшийся один в кабинете, продолжал крушить все, что попадалось под руку, не зная, куда себя деть, куда спрятаться от лихорадочных мыслей, что скакали вверх-вниз, перебивали друг друга, не давая сосредоточиться ни на одной. Вышедшее из-под контроля тело жаждало выпрыгнуть из собственной кожи. Разум — в тумане, в хаосе, в бреду. Вопросы без ответов, обвинения без адресата, мольбы без надежд. Казалось, что мир рушится прямо на него. Он ползал на коленях и сквозь всхлипы подбирал с пола дрожащими пальцами рваные куски газет, маниакально пытаясь отыскать цельную фотографию отца. А когда нашел, лег на пол, закрыл глаза, сжавшись в комок, и с дрожащим подбородком прижал снимок к груди, как если бы отец, живой и теплый, убаюкивал его в своих объятиях. Только холодный пол, клочок бумаги в руках и он — изодранная книга, чьи страницы пустили по ветру. И пока внутри кабинета творился хаос, за его пределами в душе Чонгука разворачивался Армагеддон. Всё ещё находясь возле двери, он, вышагивая из стороны в сторону, внимательно слушал сбивчивый, захлебывающийся в панике голос Рина из динамика, и чем глубже омега уходил в подробности рассказа, тем темнее становился взгляд альфы. — Я понял вас. Сегодня за вами приедут мои люди. Собирайте вещи. — А Ромул?.. Сынок, Ромул же как? — Я сказал, собирайте вещи, — сурово, по слогам отчеканил Чон и сбросил звонок. Сейчас не время для пустых вздохов и бессильных причитаний. Действия всегда эффективнее слов. И пока у Чонгука есть благоприятная возможность помочь, он заткнет свою эмпатию куда подальше и будет действовать наверняка, без сантиментов. — Проклятье! — он взъерошил свои волосы. Сжав корпус телефона в руке до выпирающих вен, он прикрыл глаза и поднял лицо к потолку, стараясь глубоким дыханием остудить гнев, разливающийся по телу. Каждый новый день, хуже предыдущего. Жизнь не даёт послабления. Все идёт наперекосяк! Собравшись с мыслями, Чон на ватных ногах подошел к стеклянному ограждению этажа. Он очень устал от последних событий. Усталость была такой, что всего на мгновение захотелось сброситься с этого этажа. — Юнги, Чимин! Собирайтесь! — рявкнул он на весь дом, от чего те двое, суетящиеся возле Шина, все еще лежащего на диване и держащегося за сердце, одновременно вздрогнули и подняли взгляд наверх. — Вы едете в Фармхорс! Прямо сейчас! Намджун, наш разговор переносится на завтра. Тэхен! — Чон отстранился от ограждения, резко распахнул дверь кабинета, из-за чего та ударилась ручкой о стену и, не обращая внимания на помятую фигуру омеги, лежащего на полу, стоя в проеме двери, прорычал: — Через пять минут жду тебя внизу. Сопли потом размажешь. Ты нужен своей семье. Не дожидаясь ответа, альфа развернулся и спешным твердым шагом направился вниз по лестнице, на ходу набирая номер Хосока. Несчастья не заканчивались.

