Точка возврата

У спальни, долгое время запертой от чужих глаза, больше не было хозяина, но всё ещё было присутствие. Чонгук сидит на полу, прислонившись спиной к кровати. Одна нога вытянута, другая — согнута в колене, поддерживая локоть руки. Рубашка расстегнута на все пуговицы, кроме последней — до нее руки почему-то не дошли. «Душно…» Ему слишком душно. В мыслях, в чувствах, во всём городе. Взгляд из-под лениво моргающих ресниц направлен на зажигалку Zippo, которую он неторопливо крутит, — давний подарок Юбина — с едва заметной гравировкой: «На светлое будущее». Слова, звучащие как насмешка из загробного мира. Ведь ночное небо тоже может быть светлым, когда пожар поглощает всё вокруг. Из приоткрытого окна доносится трель птиц, словно издевательский хор, воспевающий мир и гармонию, и монотонное жужжание газонокосилки. За дверью слышатся приглушенные голоса прислуги. Всё как обычно, будто ничего не произошло. Мир продолжает жить своей жизнью, а его — остановилась, застряла в этом мертвом моменте, где свой дом стал прибежищем для шестерок и предателей, а доброта — чудовищная слабость, которой харкнули в лицо. В подобные моменты глубоких раздумий Юбин всегда был рядом. Тихо присаживался рядом, подтягивал свои колени к груди, обхватив их руками, клал голову ему на плечо и, вздохнув, направлял взгляд куда-то в стену. Они могли часами сидеть на полу, запершись в комнате омеги, и просто молчать, понимая друг друга без слов. А теперь… Чонгуку не с кем делить свои мысли, свою тяжесть, своё одиночество. Его никто не поймет так, как понимал Юбин. Наверное… Дверь позади открывается, и кто-то входит в спальню. Чонгук не реагирует: знает, кто, скрестив руки на груди и с тяжёлым выдохом, прислоняется к комоду. — Мы его нашли. В аэропорту, — заговорил Юнги ровным голосом, показавшимся Чону звуком лопнувшего стекла в тишине. — Сбежать хотел. Чонгук слегка кивает. Неторопливо достает из приоткрытой пачки, валявшейся на полу, сигарету и подносит к ней пламя зажигалки. Запах табака смешивается с ароматом дерева, стоящего в комнате. В телодвижениях, как и в мимике — полное безразличие ко всем прозвучавшим словам. Ни удивления, ни злости, ни облегчения. Просто усталость, въевшаяся под кожу вместе с никотином. — Чимин за дверью. Хочет поговорить с тобой. — Поговорит позже, — отвечает Чон хрипловатым голосом — голосом человека, которого жизнь приложила головой об асфальт, оставив в подарок из всех чувств всего два — безнадежное разочарование в людях и холодный расчёт. Нет, он не был похож на ходячее депрессивное дерьмо. Скорее на того, кто замер, собираясь с силами. Со стороны — полная отстраненность, а внутри — лихорадочная работа мыслей. Крутит, крутит их в голове, пытаясь уловить ту самую идею, которая позволит, не прибегая к радикальным мерам, решить проблему. В такие моменты хочется лишь одного — чтобы оставили в покое. Не мешали. Не отвлекали. Ему, чёрт возьми, предстоит уволить столько людей… Потому что веры нет больше никому. Каждый — под подозрением. И чем дольше длится эта пытка, тем больше растёт ощущение, что предательство плодится прямо в эту секунду его размышлений. Многие покинут особняк, и среди них, к сожалению, окажутся и невиновные. Может быть, даже те, кому некуда будет пойти, когда ворота закроются за их спинами. Эта мысль грызла его изнутри, пережёвывала в крошку все прежние убеждения, призывающие доверять людям, которых когда-то впустил в свой дом, добиваться справедливости для всех и давать оступившимся второй шанс. У Чонгука больше нет времени копаться и подробно выяснять: кто виновен, а кто нет. Любое действие, вызывающее подозрение — и человек уйдёт. Решение, пусть и нелёгкое, но самое верное в сложившейся ситуации. — Слушай… с Тэхеном тебе тоже поговорить бы не мешало. Как бы спокойно он сейчас себя ни вел, внутри — он напуган, — решил добавить Юнги между делом. Но Чон на попытку разжалобить его никак не отреагировал. Лишь лениво стряхнул пепел прямо себе в ладонь, не почувствовав жара. Даже боль притупилась. Юнги потер переносицу. Молчание раздражало. Опёрся ладонями на край комода и отбарабанил