***

Ресторан дышал прохладой морской свежести, смешанной с ароматами жареного мяса и свежих трав. Солнце золотило поверхность воды, отбрасывая на белые скатерти причудливые блики. Легкий ветерок играл в парусиновых навесах над террасой, создавая иллюзию плавания на яхте под парусами. Звуки живой музыки — мягкий саксофон и приглушенная гитара — заполняли пространство, не заглушая, а скорее подчеркивая естественные звуки природы: плеск волн о причал, крики чаек, доносящиеся издалека, и тихий шепот разговоров, перемежающийся звоном бокалов. Официанты, одетые в безупречно чистую форму, двигались плавно и бесшумно, предлагая гостям изысканные блюда, приготовленные из свежайших местных продуктов. На столах красовались букеты полевых цветов, добавляя в атмосферу нотку романтики и непринужденности. В воздухе витала атмосфера умиротворения и гедонизма. Здесь можно было забыть о повседневных заботах и просто наслаждаться моментом: вкусом превосходной еды, видом на море и ощущением безграничной свободы. Но последний пункт к Ли не относился. Его взгляд, прикованный к чайкам, парящим над водой, выдавал внутреннее напряжение, которое контрастировало с общей атмосферой расслабленности. Внешне он казался спокойным и собранным, но за этой маской скрывался страх приближения вечера, который совсем скоро накроет его своей темнотой. Он машинально теребил пальцами край скатерти, словно перебирая четки в безмолвной молитве, прося о спасении своей души и возможности отсрочить наступление ночи. — Когда-то я мечтал жить во-о-он на той вилле, — пригубив вино, Сун Хи кивнул на белоснежное здание, обрамленное зеленью со всех сторон, одиноко расположившееся на возвышенности рядом со спуском к пляжу. — Оттуда открывается прекрасный вид на море. Пейзаж, словно написанный кистью самого бога, и самое главное — рядом ни единой души, никаких соседей. Уверен, там внутри очень светло, — он мечтательно улыбнулся, прищурившись от ярких бликов, пляшущих на стеклах особняка. — Не знаю, почему отцу нравится темный интерьер. У нас дома чересчур сумрачно. По мне, чем больше света, тем легче дышать. А у нас дома дышать слишком тяжело, согласен? Ли не ответил, его взгляд по-прежнему блуждал по воде и небу. Он лишь слегка кивнул, давая понять, что услышал слова Сун Хи, но не собирается вступать в разговор. Вино, которое он машинально подносил к губам, казалось безвкусным, как вода. Он не чувствовал ни запаха моря, ни аромата жареного мяса, ни даже легкого прикосновения ветерка к коже. Вся его концентрация была направлена внутрь себя, на нарастающее чувство тревоги, затягивающее его, подобно зыбучим пескам. Сун Хи, не обратив внимания на его отрешенный вид, продолжал говорить о чем-то своем. Его слова звучали как далекий гул, не достигая сознания Ли. Омега видел лишь губы, двигающиеся в такт словам, но смысл их ускользал, растворяясь в общем шуме ресторана. Внезапно альфа замолчал и пристально посмотрел на Ли. В его глазах читалось нетерпение и легкое раздражение. — Ты меня вообще слушаешь? — его ранее размеренный тон стал жестким и требовательным. Ли вздрогнул и с трудом сфокусировал взгляд на лице Сун Хи. Омега попытался улыбнуться, но получилось лишь жалкое подобие улыбки, больше похожее на гримасу. — Прости, я немного задумался, — пробормотал омега, чувствуя, как краска волнения заливает его щеки. Он знал, что должен быть внимательным, должен показать, что заинтересован в разговоре. От этого зависело слишком многое — например, то, насколько «добрым» будет с ним сегодня Сун Хи в постели. Но его мысли упорно возвращались к надвигающейся ночи, к тем последствиям, которые она за собой повлечет. Альфа в ответ нахмурился, но решил не создавать конфликта из-за отстраненности своего собеседника и повторил ранее сказанное: — Говорю, эта вилла сдается в аренду. Отец написал, что они возвращаются обратно, а значит, нам с тобой не удастся провести время вдвоем у нас дома так, как я себе это представлял. Сун Хи перехватил руку Ли, которой тот перебирал ткань скатерти, оставил легкий поцелуй на тыльной стороне его ладони и, не отпуская ее, загадочно, довольно улыбнулся из-под бровей: — Поэтому сегодня эта вилла в нашем полном распоряжении. Никого вокруг… — стелящимся, бархатным шепотом. — Только я и ты. Разве это не прекрасно? Ли похолодел и стало тяжело дышать. Он попытался аккуратно вырвать свою руку из чужой хватки, но альфа держал крепко, словно клещами. Вилла… наедине… эти слова эхом отдавались в его голове, рисуя картины, от которых кровь стыла в жилах. Он знал, что Сун Хи имел в виду под «полным распоряжением». — Хочешь сегодня оставить на мне новые шрамы? — прошептал Ли, пытаясь придать своему голосу как можно больше безразличия, будто его совсем не заботят причуды чужой похоти и он к ним давно привык. Вопрос походил на смелый вызов, мол: «Делай что хочешь — мне плевать», но альфа лишь усмехнулся, прекрасно зная, что Ли притворяется. Этот спектакль повторялся из раза в раз перед каждой их ночью вместе. Сун Хи это забавляло. Ему нравилось наблюдать, как омега, прячась за маской бесстрашия, извивается, то ли пытаясь избежать неминуемого, то ли убеждая себя, что ему больше не больно и не страшно. Это разжигало в альфе хищный азарт, делая грядущее наслаждение еще более сладостным. — Не выдумывай, — дернув уголком губ, ответил Сун Хи, не отпуская руку омеги. — Ничего подобного сегодня с тобой не случится, — он наклонился к его ладони и вновь припал губами к коже, следом ласково проведя по ней большим пальцем. — У меня есть и другие методы получения удовольствия. В его глазах сверкнуло нечто непредсказуемое, и Ли туго сглотнул слюну, сухим колючим чертополохом застрявшую в горле. Альфа был садистом, получавшим удовольствие от чужой боли и унижения. Шрамы от укусов на теле омеги были тому живым доказательством. — Вероятно, твой ненаглядный поинтересуется, куда это ты запропастился со мной на целую ночь. Чтобы не вызывать лишних подозрений, пока они мне ни к чему… — Сун Хи сделал акцент на последнем слове, отпустил руку Ли и вольготно откинулся на спинку стула, постучав пальцами по столу, — скажешь Джину, что по моей просьбе повозил меня по красивым местам в честь дня рождения. Ведь я же несчастная, покалеченная жертва, которая едва ли может передвигаться без посторонней помощи. Забыл? — он театрально вскинул брови и ткнул пальцем в висок. — Мне же череп вазой проломили, я еще не оправился. В общем… придумаешь что-нибудь. У отца вопросов не возникнет — он вообще забыл сегодня о моем дне рождения. Этим и надавлю на его совесть. А с Джином ты сам разберешься, он же тебе доверяет, так ведь? — Ах-х-х… И долго ты собираешься строить из себя калеку, при этом свободно гуляя по городу абсолютно здоровым человеком? Думаешь, отец и брат не узнают, что ты притворяешься? — раздраженно пробормотал Ли, импульсивно взмахнув салфеткой и расправляя ее в воздухе, прежде чем положить на колени. — Если играешь серьезную роль, то на время игры она должна стать частью твоей жизни. — Ты что, ругаешься? Настолько переживаешь за меня, любимый? — альфа растянул губы в притворной улыбке, заставив Ли смутиться от этого нарочитого «любимый». — Просто не хочу находиться рядом с тобой и попасть под горячую руку господина Вана, в тот момент, когда твой обман вскроется. Альфа довольно хмыкнул на чужие слова. Порой ему нравилась строптивость Ли, его недовольное ворчание и то, как омега, забывшись, отчитывает его, словно провинившегося мальчишку. В такие моменты, на какие-то жалкие мгновения, Сун Хи чувствовал себя нужным и важным в чьей-то жизни. Складывалось впечатление, что он кому-то не безразличен, невзирая на все его скелеты в шкафу. Официант принес заказанные блюда, и Сун Хи переключил свое внимание на еду. Он с аппетитом набросился на сочный стейк, обильно поливая его винным соусом. Ли же не притронулся к своей тарелке. Аппетит пропал напрочь, оставив после себя лишь тошнотворную пустоту. Впрочем… аппетит был утрачен им уже давно. Он смотрел на Сун Хи, на то, как тот жадно поглощает пищу, и чувствовал себя загнанным зверьком, которого совсем скоро сожрут с не меньшим аппетитом. — Мой спектакль продлится ровно до тех пор, пока я не услышу от отца радостную новость о том, что Чон в шаге от тюремной камеры, — вновь заговорил альфа и сделал глоток вина. — И вот тогда я чудесным образом исцелюсь. «Промысел Божий» — слышал о таком? — усмехнулся он, являясь атеистом. — Насколько я знаю, дело идет полным ходом. Недавно к отцу в участок явился некий пострадавший и заявил о жестоком избиении в клубе. Как думаешь, кто изуродовал беднягу? — Чон? — Ли слегка приподнял бровь, не веря собственному предположению. — В яблочко, — щелкнул пальцами Сун Хи. — Парень требует компенсацию морального ущерба, теперь ему нужна пластическая операция. Лицо — в месиво. Но отец хочет добавить это дело к другому. Все в одну папку, так сказать. Если стирать Чона с лица земли, то стирать до конца — вместе с его честью и незапятнанной репутацией. Так что спектакль приносит свои плоды, заставляя моего старика быстрее соображать мозгами. — Столько телодвижений только ради того, чтобы заполучить Тэхена? Убрать главную помеху в лице Чона, мешающую тебе приблизиться к омеге? — с усмешкой произнес Ли и тут же осекся, поняв, что сказал лишнее. — И-извини… Извини, я… я… Сун Хи замер, а его взгляд стал холодным и изучающим. Усмешка сползла с его лица, обнажая неприкрытую злость. Ли пожалел о своей несдержанности, понимая, что задел альфу за живое. Тема Тэхена была чувствительной для Сун Хи, его одержимость этим омегой граничила с безумием. — Ты слишком много себе позволяешь, — медленно процедил Сун Хи низким, обманчиво тихим голосом, опасным, как лед под тонкой коркой снега. — Я, конечно, сам виноват, развязал тебе язык. Дал слишком много свободы в выражениях. Но знаешь, «ласточка» из чужих уст, не Джина, это прозвище для Ли звучало и ощущалось как хлыст по спине, как оскорбление, унизительная насмешка. — Если ты стал хранилищем моих тайн, это еще не означает, что тебе позволено жонглировать ими. Не забывай свое место, — от ледяного тона у Ли мурашки пронеслись по рукам и спине. — Не смей сомневаться в моих мотивах и тем более не смей больше упоминать имя Тэхена в таком тоне. Ли опустил голову, чувствуя, как страх сковывает тело. Он знал, что перешел черту. Альфа мог быть крайне жестоким, когда дело касалось его желаний. Омега постарался взять себя в руки и придать своему голосу как можно больше спокойствия. — Прости, я не хотел тебя задеть, — прошептал Ли, поднимая взгляд на Сун Хи. — Просто… мне кажется, что ты тратишь слишком много сил на мираж. Тот омега никогда не будет тебе подчиняться, никогда не сломается, что бы ты ни делал и как бы его ни мучил. Он тебе не дастся, даже если ты избавишься от Чонгука. Они влюблены друг в друга — это очевидно. И возможно… являются истинными. — Истинная связь — сказки для наивных дураков, — отрезал Сун Хи. — Единственная настоящая связь между альфой и омегой — это метка. Тебе ли не знать, — презрительно скривился он, в очередной раз напоминая Ли о его ничтожном, зависимом положении от мужчины. — Метка связывает лишь одну жизнь с другой, — тихо возразил Ли, продолжая смотреть в глаза мужчины, багровеющего от гнева. — Но она не имеет никакого отношения к чувствам. Не определяет преданность. Она не может… заставить любить, — последнее слово Ли произнес твердо и уверенно, с пренебрежением, показывая мужчине, что никогда тот не будет любим, сколько бы меток ни поставил. «Я не люблю тебя, — призрачной строкой бежал в голове Сун Хи голос омеги. — И Тэхен не полюбит, не приклонится». — Довольно! — взревел Сун Хи, вскакивая из-за стола. Стакан с вином, опрокинутый резким движением, покатился по скатерти, оставляя зловещий багровый след, похожий на запекшуюся кровь. Люди, сидящие за соседними столиками, обернулись и начали ошеломленно шептаться, когда альфа, схватив Ли за руку, буквально выволок его рывком из-за стола, от чего стул, на котором ранее сидел омега, упал. — Пусти, на нас же все смотрят!.. — чувствуя, как запястье сжимают до боли, в полтона попросил Ли, пытаясь вырваться, но хватка Сун Хи была мертвой. — Прекрати! — Закройся! Альфа тащил его через весь ресторан, не обращая внимания на удивленные и осуждающие взгляды окружающих. Омега спотыкался, стараясь не упасть, чувствуя, как щеки заливает краской стыда и унижения. Он знал, что они привлекают всеобщее внимание, но ничего не мог поделать. Его сопротивление только усугубляло ситуацию, провоцируя альфу на еще большую ярость. Сун Хи вовсе не беспокоило общественное порицание, для них он — всего лишь один из жителей города. Как выглядит младший сын влиятельного генерала, никто не знал — Ким Ван в свое время тщательно постарался, чтобы скрыть всю информацию о своем чаде. — Ты достаточно сегодня сказал, — прошипел Сун Хи и сильнее дернул омегу за руку, подгоняя идти быстрее. — Все настроение мне испортил. Выйдя на улицу, Сун Хи с силой втолкнул Ли в машину. Омега ударился головой о подголовник, и в глазах потемнело. Альфа захлопнул дверцу и обошел автомобиль, чтобы сесть за руль. Он завел мотор и резко сорвался с места, заставив Ли вжаться в сиденье. Всю недолгую дорогу они ехали в тишине, нарушаемой лишь ревом мотора и шуршанием шин по асфальту. Ли украдкой поглядывал на альфу, пытаясь понять, что у того на уме. Лицо Сун Хи было непроницаемым, лишь плотно сжатые губы выдавали его внутреннее напряжение. Омега боялся представить, что его ждет на вилле. Когда они подъехали, вилла, казавшаяся не так давно белоснежной и светлой, в глазах омеги приобрела зловещий, мрачный вид. Ли поежился, будто от холода, хотя на улице было довольно тепло. Сун Хи заглушил мотор, вышел из машины, достал из багажника какие-то пакеты и, вытащив Ли из машины, повел за собой. Омега больше не сопротивлялся, покорно следуя за альфой к входной двери. Он знал, что сегодня ему некуда бежать и некому помочь. Он сам все испортил. — На второй этаж. Третья спальня, — зайдя в помещение, Сун Хи полоснул шепотом по уху омеги со спины и протянул ему пакеты: — Иди. Я скоро подойду. Ждать до темноты не собираюсь. Ли закрыл глаза, судорожно вдыхая и выдыхая, беззвучно молясь о спасении, и марионеткой поплелся по лестнице, вцепившись побелевшими пальцами в ручки пакетов. Войдя в нужную комнату, омега бросил пакеты на кровать и подошел к окну. Сад, утопающий в зелени, казался таким далеким и недоступным, а море — огромным и таинственным. Он грезил о побеге из этой клетки, мечтал раствориться вдали, где его никто не найдет, где можно забыть весь кошмар, что стал его жизнью. Но Сун Хи никогда не выпустит его из своих когтей. Слишком ценит свою игрушку, слишком любит наблюдать за агонией в его глазах. Звук шагов заставил Ли вздрогнуть. Он обернулся и увидел Сун Хи. В дверном проеме, с расстегнутой рубашкой, хищным блеском в глазах и бутылкой алкоголя в руке, он казался воплощением тьмы. — Раздевайся, — приказал Сун Хи, прикладываясь к горлышку бутылки. Не отрывая взгляда от омеги, сделал долгий, жадный глоток. — Без мольбы и соплей. Ли медленно, дрожащими пальцами начал расстегивать пуговицы на рубашке, стараясь не смотреть в глаза альфе, который прикусил губу от предвкушения, наслаждаясь происходящим. Сердце бешено колотилось, страх парализовал волю, заставляя подчиняться. Каждое прикосновение к пуговицам под пристальным, черным, пожирающим взглядом давалось омеге с трудом, словно он снимал с себя не одежду, а кожу. Внутри все похолодело от ужаса еще больше, когда Сун Хи, осушив еще один глоток, с глухим стуком поставил бутылку на комод и, приблизившись к кровати, принялся вытряхивать содержимое пакетов на шелковое покрывало. Кожаные ремни, кляп, наручники, соединенные цепями, рассыпались на кровати зловещим узором насилия. Ли инстинктивно отпрянул к открытой террасе, будто прикоснулся к раскаленному железу. Он не мог отвести взгляда, словно парализованная пташка, мечась между мужчиной и зловещим предметом, который тот сжимал в руке, надвигаясь на него. — Нам будет весело, — промурлыкал Сун Хи, приблизившись к нему. — Очень весело. Я заметил, ты часто вспоминаешь Тэхена… словно завидуешь ему, — альфа провел костяшками пальцев по его щеке, и Ли вздрогнул. — Тогда, думаю, ты не будешь против побыть сегодня в его будущей шкуре, м? И смотрит, смотрит… Так пронзительно, насмешливо смотрит в бегающие, недоуменные глаза омеги, вкладывая в его дрожащую ладонь парик с волосами, неотличимыми от цвета волос Тэхена. — Надевай.