по нему пальцами от нечего делать. Изучающе оглядел стены комнаты, будто видел их впервые, и вернул внимание снова на затылок Чонгука, со звоном открывающего и закрывающего крышку зажигалки. Мин и сам безбожно устал. От всего. На кой чёрт он вообще здесь стоит и пытается вывести на разговор?.. Оно ему надо? Ему давно уже, по большому счету, ничего не надо. Живёт по привычке, потому что должен. День сейчас или ночь — не имеет значения. Северный полюс на улице или Сахара — тоже плевать. На Тэхена и Чимина напали? Не умерли же. Зачем из пустого в порожнее переливать то, что уже случилось? Тэхен, задумчиво сейчас сидящий во дворе на садовых качелях и еле заметно покачивающийся в них, вероятно, тоже был такого же мнения. Когда они вышли из такси, Тэхен, пребывающий в своих мыслях, шёл ровной, уверенной походкой, смотря только вперёд, будто с ним ничего не произошло. В то время как взволнованность Чимина, что была бы заметна даже слепому, выдавала их обоих с потрохами. Дёрганые движения, взгляд, мечущийся по сторонам в панической лихорадке, дрожащие руки, пытающиеся пригладить растрепавшиеся волосы, — всё кричало о пережитом стрессе. Почему они прибыли на такси, а не на одной из машин с телохранителем — это уже выяснилось потом. И ведь даже не позвонили, чтобы их кто-то забрал после нападения. Сами вызвали машину, сами доехали. Кто из них двоих настоял на том, чтобы не беспокоить Чонгука — Юнги лишь гадал. Вероятно, Тэхен, желавший скрыть своё унижение или хотя бы оттянуть момент разговора. И тут же возникает вопрос: зачем скрывать?.. Почему все в этом проклятом доме всегда выбирают замалчивать свои проблемы, вместо того чтобы их обсудить? Но бессмысленная попытка омеги спрятать под слоем тонального крема мелкие кровоподтёки от следа ремня и сам факт загадочного исчезновения телохранителя — никак не могли скрыть произошедшего. — Что с крысой делать? — спустя несколько томительных минут, спрашивает Юнги, небрежно бросив фразу о теперь уже бывшем телохранителе. — Где он сейчас? — На старом объекте, подальше от любопытных глаз. — Живой? — Чонгук с ледяным равнодушием во взгляде затягивается сигаретой. — Языком шевелить может. — Что говорит? — Говорит: не виноват. Чонгук усмехается про себя: «Все они, как один, не виноватые». — Что с прослушкой? Юнги мизинцем почесал бровь, замешкавшись на долю секунды, не до конца уверенный в своём ответе: — Искали, но ничего нет. Пусто. Чонгук передёрнул скулами. Значит, шестёрка — всё же человек. Поганый предатель, живущий под его крышей и долго, но верно подсыпающий яд в его жизнь. — Бери омег, несколько людей для охраны и езжайте на турбазу, как и планировали. — А ты? — нахмурился Юнги. — Я позже подъеду. Как закончу дела. — На «объект» собрался? Чон, затянувшись дымом, согласно кивает. Он мысленно уже на месте «казни». Над ним грозовые тучи все плотнее сгущаются. В душе пробоина, сквозь которую сочится пробудившийся мрак. За какую мысль ему зацепиться, за какую причину ухватиться, чтобы человечность продолжала в нём жить, несмотря на бесконечное предательство? — Может, мне всё-таки с тобой поехать? — чисто из вежливости предложил Мин, выковыривая мелкие пылинки из-под ногтей. — Подстрахую. С омегами можно Намджуна отправить. Он справится. — Ты мне там не нужен. Разговор между ними не клеится. Как всегда. Короткий вопрос — короткий ответ. Юнги протяжно выдыхает через нос. Кидает взгляд на дверь, за которой все еще ожидает Чимин, и, поджав губы, идет к кровати, не удосужившись предупредить омегу об отмене разговора. Присаживается рядом с альфой, нарушая его личное пространство, — Юнги и Юбин всегда были очень похожи — вытягивает обе ноги на полу и в наглую забирает сигарету из чужих пальцев, чтобы тоже впустить в себя немного никотина. — Пачка же лежит полная, — бесцветно говорит Чонгук, не поворачивая головы, когда Юнги уже затягивался сигаретой. — Брезгуешь? — уголком губ усмехается Мин, выпустив облачко дыма. Но Чонгук ничего не отвечает — губы абсолютно не хотят шевелиться, издавая звуки. Он равнодушно покачал головой, мол: «Кури, сколько влезет. Мне плевать», и прикрыл глаза. Хотелось просто закрыться от мира и забыть обо всём. Теперь они делили тишину на двоих. Давно они не сидели вот так — почти плечом к плечу, в комнате человека, чья смерть протянула глубокую пропасть между ними, разделив их дружбу на «до» и «после». Никто из них уже не помнил, в какой момент в них проросло ядовитое зерно взаимной неприязни. Встречаясь глазами, они больше не находили былого понимания: море укоров и обвинений — в глазах одного, и непомерное чувство вины в глазах другого. А ведь когда-то они были не разлей вода… Но где-то там, возле надгробья с именем «Юбин», что-то сломалось. И теперь их связывала лишь общая утрата и затяжная, пассивная вражда, тлеющая под маской вежливости. Быть может, именно поэтому Чонгук покинул особняк, проведя три года вдали от дома, в постройку которого вложил столько денег, а сейчас хотел сровнять с землей. Для него это уже не дом, а склеп болезненных воспоминаний и пристанище змей. И каждый раз, глядя на Юнги, даже сейчас, он видел живое напоминание о собственном провале. «Что, если бы я не поехал в командировку?» «Что, если бы не отпустил Юбина одного на прием?» «Что, если бы никогда не привел его в свою жизнь?» Вопросы, на которые уже никогда не будет ответов. — Ты любил его? Отрезвляющий вопрос нарушает затянувшееся молчание. Дыхание Чонгука, приоткрывшего глаза, на миг застывает. Мин в ожидании ответа на свой вопрос смотрит в окно, сквозь стекло которого пробивается вечереющий свет. Он бы с удовольствием заделал этот проём кирпичом, навсегда лишив себя этого вида, напоминавшим о трагедии. Секунды тикают, но Чонгук молчит. Почему он не отвечает? Вопрос не такой уж и сложный, как кажется Юнги. Он никогда не сомневался в своих чувствах. Он любил Юбина без остатка, без компромиссов. И эта любовь до сих пор жила в нём, разрушая его жизнь. — Просто ответь, — Мин крепче сжал сигарету и по слогам повторил: — Ты… любил… его? Чонгук, поглаживая большим пальцем гравировку на зажигалке, словно пытаясь найти в ней ответ, сглатывает — слишком туго, словно шершавый комок застрял в горле. Скулы непроизвольно сводит, а под ложечкой невыносимо сжимается. Кажется, будто кто-то с силой выжимает из него воздух. Знакомо ли вам это чувство, когда проходят года, сменяются лица и имена, но внезапное появление одного-единственного лица в воспоминаниях — обычно озаренного улыбкой — рождает щемящую тоску? Тоску по ушедшим временам, по человеку и по всему, что он забрал с собой. Конечно, знакомо. Такая болезненная ностальгия знакома многим. Такой человек есть почти у каждого. У Чонгука он тоже есть. Любил ли он Юбина?.. Вопрос, который он никогда себе не задавал. Да и зачем? Ведь омега никогда его не любил. Он любил другого альфу — альфу, прямо сейчас сидящего рядом и ненавидящего его, — Чон Чонгука. — Ладно, забей, — так и не получив ответа, с горечью хмыкает Юнги и, сквозь выдох, немного сползает вниз, откидывается головой на покрывало, утыкается взглядом в безликий потолок и, спустя мгновения, огорошивает альфу признанием: — Я хотел жениться на нём, когда всё закончится. Чонгук чувствует себя так, словно стоит на краю чужой пропасти и беспомощно смотрит на человека, падающего в ее темноту. — Мне жаль, — звучит как-то плоско и фальшиво, режет слух даже ему самому. Но что еще он мог сказать? Мин затягивается сигаретой, и уголёк на её кончике вспыхивает ярче. Жаль, говорит он? Какое жалкое утешение. Жаль, когда опаздываешь на автобус или проливаешь кофе на любимую рубашку. Но как можно отделаться одним жалким «жаль», когда речь идёт о будущем, которое теперь никогда не наступит? — Ты знал? — глухо спрашивает Юнги шершавым и уставшим голосом, не отрывая взгляда от потолка. — Знал, что я хотел с ним семью? Вопрос повисает в воздухе непрямым обвинением. Чонгук шумно выдыхает. Знал ли он? Наверное, да. Где-то глубоко внутри всегда таилось смутное предчувствие. Каждая их совместная улыбка, каждый случайный взгляд — все это складывалось в мозаику, которую он пытался игнорировать. Мозаику, на которой была изображена семья — не с ним. — Нет, — тихо отвечает. — Не знал. — Врёшь, — иронично