Унизительно.

Но еще хуже… опасно. Стать Тэхеном, пусть даже на один день, в руках этого маньяка — это бездна, за которой гибель. Парик выпал из ослабевших пальцев и беззвучно упал на пол. Ли смотрел на Сун Хи, и в его взгляде плескался невыразимый ужас, смешанный с отвращением. — Ты… ты болен, — прошептал Ли, и слова эти, казалось, эхом отразились от стен комнаты, наполнив ее ледяным презрением. Сун Хи рассмеялся, холодным и жестким смехом ударяя омегу по лицу. — Болен? Возможно. Но сейчас ты — моя болезнь. И сегодня я вылечусь. Он сделал еще шаг вперед, и Ли, осознав, что бежать некуда, сжал кулаки. — Не подходи, — омега сглотнул. — Я… я закричу. Сун Хи остановился, и на его лице появилась кривая ухмылка. — Кричи. Кто тебя услышит? Здесь никого нет. Только ты и я. И наша маленькая игра, — альфа поднял с пола парик, провел пальцами по алым волосам, пробуя их мягкость на ощупь, и посмотрел на омегу, чуть ли не побелевшего от происходящего. — У тебя есть выбор, Ли, — сказал Сун Хи, склонив голову к плечу, словно прочитав его мысли. — Ты можешь подчиниться. Или сопротивляться. Но в любом случае, конец будет один. Ты же и так все это знаешь. В обсидиановых глазах не было ничего, кроме тьмы, похоти и безумия. Губы Ли задрожали, ладони вспотели, тело задеревенело. — Не бойся, ласточка, — прошептал Сун Хи, угрожающе склонившись над его ухом. — Это всего лишь урок. Урок, который ты должен усвоить. Не забывай свое место, Ли. Никогда.