хмыкает Мин. Взгляд, устремленный в потолок, пуст. — Всё ты знал. Просто предпочитал закрывать глаза. Твою ревность только слепой бы не заметил. — У меня не было причин для ревности, — твердо отрицает Чон. Он старается говорить спокойно, скрыть раздражение, которое волнами поднимается изнутри. Мин невесело усмехается. Не отрывая затылка от постели, со смесью презрения и усталости смотрит на напряженно дрогнувшие скулы альфы. — Пусть будет так, — смирившись с чужой ложью, протянул Юнги. — Я всегда думал, что если он уйдет — после него не останется ничего. И знаешь, в чем ирония?.. Так и случилось. — А как же Чимин? — приглушённо спрашивает Чонгук, не поворачиваясь к альфе, тихо и рвано выдохнувшему от услышанного имени. Некоторое время образуется тяжёлая пауза. Сигарета дотлела, и Юнги просто сжимает её в кулаке, куда стряхивал пепел, боясь рассыпать на чистый пол. После чего тихо-тихо произносит без твёрдости в голосе: — Уволь его. Слегка удивившийся Чонгук вскидывает брови, взглянув на продолжающего смотреть в потолок альфу, на чьем лице сплошная непроницаемость. Никаких эмоций. — Ты правда этого хочешь? — в голосе Чонгука сквозит неприкрытое сомнение. Он внимательно смотрит на Юнги, пытаясь понять, что скрывается за его безразличным взглядом. — Или пытаешься защитить его таким образом? — Он бесполезен. Ты и сам это видишь. С чего бы мне его защищать? Я не нянька для неумех. — Не знаю, — Чон пожимает плечами, сохраняя нейтральное выражение лица. Он старается не показывать, как его раздражает эта игра в «ненависть», которую так усердно разыгрывает Юнги. — Ты никогда не просил меня увольнять людей. Особенно тех, кто не сделал ничего плохого. Зачем мне избавляться от него? — Затем, что он ходячая проблема, вот зачем. — Продолжай, — сухо произносит Чонгук, ногтем водя по зажигалке. Он ждет, когда Юнги выплеснет весь свой яд. Это всегда его забавляло в Мине — его способность скрывать свои чувства за маской презрения. — Он тупой, как пробка, бестолковый, как… зонтик в солнечный день, — сипло выдыхает Мин, спокойно высказывая свои размышления. Чонгук сравнил бы его голос сейчас со скрежетом металла — такой же холодный и неприятный. — Оставил Тэхена одного, с неприкрытой спиной, повелся на располагающую улыбку незнакомца, оказавшегося психопатом. — Он не мог знать, что это Сун Хи. Даже я не знаю, как он выглядит, — встал Чонгук на защиту омеги. — Ты зря на него нападаешь. Нельзя винить человека за то, что он не умеет читать мысли. — Возможно, — соглашается Мин. — Но «друг» — это точно не про Чимина. Он скорее анекдот этого слова. Как дыра в лодке. Вроде бы и не смертельно сразу, но в итоге топит всех. Сначала по мелочи, потом больше, а потом смотришь — а все уже идут ко дну. Говорит буднично, без экспрессии, но на самом деле слова жгут собственный язык. Каждое слово — удар себе под дых. Каждая озвученная мысль — гвоздь в крышку собственного гроба. Но он действительно хотел, чтобы омега ушёл. Хотел, чтобы тысячу раз пожалел о том, что когда-то опрометчиво принял предложение Чонгука. Чтобы обозлился на Тэхена, которого так старательно оберегают ото всех бед, и разорвал с ним наконец эту опасную связь. Чтобы собрал свои пожитки и бежал без оглядки — подальше от грядущего кошмара. Ведь если Тэхен сорвётся с края пропасти, Чимина он потянет за собой. И случай в торговом центре стал первым подтверждением этого факта. — Его дело было несложным, — продолжает он, пока Чон внимательно его слушает. — Присматривать за Тэхеном под личиной «друга», чтобы у того не возникало ощущения клетки. Следить, чтобы он не нашел приключений на свою задницу. И случись что, сразу же звонить тебе или, в крайнем случае, мне. Но даже с этим не справился. Только проблем нажил и себе, и Тэхену. Ходячая катастрофа, об которую спотыкаются. И даже я… «чуть не споткнулся», — почти сорвалось с губ. Пытался из кожи вон вылезти, лишь бы Чонгук принял удобное для него решение — выгнать омегу из дома (и заодно из его, Юнги, головы). — И это всё? — не поддаваясь на манипуляции, спросил Чонгук с таким тоном, словно всё сказанное было незначительным. Наблюдал за Юнги, ловя каждое движение, каждую эмоцию на его лице. — А этого мало? — приподнял бровь Юнги, выражая раздражение. Он чувствует, как Чонгук его просчитывает, пытается добраться до самой сути. Это бесит. — Мне казалось, он тебе небезразличен. — Когда кажется, крестись. — Я атеист. — Да насрать, — Мин, раздражаясь, чувствовал себя загнанным в угол, словно его заставили признаться в чём-то, чего он не хотел говорить. — Ты думаешь, что знаешь больше всех. А потом огребаешь дерьма так же больше всех. Тебе нравится копаться в чужих проблемах больше, чем в своих. — Разве я сейчас ошибаюсь насчёт Чимина? — Он просто симпатичный омега с универсальной внешностью, которая нравится всем. Не более, — холодно отрезает Юнги и резким движением поднимается с пола, давая понять, что не хочет больше развивать эту тему. Чувствует, как начинает терять контроль над ситуацией в зашедшем разговоре. Неспешно подходит к окну, стараясь казаться равнодушным. Кидает окурок в стоящую на подоконнике пепельницу и, убирая руки в карманы, смотрит сквозь стекло на зеленый, ухоженный двор, где сидит Тэхен. Интересно, о чем сейчас думает омега? Готовит новый план для мести или план побега из этого города? А быть может… думает о том, что его жизнь — беспросветное дно? На самом деле, несмотря на то что Тэхен сбегал с Чимином в клуб, он был стопроцентным интровертом. И Юнги, такой же интроверт, понимал это, наверное, даже лучше, чем сам Тэхен. Омега тот, для кого тишина и одиночество — приятные спутники, дающие силы входить в новый наступающий день. Даже если день ожидается пасмурным и дождливым. Он тот, у кого простое общение с людьми отнимало больше энергии, чем давало. И, быть может, именно поэтому в такие моменты, как сейчас, когда внутри всё сжимается от страха и тревоги, Тэхен не ищет утешения в разговорах, не пытается разделить свой испуг с кем-то ещё. «Удивительно, как он вообще смог сдружиться с Паком, — думает Мин. — Чимин — его полная противоположность». — Просто «симпатичных» омег до дома по ночам не провожают, — с громким звоном захлопнув зажигалку, Чон поднимает многозначительный взгляд на спину Юнги, у которого от внезапно прозвучавшей фразы волоски на шее встали дыбом. Мурашки пронеслись по рукам, ноги приросли к полу, а сердце забилось быстрее движения атомов. — Что ты сказал?.. — со смятением Юнги оборачивается на альфу, в чьих глазах, пронизывающих до костей своей правдой, читается невозможное: «Я всё знаю». — Я видел тебя в Аресе в прошлом году, — спокойно, без тени упрёка начинает Чонгук, поднявшись с пола, так и не застегнув рубашку. Убрав руки в отутюженные карманы, уверенным неторопливым шагом подходит к альфе, застывшему перед ним. — Сидел неподалёку в таком же одиночестве, как и ты, и видел, как ты смотрел на Чимина. Каким взглядом ты на него смотрел, когда он танцевал, — наклоняет голову к плечу и добавляет: — Это не было похоже на похоть. Юнги тяжело задышал. Он почувствовал, как кровь отлила от лица, оставляя его мертвенно бледным. Не может быть… — Позже Хосок сказал, что ты часто там бываешь. Сперва я подумал, что ты просто увлекся красивым телом… Но выяснилось, что ты после работы тайно провожаешь омегу до дома. Юнги сжал кулаки до побеления, стремительно закипая. Он мечтал проехаться по чужой «роже». Мышцы напряглись с такой силой, что руки затряслись. Перед ним открывали карты одну за другой в игре, в которой он, да и Чимин, чего скрывать, оказались полными профанами. — К чему ты ведешь? — смотря в глаза, которые хотел вырвать собственными руками, сквозь зубы прошипел Мин. Чонгук сдержанно улыбнулся, как настоящий бизнесмен, точно знающий цену деньгам и не вкладывающий их в провальные проекты: — Я не стал бы платить кому-то и содержать кого-то лишь за то, чтобы он играл роль полезного «друга» для Тэхена. Я не настолько расточителен, Юнги. Лучше бы он этого не говорил… Чон, делая шаг назад, идёт к двери, так, словно ничего не произошло, словно не он сейчас обрушил на альфу стены этой комнаты. Мин мог поклясться, что слышит их треск и грохот вокруг себя. — Стой! — разрезает воздух