***

— Останови возле киоска, пожалуйста, — смотря в окно автомобиля, Чимин, наконец-то, осмелился нарушить тишину, тянувшуюся с тех пор, как они с Юнги покинули особняк по указанию Чона. — На кой? — Сигареты закончились. Юнги бросил на него короткий изучающий взгляд, но промолчал, прижимаясь к обочине. Чимин быстро выскочил из машины. Небольшой киоск пестрел рекламой и разноцветными упаковками. Он купил пачку своих любимых тонких сигарет и зажигалку, попутно разглядывая ассортимент жевательных резинок. Вернувшись в машину, Чимин приоткрыл окно со своей стороны и жадно затянулся, выпуская дым на улицу. Машина вновь тронулась, скользя по раскаленному асфальту. Терпкий и горький запах дыма наполнил салон, сплетая между ними эфемерную завесу молчания. Юнги все так же смотрел вперед, сцепив пальцы на руле. — Ну, давай, спроси уже, — внезапно прорезал тишину расслабленный голос Чимина, заставив Мина вскинуть удивленную бровь. — Спросить что? — альфа искренне не понимал, чего от него хотят. — Разве тебе не интересно узнать, как у нас дела с Намджуном? — Чимин, прикрыв глаза, выпустил дым, блаженно подставляя лицо теплому ветру. — С чего мне должно быть интересно?.. — в голосе Юнги проскользнула нервная усмешка. — Тогда какого черта ты, как акула, нарезаешь круги поблизости каждый раз, когда мы уходим гулять? — Совсем спятил?! — смешок обернулся возмущенным рыком. Мин чувствовал, как липкий пот проступает на его пояснице от этих настойчивых вопросов. — Это моя работа, Чимин. Я слежу за каждым, кто работает на Чона. Омега криво усмехнулся, наблюдая за реакцией альфы. Эта поездка без лишних ушей — идеальная возможность наконец расставить все точки над «i». — Да брось… не строй из себя цербера. Я же вижу, как ты смотришь на меня. Как будто боишься, что я сбегу с ним в закат. Неужели ревнуешь? Тишина в салоне сгустилась до осязаемой плотности и давила на перепонки. Юнги вцепился в руль, костяшки пальцев побелели от напряжения. В его тяжелом и липком молчании явственно читалось признание — невысказанное, но оттого еще более оглушительное. Чимин попал в десятку. Ревнует. К Намджуну, к их прогулкам и беззаботному общению. И эта ревность, эта слабость альфы грела душу Пака странным, болезненным удовольствием. — Бред несешь, — процедил Юнги сквозь зубы, наконец отвернувшись от дороги и впиваясь взглядом в глаза Чимина, при этом снижая скорость. — Мне плевать, с кем ты спишь и куда таскаешься. Просто выполняю чертову работу. Но если ты вздумаешь уйти без разрешения Чонгука, клянусь, я тебя выловлю. И тогда тебе захочется, чтобы я тебя никогда не находил. Чимин лишь приподнял уголки губ в хитрой, дразнящей улыбке, затягиваясь сигаретой. Дым медленно рассеивался в спертом воздухе салона, словно поддразнивая альфу. — Неужели? А я, наивный, думал, тебе будет больно смотреть, как я счастлив с другим. — Для счастливого человека ты слишком сильно стараешься, пытаясь доказать мне свое счастье, — хмыкнул Мин и отвернулся, снова устремив взгляд на дорогу, но Чимин видел, как дрогнули его скулы. Он знал, что альфа задет. И это забавляло. Временами Чимину, как мазохисту, хотелось поиграть с Юнги, вывести его из себя, как тогда — в гостевом домике, с одной сигаретой на двоих, увидеть, как в его глазах вспыхивает неконтролируемая ярость. Казалось, это было единственным способом почувствовать хоть какую-то близость, хоть какую-то связь между ними. Ведь под маской холодного, отстраненного начальника охраны скрывался человек, который, как Чимин подозревал, испытывал к нему гораздо больше, чем просто профессиональную преданность. Машина продолжала мчаться по трассе. В салоне повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим шипением сигареты в руках Чимина. Он выпустил струйку дыма в окно, наблюдая, как она растворяется в проносящемся пейзаже. Ему было интересно, что сейчас творится в голове у альфы. Какие мысли его терзают, какие чувства он пытается скрыть? О чем говорить?.. Чимин не знал даже, чего хочет сам. С одной стороны, ему хотелось, чтобы Юнги признал свои чувства, открылся ему. С другой — он боялся этого признания. Боялся, что за ним последует что-то еще, что-то, к чему он, Чимин, не готов. Их игра в «кошки-мышки» была фатальной, обреченной на провал и вместе с тем захватывающей, как танец на краю пропасти. Один неверный шаг, одно неосторожное слово — и они оба рисковали сорваться в бездну невысказанных желаний и несбыточных надежд. Чимин чувствовал, что балансирует на тонкой грани между надеждой и отчаянием, между влечением и страхом. Ему хотелось сорвать с альфы маску безразличия, увидеть его настоящие чувства, но в то же время он боялся, что за этим последует. Боялся, что их хрупкий мир рухнет, погребая под обломками и его, и Юнги. Он выкинул окурок, стараясь унять дрожь в руках. Юнги так ничего ему и не ответил. В голове омеги роились мысли: зачем он вообще завел этот разговор? Что он делает? Зачем провоцирует Юнги, зачем играет с огнем? Разве он не понимает, что это может плохо кончиться? Но, словно зачарованный, Чимин не мог остановиться. Ему было необходимо знать, насколько глубоко Мин увяз в его сетях, насколько сильна его… увлеченность?

Влюбленность?..

За окном монотонно тянулась серая лента трассы, размытая мелькающими лесополосами. Время словно замерло, застыв в тягучей патоке ожидания. Ни звука, ни мысли — лишь гулкое эхо усталости в пространстве сознания. Пак откинулся на спинку кресла, сомкнув веки, пытаясь скрыться от навязчивой реальности. Он измотан неопределенностью, в первую очередь, своей, изъеден противоречивыми чувствами. Но едва он успел погрузиться в зыбучие пески собственных терзаний, как тишину салона рассек низкий, обволакивающий голос: — Мне не нужны отношения. Омега открыл глаза, удивленно уставившись на Юнги. Альфа сосредоточенно глядел на дорогу, а выражение лица оставалось непроницаемым. Слова Юнги жалили хуже крапивы. «Не нужны отношения…» Это было сказано так просто, так буднично, словно Мин говорил о погоде. В груди Чимина болезненно кольнуло. Он промолчал, отворачиваясь к окну. «Не нужны отношения…» Как же банально! Как же предсказуемо! Он сам твердил себе это тысячи раз, но почему-то услышать это от Мин Юнги было особенно болезненно. В голове роились обидные язвительные ответы, но Чимин сдерживался, стиснув зубы. Не хватало еще устраивать истерику в машине. — Я и не предлагал, — бросил Пак, стараясь придать своему голосу равнодушный оттенок. Получилось не очень убедительно. Провал был очевиден: предательский румянец полыхал на щеках сигнальным огнем бедствия.

Земля, разверзнись!