громкий бас Юнги. Он широким шагом подходит к Чонгуку и, схватив за плечо, разворачивает к себе рывком. — Почему ты убегаешь? Говори, раз начал. Давай! Признайся мне в лицо, как следил за мной! — неожиданно хватает абсолютно спокойного Чонгука за грудки и встряхивает. — Как решил подложить под меня Чимина из жалости, чтобы я Юбина забыл, сломать ещё одну жизнь, втянув в свою грязную игру. Для этого ты его сюда притащил, да? Утешить меня, вдруг, захотелось? Давай, признай, какая ты мразь! Юнги горит в своем гневе, пока Чонгук смотрит на него ровно, непроницаемо, будто разглядывает насекомое, а не человека, готового разорвать его на части. Ни намека на раскаяние, лишь снисходительное молчание, которое выводит из себя еще больше. — Кто ты такой, чтобы решать за других, а? Кто дал тебе право решать за меня и за него?! — Отпусти, — стальной тон Чонгука резал чужую ярость, как лед. — Какого черта ты лезешь в мою жизнь?! — Я сказал, отпусти. — Грёбаный лицемер! Вину искупить пытаешься, подонок? — Юнги не мог себя остановить, гнев бурлил в мышцах, в голосе, в глазах. Он сжал ткань рубашки Чонгука так сильно, что послышался треск ниток, и вновь его встряхнул. — Не искупишь. Даже если каждому в этом мире поможешь, не искупишь вину перед тем, кого уже нет. Ему больше не нужно твое «прости», Чонгук! Он его не услышит! — Я сделал то, до чего ты не додумался! — рявкнул Чонгук. — Дал Чимину пожить другой жизнью. — А он просил тебя об этом? — прошипел Мин, подаваясь вперед. — Я просил тебя об этом? — В этом между нами и разница. Меня не надо просить, — Чонгук перехватил чужие запястья стальной хваткой и сбросил с себя чужие руки, как тряпку. Глаза стали темнее на тон. — Я не толкал его в твои объятия и не вмешивался в ваши взаимоотношения. Я просто привёл его сюда, дал несложную работу, где ему не нужно вилять голым задом, и крышу над головой, которая не протекает. Вместо того чтобы ходить тайком за ним хвостом, ты бы лучше ему работу в моем доме предложил. Какая ему была польза от того, что ты его провожаешь, как школьник, если он продолжал волочить своё жалкое существование, работая на Хосока, и копейки в кофейне собирая, скажи мне? Чем ты ему помог хоть раз, м? Просьбой уволить его? — Не кичись своим фальшивым альтруизмом, — презрительно процедил Юнги. — Выставляешь себя спасителем, героем, но на самом деле просто пытаешься заглушить свою совесть. Подобрал сломанную игрушку на улице и теперь хвастаешься тем, что починил её. — Сравниваешь Чимина с мусором? — приподнял бровь Чон, пораженно усмехнувшись. — Любишь ты совать свой нос в то, что тебя не касается, — проигнорировав вопрос, прошипел Юнги. Он вовсе не считал омегу отбросом. Просто часто говорил не то, что думает. — Ты думаешь, что деньги и жизнь в красивом особняке решат все проблемы? Возможно, так и было бы, если бы эта жизнь не была связана с твоей фамилией! Посчитал, что его нужно спасать? Но он не нуждается в твоей защите. Пойми уже это! Никто не нуждается: ни я, ни Чимин. Ты подверг его опасности, притащив сюда, — грубо ткнул Чонгука пальцем в плечо. — Оказал медвежью услугу, которая принесет ему только несчастья. — Ну, окажи тогда свою, — хмыкнул Чонгук, склонив голову. — Услуга простая. Верни его обратно. Верни. Потом снова приди в Арес и купи его на ночь. Чтобы хоть денег заработал себе на съем жилья. Не переживай, я с Хосоком договорюсь, и Сакура станет твоей. Кулак с размаху прилетает Чонгуку в лицо, разбивая губу. Они по-прежнему оставались врагами. Он даже не пошатнулся, лишь усмехнулся криво, стирая кровь тыльной стороной ладони. Языком коснулся раны, словно пробуя на вкус их вражду. Кровь на его руке и губе — напоминание о том, что связь между ними не возродить. — Значит, ты к нему всё-таки неровно дышишь… — медленно протянул Чонгук, кивнув, убедившись в своих мыслях. Удар оказался весьма ощутимым. — Продолжай. Давай. Ври себе, ему. Отталкивай его, гноби, как обиженный щенок. Но передо мной можешь не распинаться. У тебя всё на роже написано. Ты — трус, которому проще омегу уступить другому, чем взять за него ответственность. Ведь именно в ответственности дело? Не так ли? — Уступить? Чё ты несёшь?! — Не ты ли толкнул его в объятия Намджуна? — жестко усмехнулся Чонгук, не отрывая взгляда. — Разве не ты сделал все, чтобы он обратил внимание на кого-то другого, лишь бы не на тебя? — Чимин волен сам решать, с кем ему быть, и мне он не принадлежит! — огрызнулся Юнги, сжимая кулаки. — Он не мячик, который можно запинать в чужие ворота. Повторяю: не лезь… не в своё… дело, — процедил, выплевывая каждое слово. — С собой сначала разберись, ублюдок. Тэхёна, как заплатку, на рану решил приклеить. И ещё что-то обо мне говоришь. Скулы Чонгука дрогнули. — Не смей. Ты не прав. — Почему? — с издевкой растянул губы Юнги, провоцируя, и небрежным жестом зачесал волосы назад. — Хорошая замена Юбину вышла. Симпатичная, целеустремленная. А что самое главное… — Мин сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Улыбка, скользнувшая по его губам, была совершенно лишена тепла. — Куда более мстительная, чем оригинал. И ты это скоро почувствуешь на собственной шкуре. — Закрой рот. — Что, правда режет слух? — Юнги насмешливо сверкнул глазами, наслаждаясь тем, как слова достигают цели и сбивают ровное дыхание альфы. — Ты мне в душу не заглядывал, — выдержке Чонгука можно позавидовать. — Неужели? А мне казалось, смотрю в зеркало, — парировал Юнги, ни на секунду не ослабляя зрительный контакт. — Ты не любил Юбина, а использовал. И Тэхена тоже не любишь. Ты боишься любви, как огня, потому что она заставляет тебя быть уязвимым. Все вокруг тебя становятся мишенями. И это понятно — оказаться в твоей шкуре я бы никому не пожелал. Но факт остается фактом. Ты никого не любишь, кроме собственной власти и своих бесконечных амбиций, Чон. — Зато ты, я вижу, эксперт по любви, — саркастично произнес Чонгук, обрушивая на Юнги его же оружие. — Любишь свои ёбаные страдания, к которым у тебя особенная, я бы даже сказал, — Чон на мгновение притворно задумался, растягивая удовольствие, — всеобъемлющая любовь. Тебе мало просто страдать, тебе нужно коллекционировать свою боль, чтобы потом ей же и отравлять жизнь другим. — Тварь… Чонгук цыкнул, укоризненно покачав указательным пальцем, словно воспитывая нерадивого ребенка: — Не-е-ет. Тварь здесь не только я. А мы оба. Мы смотрим в одно зеркало. Забыл? — Ты это дерьмо затеял. Ты его и разгребай, — нервно облизал пересохшие губы Юнги. — Раз омега здесь не ради Тэхена, он тем более должен уйти. В моей жизни места никому нет. Запомни это. И Чимин исключением не станет. Твой блестящий «проект» провалился. Чимин, о котором совсем забыли, сидел на полу у двери, прислонившись к прохладной древесине, и печально улыбался сам себе, глядя в никуда. Он слышал голоса, доносящиеся из спальни, и сжимал футболку у себя на животе, желая выдрать из себя внутренности, чтобы больше ничего не давило, не сжималось, не жгло каленым железом. А затем тихо рассмеялся, осознавая всё. «И Чимин исключением не станет». Любить в одиночку — это как… танцевать под дождем без музыки. Ты двигаешься, чувствуешь ритм, но никто не видит твоей радости, и мелодия звучит только в твоей собственной голове. Жаль, что его мелодия сменилась на траурный реквием. Слезы градом катились из глаз, но он по-прежнему бесшумно смеялся, запрокинув голову к потолку. Вы ведь знаете такой смех, верно?.. Конечно, знаете. Каким же идиотом он был… Голоса за дверью не затихали. — Омега уже в твоей жизни. И, заметь, ты сам его в неё впустил. Задолго до того, как он переступил порог этого дома, — отрезал Чонгук с уверенностью, читая альфу насквозь. — От моих слов ты еще можешь убежать, но от природы — никогда. — И ты смеешь говорить мне о природе, о ёбаных инстинктах? Мой истинный в могиле! Из-за тебя! Ты его туда загнал, уёбок! — взревел Юнги, теряя остатки самообладания, и вновь замахнулся. Чимин за дверью до белых мушек сжал глаза от крика, эхом отразившегося в ушах. Мой истинный. Истинный. Истинный. Тонкая, раскаленная игла — суровая правда, глаголющая устами альфы, — вонзилась в область груди, пока омега с дрожащим подбородком, не размыкая губ, беззвучно задыхался. Зачем он продолжает все