Исчезнуть, раствориться в небытии, лишь бы не чувствовать этого липкого унизительного стыда. — А мне почудилось, что ты только этого и добивался, — усмехнулся Юнги, мимолетно скользнув взглядом по пылающему профилю омеги. — Предложить себя в качестве… утешения. — Ах-х-х… не обольщайся, — вздохнул Пак, скрестив руки на груди, а самому захотелось выскочить из машины на ходу, сбежать куда подальше от этого невыносимого альфы, от своих же глупых, наивных надежд. Но он сидел, пригвожденный к креслу, впиваясь взглядом в размытый пейзаж за окном, отчаянно пытаясь вытеснить все мысли. — Кому ты вообще нужен… такой олень. — Чего?.. — нахмурившись, не понял Юнги. — Я сказал, что ты бесчувственный, надменный, самовлюбленный, невыносимый… придурок! — взорвался Чимин, аж подпрыгнув на месте с побагровевшим лицом. — Понял?! Юнги резко затормозил, прижимая машину к обочине. Двигатель заглох, погружая салон в звенящую тишину. Он медленно повернулся к Чимину, и в его взгляде сверкнула опасная тьма. — Повтори, — прошипел альфа. У Чимина в этот момент все внизу живота с ног на голову перевернулось, встряхнулось, а после и вовсе задрожало осиновым листом, но он упрямо вскинул подбородок. Он уже бросил вызов, отступать было поздно. — Ты слышал, — процедил Пак, голос предательски дрогнул, сорвавшись в хриплый шепот. — С первого моего дня в особняке ты только и делал, что унижал и оскорблял меня. Сначала я списывал это на твою предвзятость, на неприязнь к омегам, когда-то работавшим в стриптизе, но потом до меня дошло… — Чимин отстегнул ремень и нарочито медленно приблизился к терпеливо ждущему его слов мужчине. — Ты просто мальчишка, который пытается защитить свой поверженный внутренний мир, сбежать от собственных пугающих тебя чувств, прикрываясь буллингом. В салоне вновь разлилась густая тишина, разбиваемая лишь сбивчивым дыханием двоих. Юнги не отрывал от него глаз. Его взгляд был соткан из противоречий, как грубая холстина, на которой художник-безумец смешал любовь и ненависть, похоть и отвращение. Он смотрел на Чимина так, как смотрят на запретный плод, зная, что, откусив, познаешь рай и ад одновременно. В каждом движении Чимина, даже самом невинном, Юнги видел дразнящую грацию дикой кошки, готовой в любой момент выпустить когти. И он ненавидел эту грацию, эту уверенность, необъяснимую власть, которую омега имел над ним. Юнги хотел коснуться его… Всегда хотел. Ощутить тепло его кожи, вдохнуть аромат волос, но при одной мысли об этом внутри поднималась волна отвращения. Отвращения к собственной слабости, к этой неутолимой жажде, что пожирала альфу изнутри. Он видел в омеге все то, что было в Юбине: свободу, смелость, дерзость и самоуверенность. И это бесило. Бесила их схожесть в мелочах. Он видел перед собой омегу, которого никогда не решится назвать своим. И это было самым страшным. Потому что он хотел обладать им, любить его, но одновременно с этим боялся разрушить омегу, уничтожить то, что так его манило. Юнги знал, что эта игра обречена с самого начала. Он был лишь наблюдателем, пленником своих собственных чувств, обреченным вечно смотреть на него со стороны, терзаясь мучительным коктейлем из влюбленности и отрицаний. И эта борьба, эта внутренняя война, отражалась в его взгляде прямо сейчас, делая его одновременно отталкивающим и притягательным, холодным и обжигающим. Взгляд Юнги был проклятием и благословением одновременно. Проклятием для него самого и, возможно, благословением для Чимина, даруя ему силу осознавать свою власть, даже не подозревая о ней. Мин понял… Понял почти сразу, в первый день, когда их взгляды столкнулись, что не сможет ни отпустить омегу душой, ни быть с ним по-настоящему. В вибрирующей тишине Чимин чувствовал себя некомфортно. Нет… не так — скорее, идиотом, унизительно бегающим окольными путями за альфой и выпрашивающим любовь. Ему захотелось отвести взгляд из-за стыда и хрупкого опасения, что Юнги вот-вот в озлобленном состоянии сорвётся и… Пак не знает… Может, схватит за волосы и с размаха шибанет его лбом обо что-нибудь в салоне. Но омега всё равно заставил себя смотреть прямо в глаза мужчины, не отступая. Он сказал то, что давно накипело, и теперь был готов принять любой удар. Неожиданно Юнги усмехнулся, и в его глазах промелькнула какая-то странная, непонятная Чимину искра. Альфа медленно придвинулся ближе, сокращая и без того небольшое расстояние между ними, и Чимин, замерев, почувствовал его тепло, его запах — аромат кедра и хвои, который так безбожно притягивал его. — И ты думаешь, что разгадал меня, омега? — прошептал альфа, дыханием опаляя щеку Чимина. — Думаешь, знаешь, что у меня внутри? Что ж, раз ты такой проницательный, может, расскажешь мне, что я чувствую прямо сейчас? По телу Пака пробежали мурашки от возбуждения, смущения и растерянности. Запах Юнги пьянил, все его смелые слова, вся бравада куда-то испарились, а тело против воли предательски потянулось к альфе. — Ты боишься признать, что я тебе не безразличен, — выпалил Чимин. Губы альфы были дразняще близко, всего в паре сантиметров. Казалось, еще мгновение — и они опалят его, оставив на языке бесконечно долгое послевкусие боли и горечи. — Ты просто трус. И стыдишься этого. Юнги наклонил голову, внимательно изучая лицо омеги. В его глазах плескалось нескрываемое любопытство, смешанное с тенью сомнения. Он словно взвешивал каждое слово Чимина, пытаясь уловить малейшую фальшь. Тишина в салоне стала почти осязаемой, наполненной напряженным ожиданием. — Трус?.. — хмыкнул Мин и, облизав свою нижнюю губу, взглядом мазнул по губам омеги. — Серьезно? — он резко схватил Пака за подбородок, больно сдавив нежную кожу. — Знаешь, Чимин, мне всегда казалось, что ты умнее. Зачем ты это делаешь? Зачем провоцируешь меня? Неужели ты думаешь, что мое воспитание помешает мне здесь и сейчас разорвать на тебе одежду и преподать урок прямо на этих сиденьях? Тебе мало члена Намджуна, и ты жаждешь заполучить еще и мой в свою коллекцию? — прорычал он, приближая свое лицо к лицу омеги. Продолжал давить на челюсть омеги так, что Паку казалось, нижние зубы вот-вот выпадут из десен. Но Чимин даже не дрогнул, выдержал его взгляд и оскорбление. Ведь перед ним был взгляд хищника… загнанного в угол. В зрачках Мина читались злость, раздражение и… желание. Животное, тщательно скрываемое желание, от одного осознания которого сердце Пака бешено заколотилось. — Ты сам не веришь в то, что говоришь, — медленно и приглушенно произнес Пак. — Между мной и Намджуном ничего не было. Ничего ни с кем не было. Ты и сам это давно уже понял. Чимин всегда знал, что играет с огнем, дразня Мина, но сейчас пламя подступило слишком близко. Неожиданно для самого себя омега подался вперед, сокращая расстояние между их лицами до критической отметки. — Иначе ты бы не бесился, а просто вычеркнул меня из своей памяти, как досадную ошибку. Тебя задевает, что я провожу с ним время, что он касается меня, обнимает, — и в самые губы: — Признайся, Мин Юнги… ты… влюблен в меня. 3… 2… 1… Взрыв произошел мгновенно. Юнги, сорвавшись с цепи, набросился на Чимина с жадным, голодным поцелуем. Он впился в его губы, сминая их, высасывая из них всю нежность, всю робкую попытку соблазна. Чимин застонал, отдаваясь во власть этого безумного порыва. Руки Юнги вцепились в розовые волосы, притягивая Пака ближе, углубляя поцелуй. Язык ворвался в рот омеги, исследуя каждый уголок, словно стремясь доказать свое право на обладание. Вкус Чимина, смешанный с остаточным запахом сигарет, был для альфы пьянящим, дурманящим рассудок, и Юнги не мог насытиться им. Он целовал его яростно, страстно, словно боялся, что омега ускользнет, исчезнет, оставив его с этой мучительной жаждой. Планета остановилась, померкла. Остались только они двое, запертые в тесном салоне машины. Ярость Юнги трансформировалась в необузданную жажду, в отчаянное желание обладать. Чимин отвечал ему с той же яростью, с той же жаждой, с тем же отчаянием. Он знал, что переходит черту, что предает доверие Намджуна, но сейчас это не имело значения. В этот момент существовало только это безумие, этот поцелуй, эта связь, которую они так долго отрицали. Они оба знали — страсть опьяняет, как дорогое вино, но похмелье от нее будет гораздо горче. Она будет требовать все больше и больше, пожирать ресурсы, истощать энергию, высасывать жизнь. Она как наркотик — сначала подарит эйфорию, а затем медленно разрушит все вокруг. Пока омега умирал от вкуса губ, к которым долгое время жаждал прикоснуться, где-то в темноте, в одном из закрытых ящиков стола, призрачно тлели страницы со строками, написанными его рукой в одну бессонную ночь. «Он — как дальняя звезда, чей свет долетает до меня, но тепло никогда не коснется. Моя страсть к нему — сладкий нектар, но оставляющий горький осадок на душе. Его взгляд, как луч прожектора, каждый раз выхватывает меня из толпы, но не для того, чтобы согреть, а чтобы подсветить мою уязвимость». «Он — моя борьба с грехом». «Моя ложь». «Мой секрет». «Мое предательство». Юнги потянул омегу за собой, призывая пересесть с пассажирского сиденья на его бедра, продолжая целовать, выпивая каждый вздох. Омега незамедлительно перебрался на колени мужчины, чуть отодвинувшего кресло назад, чтобы стало посвободнее. Ревность, терзающая душу альфы, требовала доказать, что Чимин принадлежит только ему, хотя бы в этот краткий миг безумия. Воздух в салоне накалился до предела, стало душно. Альфа оторвался от губ Чимина, оставляя за собой ниточку слюны, и переместил свои поцелуи-укусы на его шею, не оставляя багровых отметин, которыми, на самом деле, хотелось усеять всю покрывшуюся мурашками кожу. Руки омеги блуждали по спине Юнги, цепляясь за кожу под тонкой тканью футболки. Он чувствовал, как мускулы альфы напрягаются под его прикосновениями, как вздрагивает его тело от каждого стона, сорвавшегося с его губ. Пак, проезжаясь бедрами по ощутимому бугорку мужчины, сжимая копну черных волос, ранее освобождённых от резинки, отвечал на каждый поцелуй, на каждое прикосновение с такой же жадностью, с такой же потребностью, словно они оба шли на дно и хватались друг за друга, чтобы не утонуть в одиночестве. Юнги опустил ладонь на ягодицу омеги, грубо сжав ее, и тут же скользнул пальцами под край футболки. Кожа Чимина на пояснице была горячей и уже влажной от пота. Не разрывая поцелуя, альфа медленно, дразняще повел пальцами под резинку шорт, отслеживая реакцию омеги на свои смелые действия, указывающие на то, что все происходящее между ними отнюдь не невинная подростковая шалость, заканчивающаяся ничем, а вполне открытый призыв к откровенным ласкам, обещающим фееричное завершение. О том, что омега — девственник, вылетело из головы, рассудок померк, разум застлала пелена вожделения. Когда палец достиг узкого, истекающего влагой отверстия омеги, Мин, не думая, чуть покружив по скользкому колечку, грубым, дерзким движением проник внутрь на всю длину, вырвав у омеги громкий, резкий вздох. — Ты как? — прошептал Мин и мягко прикусил кожу на чужой шее, не показывая, что в порыве страсти, забывшись, сам перепугался, что сделал омеге больно. — Извини. — Н-нормально, только… не особо приятные ощущения, — Чимин попытался привстать, морщась, чтобы избавиться от дискомфорта внутри, но альфа своей второй ладонью, лежащей на талии Пака, удержал его на месте. — А так? — Мин лукаво улыбнулся, пополз губами по шее вниз, вдоль кадыка, и медленно, по спирали протолкнул палец еще глубже, заставив омегу закрыть глаза до мушек и протяжно простонать, вцепившись ногтями ему в плечи. — Ты безумно влажный и узкий, — прошептал альфа, проводя кончиком носа вдоль щеки и нежно зацепив зубами мочку уха. — И знаешь… меня от этого чертовски вставляет. — Правда? — Пак двинул бедрами, желая вновь почувствовать движение пальца внутри. Несмотря на пощипывание и непривычное чувство наполненности, он находил в происходящем что-то восхитительное: спокойствие альфы, его уверенность в действиях, умеренная грубость и власть над ним, Чимином. — А от чего ещё тебя вставляет?.. — Как мы оба выяснили… от тебя. Мин резко вытащил палец, заставив омегу вздрогнуть. Сорвал с себя футболку, отбросив ее на пассажирское сиденье. — Иди сюда, — он подтянул к себе Чимина за талию ближе, намереваясь освободить его от футболки, мешающей осматривать обнаженное тело омеги, но внезапный, оглушительный трезвон мобильного телефона ворвался в салон автомобиля, разрушив хрупкую реальность из похоти и нетерпения обоих. Юнги замер, словно его окатили ледяной водой. Телефон продолжал настойчиво звонить, разрывая тишину. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Глаза в глаза. «Что я натворил?..» — пронеслось гулом в мыслях Юнги, всплывшего со дна своего безумного порыва. — Блядство… — выругался он сквозь зубы и полез в карман в поисках мобильника. На дисплее высвечивалось имя Чонгука. — Вот же ж, — проклял себя Юнги, совсем забыв о причине их поездки в Фармхорс. Чимин смотрел на него, не отрываясь, с нескрываемым любопытством и странным, почти молящим ожиданием. С тяжелым вздохом Юнги принял вызов, большим пальцем машинально поглаживая бочок омеги под футболкой: — Да, Чонгук? — голос прозвучал хрипло и неровно. — Сколько вам еще ехать? — в голосе Чонгука чувствовалось легкое беспокойство. Юнги на секунду прикрыл глаза. Он забыл… Все забыл. Существовал только Чимин, его влажные губы, теплое тело и возбуждающие стоны. — Мы… — пробормотал Мин, бросив взгляд на наручные часы, — будем на месте через полчаса — Хорошо. Останьтесь там до прибытия коневоза. — А?.. — Юнги не разобрал незнакомое слово. — Фургона, — четче произнес Чонгук. — Чтобы Ромула перевезти. — Куда?! К нам домой?! — от возмущения Мин едва не сорвался на фальцет. Чимину, наконец осознавшему всю комичность ситуации и прочувствовавшему горечь жестокого облома, пришлось, сдавленно пыхтя, перебираться обратно на пассажирское сиденье, с растрепанными волосами, пылающими щеками и предательски упрямым стояком. — Нет, — устало, с ноткой обреченности выдохнул Чонгук. — Этот вопрос мы сейчас решаем. Просто встретьте их и… — Чон взял паузу, а в динамиках послышался Тэхен, тихо говорящий ему что-то рядом. — И будьте с Ромулом терпеливы, — переадресовал Чонгук слова омеги. — Он не любит чужих. Юнги скрипнул зубами, отворачиваясь к окну. «Терпеливы? С конем? Да я с Чимином сегодня терпения не наберусь, а тут еще и с конем возиться!» — Юнги, ты меня слышишь? — голос Чонгука вывел его из оцепенения. — Все в порядке? «Ни черта не в порядке». — Да, Гук. Все в порядке. Мы все подготовим, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы будем ждать. Чимин, сгорая от стыда и разочарования, торопливо поправлял одежду, делая вид, что любуется скучным пейзажем за окном, хотя на самом деле в голове царил хаос из несбывшихся желаний и непрошеных мыслей о произошедшем. Юнги отключил вызов и швырнул телефон на приборную панель. — Прости, — пробормотал Мин, избегая зрительного контакта и чувствуя себя максимально паршиво. Он понимал, что только что совершил ошибку. Огромную, непростительную ошибку. Но в тот момент, когда Чимин произнес эти слова, обвиняя его во влюбленности, он не смог сдержаться. Все границы рухнули, оставив его один на один со своим желанием. — Сегодняшнее… кхм… Просто забудем об этом. Чимин молчал, нервно комкая в руках край своей футболки. Забыть? Вот так просто — взять и вычеркнуть из памяти?.. Эта фраза больно резанула по сердцу, обесценив все произошедшее между ними до пустого места. Омега почувствовал себя полным идиотом, поддавшимся минутной слабости. Он прекрасно понимал, что так и должно быть, что другого исхода и не могло быть, но услышать это вслух было невыносимо. Юнги завел машину, с силой вдавив педаль газа. Автомобиль сорвался с места, пронзая тишину ревом мотора. Ехать предстояло не меньше получаса, и тишина в салоне становилась все более выматывающей, нелепой и причиняющей сосущий дискомфорт в груди у обоих. Каждый из них, переваривая случившееся и безуспешно пытаясь найти способ жить с этим дальше, чувствовал себя глупо, жалко и вновь… невероятно одиноко.

***

Солнце освещало безупречно подстриженный газон. Двор особняка дышал спокойствием и роскошью. Деревья, раскинувшиеся по периметру, отбрасывали тени, придавая этому месту ощущение уединенности и защищенности. Вокруг газона располагались тщательно ухоженные клумбы с яркими цветами. Розы всевозможных оттенков — от нежно-розовых до насыщенно-бордовых — источали пьянящий аромат, смешиваясь с запахом свежескошенной травы и земли. Фонтан, спрятанный среди кустов жасмина, журчал тихой мелодией, создавая расслабляющую атмосферу. Вода в бассейне отражала лучи солнца, а легкий ветерок рябил поверхность, создавая причудливую игру света и тени на стенах особняка. Рядом с бассейном, на плиточной площадке, расположились плетеные шезлонги, на одном из которых лежал темноволосый, загорелый омега, читая книгу. А чуть поодаль спокойно блуждала по газону белоснежная лошадь, чье присутствие делало это место еще более особенным. — Как её зовут?.. — подойдя к фризской кобыле, Тэхен зачарованно провел ладонью по ее гриве. — Ноэ́ль, — отвечает Хосок со скрещенными руками на груди сквозь широкую улыбку. — Ноэль… — повторяет омега, поражаясь красоте этой принцессы. Черные глаза, глубокие и умные, контрастируют с ослепительной белизной шерсти. Ее длинная, волнистая грива и пышный хвост, ниспадающие каскадом шелковистых прядей, напоминают застывший водопад. Каждый волосок, казалось бы, пропитан серебряным сиянием, переливающимся на солнце, словно россыпь бриллиантов. Ее кожа под белоснежной шерстью, розовая и нежная, просвечивает сквозь тонкий покров, добавляя ей хрупкости и воздушности. Высокий постав шеи, плавные линии корпуса, мощные, но в то же время изящные ноги — все в ней говорит о благородном происхождении и непревзойденной красоте. Она словно видение, сотканное из лунного света и застывшей грации. Ее взгляд полон доверия и нежности, а мягкое ржание, словно тихий колокольчик, успокаивает и умиротворяет. Она нежна и ласкова с людьми. — Я думал, фризы только вороного окраса, — удивленно продолжает Ким, никогда не встречавший среди данной породы альбиносов. — Природа иногда любит подшутить, — пожал плечами Хосок и повернулся к Чонгуку, который, задумчиво склонив голову, лениво моргал и молча наблюдал за омегой. Его глаза покраснели от усталости и бешеного недосыпа. — Ты как? Выглядишь неважно, — заботливо спросил Хосок, коснувшись плеча альфы. — Все нормально, — отмахнулся Чон, продолжая смотреть на Тэхена, который, казалось, совсем забыл о присутствии мужчин. Он полностью погрузился в общение с Ноэль, шептал ей что-то на ухо, гладил ее мягкую морду и восхищенно смеялся, когда она игриво тыкалась в его ладонь. — Ладно, оставляю вас. Знакомьтесь, — Хосок кивнул на лошадь, дружески хлопнул Чонгука по плечу, крепко сжав его, и, развернувшись, зашагал по газону в ярких сланцах, оранжевых шортах и тонкой рубашке, пестревшей мексиканскими мотивами. Он направлялся к омеге, поднимающемуся с шезлонга, как к долгожданному трофею. Чонгук усмехнулся, покачав головой, когда до него донесся веселый вскрик омеги, которого Хосок с шутливым рыком «Иди ко мне, моя бестия!» подхватил на руки и закружил, ослепляя улыбкой. Со стороны можно было подумать, что они — пара, но ветреная натура друга была Чонгуку хорошо известна. Хосок весь состоял из противоречий и неутолимой страсти. Он носил этот хамелеонский талант с легкостью, с какой другие носят хорошо скроенный костюм. И костюм, конечно же, на нём сидел безупречно. В нем была какая-то ускользающая красота, не грубая сила Аполлона, а скорее хитрость Меркурия. Его жесты были отточены до совершенства. Легкий наклон головы, понимающий взгляд, небрежное касание руки — каждое движение было тщательно выверено, рассчитано на максимальный эффект. Он умел слушать, даже когда не слушал, умел создавать иллюзию близости, даже когда оставался непроницаем. Он был прекрасным актером, играющим роль идеального мужчины, и зрительный зал всегда был полон благодарных поклонников. Каждый новый омега становился реквизитом к его пьесе, который выбрасывался за ненадобностью после завершения акта. Он не страдал, не мучился, не испытывал угрызений совести. В его мире не было места для глубоких чувств, только для мимолетных увлечений, которые быстро угасали. Чонгук отвернулся от воркующей парочки и, тихо выдохнув, встал рядом с Тэхеном, положив ладонь на белую гриву рядом с ладонью омеги, почти касаясь его пальцев. — Ты сможешь навещать Ромула, когда захочешь. Хосок предупредит охрану, и тебя будут беспрепятственно пропускать на территорию. У него будет достаточно места для прогулок — за особняком бывшее поле для гольфа. Ему не будет скучно или одиноко, — с намеком на Ноэль, добавил альфа. — Этот вопрос решен. В груди Тэхёна разлилось странное тепло, несмотря на ледяной холод недавней ссоры. Смотреть на Чонгука, только что в очередной раз выручившего его, было подобно глотку свежего воздуха после долгого удушья. Острые слова, что они бросали друг другу, все еще чувствовались на языке каждого из них, отчего хотелось прополоскать рот. Тэхён не сразу ответил альфе, повернув голову в сторону Хосока, воркующего с омегой возле бассейна. Мужчина нежно касался губами обнаженного плеча омеги, а тот, плескаясь ногами в прохладной воде, увлеченно что-то рассказывал. Они выглядели как картинка из глянцевого журнала — счастливые и беззаботные. И в голове у Кима мелькнула мысль, что он тоже, наверное, хотел бы так же: сидеть в приятной атмосфере рядом с человеком, который нравится, и смеяться, беседуя на разные темы, без бед, неурядиц, опасностей и стресса, от которых скручивает желудок и темнеет в глазах. Прямо сейчас Тэхен, досадно прикусив губу с внутренней стороны, почувствовал тоску по тому, чего в его жизни никогда не существовало.

Мы, люди, часто не замечаем того, что находится у нас буквально под носом. Не правда ли?..

Тэхён перевел взгляд на Чонгука, невольно отметив, как идет альфе этот льняной костюм цвета слоновой кости, состоящий из шорт и рубашки, сидящий на мужчине как влитой, подчеркивая уверенную осанку, широкие плечи и подкаченную грудь. Тёмные, чуть растрёпанные волосы, невзирая на жару, сохраняли идеальную форму, обрамляя лицо с точёными скулами и волевым подбородком. Пронзительные зелёные глаза, обычно скрытые за непроницаемой маской деловой хватки, сейчас отражали лёгкую усталость, однако не утратили своей магнетической притягательности. — Спасибо, — тихо прошептал Ким, чувствуя, как благодарность смешивается с чем-то еще, чем-то более сложным и непонятным. Возможно, это было облегчение от того, что он больше не должен беспокоиться о судьбе Ромула и Рина. Или, может быть, это было что-то другое, что заставляло его сердце биться быстрее при виде Чонгука. Альфа слегка кивнул, принимая его благодарность как должное. Он не стал спрашивать, о чем Тэхён думал, глядя на счастливую парочку у бассейна. Возможно, он и сам видел эту тоску в глазах омеги, эту жажду простого человеческого счастья, которое, казалось, было навсегда утеряно в их мире интриг. — Кхм… Откуда у Хосока лошадь? — не выдержав неловкого молчания, Ким снова принялся гладить животное, что дергала ушками, прислушиваясь к смеху своего хозяина. Чон усмехнулся, наблюдая за тем, как омега пытается улизнуть от своих же чувств за невинным вопросом: — Ах-х-х, Хоб-и-и… необычный человек, Тэ, а еще крайне импульсивный и постоянен лишь в своей непостоянности. На собачью шерсть у него аллергия, кошек он терпеть не может, рыбки в аквариуме для него слишком банальны, вот и решил купить жеребенка. Жеребенка, забракованного заводчиками из-за несовершенства масти, — пояснил Чонгук, не сводя глаз с Тэхёна. Ему нравилось это зрелище: как длинные, изящные пальцы омеги ласково блуждают по шелковистой шерсти животного, как тот нежно почесывает его за ухом. — Несовершенство масти? Чонгук кивнул, медленно сделав шаг к омеге, позволяя ощутить волну своего природного аромата. — Да, заводчики сочли это дефектом. Но Хосоку это показалось очаровательным. Он вообще видит красоту там, где другие недалекие идиоты умудряются разглядеть лишь недостатки, — прошептал Чонгук, а взгляд был прикован к губам омеги. — Как и я. Тэхён почувствовал, как по спине пробежали мурашки от низкого голоса Чона, и невольно громко сглотнул, когда альфа сделал шаг ближе. Его пленительный аромат заполнил собой всё пространство вокруг, лишая возможности ровно дышать. — Ноэль счастливая, — пробормотал Тэхён, стараясь отвлечься от близости Чонгука и сосредоточиться на животном. — Ей повезло встретить Хосока. — Повезло им обоим, — Чонгук заметил, как губы омеги слегка разомкнулись. Тэхен смотрел куда-то в сторону, но Чон чувствовал, как внутри него зреет буря. Ему до безумия захотелось коснуться этих губ, вдохнуть их сладость, утонуть в их мягкости, забыв о колючих ссорах. Господи, как же они оба устали от этой войны друг с другом! — Хосоку повезло найти того, кто нуждался в его заботе, а Ноэль — обрести того, кто будет любить её любой. Знаешь, Тэхён, иногда самое ценное прячется там, где меньше всего ожидаешь. Нужно лишь уметь видеть это. — Ты прогнал меня, — внезапно выдохнул омега, ладонь сорвалась с гривы Ноэль, а в глазах сверкнула давно, казалось, похороненная обида, когда он поднял их на мужчину. — В ту ночь, когда я пришел к тебе… ты сказал мне уйти. Я пытался, — прошептал Тэ, поджав губы и качнув головой, не отрывая взгляда. — В те дни, испытывая вину за свое безрассудное поведение, я правда пытался поверить, что между нами может быть… нечто большее, чем молчание, недосказанность или просто бесцельное сожительство. Так мне тогда казалось, до того, как я узнал всю правду. Но сейчас… — он пожал плечами, — сейчас ты снова смотришь на меня так, будто что-то чувствуешь ко мне. После всех слов, после этого циничного заявления, что я нужен тебе лишь как пешка в финальной партии, ты смотришь на меня так, словно я занимаю особенное место в твоей жизни. Не кажется ли тебе, Чонгук… что это жестоко, даже для тебя? Бросать меня в пламя и при этом уверять, что оно меня не обожжет. Ким, все еще не до конца отошедший от последствий истерики, вновь почувствовал, как голос просаживается из-за кома в горле. Он вздохнул, сжал кулаки, поднял глаза вверх, сморгнув слезу, и рвано выдохнул, дав себе пару секунд, чтобы восстановить ровность голоса. А Чонгук стоял и сжимал кулаки в карманах, прекрасно понимая, к чему идет разговор. — И дело даже не в том, что я вновь стал винтиком в чьей-то системе, в данном случае, в твоей… А в том, что ты… — Я — лицемер, — признался Чонгук, не дав омеге договорить. Его голос прозвучал низко и до ужаса спокойно. — Я говорил одно, а чувствовал другое. Пытался убедить себя, что ты для меня лишь средство, но… это все ложь. Я эгоист и лицемер, потому что хочу покончить с прошлым и построить новое будущее. Но одно без другого не получится, — казалось, этим арктическим холодом в его голосе можно было заморозить весь мир. — Не в моей реальности. Неожиданно Чонгук коснулся щеки Тэхена, проведя по его коже кончиком пальца, и сократил между ними расстояние до опасного минимума. — И мое проклятие в том, что ты стал ключом ко всему, — честно, без тени сомнения прошептал он, глядя прямо в глаза омеге, гипнотизируя. — К моему темному прошлому… и к светлому будущему, — совсем тихо, еле слышно: — И я не имею ни малейшего понятия, что мне теперь со всем этим делать. — Что для тебя важнее? — прошелестел Тэхён одними губами, в глубине души боясь услышать ответ. — Я… или месть? — Я не знаю, — с жестокой честностью, как удар под дых. Ким опустил взгляд, закусив губу, и слабо, обреченно усмехнулся, все еще чувствуя касания мужчины на своей щеке и его ровное дыхание.

«Я не знаю»...

В этот момент земля под ногами превратилась в зыбучий песок, компас внутри сломался, а звезды на небе с безумным хохотом поменялись местами. Тэхена оставили одного на перекрестке множества дорог, каждая из которых ведет в неизвестность, и ни одна не отмечена знакомым указателем.

«Я не знаю»...

Ядовитый цветок распустился в теплице уязвленного самолюбия. Морозный ветер проник под кожу, сковав в движениях. В груди поселился тягучий ком, невидимой рукой сжавший ребра. Сердце забилось неровно, то замирая, то колотясь в бешеном ритме. В горле встал колючий ком, мешающий говорить, заглушающий слова, которые так и не будут произнесены. Живот свело тупой, ноющей болью, словно в него вбили кол. Омега резко вздохнул и, сделав шаг, впился в губы альфы своими, прикрыв глаза и крепко сжав смоляные волосы. Это был не страстный, чувственный поцелуй, а скорее отчаянная попытка запомнить. Запомнить вкус, запах, ощущение. Они не состояли в отношениях. Никогда. Их связывали лишь сложные, запутанные ситуации, и в итоге — сделка. Сделка, скрепленная этим поцелуем. Чонгук ответил не сразу, ошеломленный такой внезапной смелостью, но в мгновение сориентировавшись, притянул омегу ближе, углубляя поцелуй. Он был горьким, словно полынь, и сладким, словно запретный плод. Чонгук целовал Тэхена так, словно пытался вдохнуть жизнь в них обоих. Ким отвечал с той же истовостью, с какой молятся в последний раз, сжигая себя в пламени этого поцелуя дотла. Он знал, что захочет еще, знал, что их притяжение сильнее притяжения земли. Незримая нить из взглядов, касаний, голосов и ароматов связала их сердца в тугой узел с самой первой встречи и ни при каких обстоятельствах не разорвется. Тэхен — напасть Чонгука. Его порок. Его проклятый перекресток. Чонгук — удушающая петля Тэхена. Его трагедия. Его дом без окон и дверей. — Твоя взяла, — прошептал Ким, медленно отрываясь от чужих губ и распахивая ресницы. Он выдавил улыбку, собрав последние осколки самообладания, но в ней сквозила лишь тень поражения перед чувствами, которые нельзя было просто взять и выдрать из себя. — Я согласен. Ким сделал шаг назад, уходя от прикосновения альфы, в недоумении сейчас смотрящего на него, не понимая, о чем омега говорит. — Ты многое для меня сделал, и я верну этот долг, — Тэхен говорил ровно, чувствуя, как ладони предательски вспотели от желания поскорее расставить все точки над «i» и не терзать больше душу неопределенностью. — Я все сделаю. Я пойду с тобой на прием. Ведь именно этого ты добивался. Хотел пробудить во мне азарт к игре, хотел, чтобы я сам, добровольно встал на твою сторону. Тебе повезло в том, что причин у меня для этого теперь более чем достаточно. Альфа ощутил некую недосказанность в словах омеги, как тонкое зудящее предчувствие, маленький, но опасно острый подводный камень. И эта… мимолетная холодная ухмылка, от которой у Чонгука неприятные мурашки пронеслись вдоль позвоночника. — Что ты задумал? — в подозрении прищурившись, напрямик спросил Чон, предчувствуя неладное. Казалось, у Тэхена свои собственные планы на этот прием и семью Вана, и эти планы шли вразрез с его. — То же, что и ты, — уклончиво пожал плечами омега. — Видишь, Чонгук, — Ким сглотнул, безуспешно пытаясь повторить улыбку, — все не так уж и сложно, если вовремя расставить приоритеты. С этого момента никаких обид. Ничего личного. Больше ничего. Чон молчал, наблюдая за метаморфозами в лице Тэхена. В его глазах плескались усталость, разочарование и какая-то обреченная решимость. Он видел, как омега собирает себя по частям, скрывая агонию за маской ледяного безразличия. Это было капитуляцией без боя. Начало собственной кровавой игры, правила которой были известны одному Тэхену. — Что бы ты ни задумал, — наконец выдохнул Чонгук, чувствуя, как багровые тучи вновь сгущаются над их головами, — откажись от своей безумной идеи. Ты не сможешь бороться с ними один против всех, — он протянул руку, чтобы вновь прижать Тэхена к себе и вразумить его, но тот отшатнулся, словно от прикосновения раскаленного железа. — Тэ, я не хочу, чтобы ты делал это из чувства долга передо мной или играл в героя-одиночку, или вообще делал это, потому что тебе больно! — голос Чонгука дрогнул, сорвался, но тут же он взял себя в руки, с трудом выдохнув. — Боль лишает здравомыслия. А в тебе ее сейчас слишком много. — Не больше, чем в тебе, — отрезал Ким, сохраняя поразительное спокойствие. — Я никогда не пойму твои мотивы, а ты — мои. Мы смотрим на справедливость сквозь разные призмы. — Справедливость здесь одна — и это закон, — тверже произнес Чонгук, вкладывая в каждое слово стальную уверенность. — И закон будет решать судьбу этих мразей. Именно поэтому наша цель — флешка с данными. Прямое доказательство их преступлений. — А где был закон, когда моего отца убивали?.. — неожиданно прошипел Тэхен, сделав короткий шаг к Чонгуку и постучав указательным пальцем по своей груди. — Где был закон, когда дом отнимали? Чонгук замолчал, будто снова получил пощечину. Слова Тэхена напоминали о той пропасти, что разделяла их, несмотря на все попытки сблизиться. — Я не отрицаю, что закон несовершенен, — наконец сказал Чон, стараясь говорить ровно, без эмоций. — Но он — единственный инструмент, который у нас есть, чтобы бороться с такими, как Ван. Тэхен презрительно усмехнулся, отвернувшись. Подошел к Ноэль и, склонив голову, погладил ее по спинке носа, успокаивая себя, как всегда делал это с Ромулом. — Ты говоришь как человек, которому никогда не приходилось стоять на коленях перед теми, кто имеет власть, — медленно произнес омега замогильным, преисполненным тихой жестокостью голосом, не поворачиваясь, смотря куда-то сквозь воздух. — Ты не знаешь, что такое быть бессильным, когда тебя лишают всего, что тебе дорого. Твоя справедливость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. — Как ты не понимаешь?! — взорвался Чонгук и, схватив омегу за предплечье, силой развернул его к себе, прижав к своему торсу. — Ты не один! Сейчас ты не один! — он встряхнул Кима, которого больше не трогали эмоции мужчины и его твердый, повышенный тон. Он больше не был для него убедительным. — Дело не только в том, что мне нужна твоя помощь и твои навыки в IT, дело в том, что… — Чон запнулся, мучительно подбирая слова. — В том, что я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Именно ты, — альфа сжал его плечи, — а не та польза, которую я могу извлечь из тебя, потому что… — Потому что что? — перебил омега со звенящим, металлическим спокойствием. — Потому что я ключ к твоему прошлому и будущему? Потому что я объект твоей похоти? Или потому что в тебе кричит «спасатель», жалеющий бедного омегу? Выбери любой вариант… они все одинаково жестоки. Мягко высвободившись из мужской хватки, оставляя застывшего Чонгука с его невысказанным «…потому что я влюблен в тебя», Тэхен развернулся и ушел, направляясь к Хосоку, чтобы обсудить вопросы относительно обустройства Ромула на его территории. Все произошедшее с ним начинало представляться далеким и нереальным, будущее — туманным и неопределенным. Тэхен застрял в этом настоящем, в этом мертвом моменте, где свой дом утрачен, а в чужом не можешь найти свое место; где закон — лишь ширма для тех, кто у власти, а справедливость — иллюзия; где трепет в груди — наказание, а бабочки в животе — ошибка природы.

«Что для тебя важнее? Я… или месть?»...

Пока он переплетал ватными ногами по газону, осязая чужой взгляд на своей спине, в голове пульсировало на повторе всего три слова, сказанных Чонгуком:

«Я не знаю».