это слушать? Выдуманная реальность, чувства, мечты — всё осыпалось к его ногам черным пеплом. После страстного прелюдия в машине ему казалось: еще немного, всего чуть-чуть, и неприступная стена безразличия, воздвигнутая между ним и Юнги, рухнет, разлетевшись в пыль. Он чувствовал это в их первом поцелуе, в теплых пальцах альфы на своем теле, в зарождающейся заинтересованности, блеснувшей в темных, некогда холодных глазах мужчины, в их общем дыхании, будто Юнги собирался шагнуть навстречу его чувствам… А сейчас, в этот миг, лёд всё же тронулся, но не в ту сторону, в которую омеге так отчаянно хотелось. Чонгук, перехватив чужой кулак, сжимает его — чуть ли не дробит. Юнги кривится в гневе, не показывая боли, что горячим оловом растекается по костям. Напряжение между телами искрится, наэлектризовывая каждый участок в комнате. Мин травит своим запахом — палёным лесом, от которого остались тлеющие угли и густой дым, в то время как Чонгук не чувствует на себе ничего. Для него попытка Юнги подавить его, прижать к земле — не более чем укус комара, которого он может в любую секунду прихлопнуть. Чон даже и наполовину свою ауру ещё не выпустил — всеми силами держит ее за горло, но Юнги уже чувствует, как она подкрадывается. Чонгук не играет с его эмоциями, не пытается запугать или подчинить, но тело… тело всегда предательски уязвимо и расплачивается первым. У Юнги глаза словно выжигают изнутри, череп сдавило тисками, а из ноздри поползла тонкая ниточка крови, медленно скатываясь к губам. Плевать. Ни единой эмоции, пока Чон продолжает сжимать его кулак. Они смотрят друг на друга с одинаковой ранящей неприязнью. Словно два клинка, выкованные из одного сплава. И Мин не позволит себе дрогнуть, опустить глаза. Ничем не выдаст, какая острая боль растекается по телу. Боль такая, что колени вот-вот предательски подогнутся. — Больше не пытайся, — твердо, с предупреждением, прошипел Чон. А затем, резко сдавив пальцами свободной руки горло Юнги, перекрывая дыхание, рывком подтянул его к себе и буквально в лицо по слогам пробасил: — Силёнок не хватит. И, скривившись, оттолкнул от себя с такой силой, что Мин с громким грохотом рухнул, ударившись затылком об пол, от чего в глазах на миг потемнело. — Истинность — это миф, — Чон сделал пару шагов вперед, и его ботинок остановился в нескольких сантиметрах от лица Юнги. — Сказки для детей. А если и нет, то ты путаешь истинность и любовь, — низким, доходчивым голосом произнес он, возвышаясь. — И больше не смей поднимать на меня руку. В следующий раз я сломаю ее. Чимин шмыгнул носом и начал торопливо подниматься, услышав приближающегося к двери Чонгука, вытирая ненавистные слезы, чтобы никто их не увидел. Чтобы никто не узнал, что такие, как он, «тупые, как пробка, бесполезные, как зонтик в солнечный день», могут испытывать боль. Его вовсе не нужно увольнять. Он уйдет сам. Выпрямив спину, натянув на лицо маску: «Со мной все хорошо», Чимин пошел прочь, подальше от этой спальни — вероятно, действительно проклятой. Она и правда ломает сердца. Чонгук положил ладонь на холодную ручку двери, на мгновение задержав взгляд. Он смотрел на нее, пока Юнги, вытирая кровь из-под носа, соскребал себя с пола. — Не забудь, сегодня едешь с омегами, — холодно чеканит Чон, ощущая напряжение в каждом мускуле. Поблажек больше не будет никому. — Выполняй свои обязанности как положено, раз уж решил замуровать себя в этих стенах. И скажи спасибо, что я не вышвырнул тебя. Ты — глава моей охраны, Юнги. И крыса, сопровождающая омег в магазин — это твой недосмотр. Впредь, если подобное повторится — первым я спрошу с тебя. У Юнги грудь ходит ходуном. Он учащённо и рвано дышит. Все тело в огне. Смотрит на Чона взглядом хищника, которого загнали в угол, пока по комнате продолжает гулять его удушливый запах, никак не действующий на «противника». Будто лесной пожар перекинулся на спальню, и дым вот-вот повалит из окон. Прямо в эту минуту он желал Чонгуку смерти. Нет… не так. Желал вчера, сегодня и завтра. Но проблема заключается в том… Что его ненависть неотделима от глубокой привязанности. Чон — заноза в его сердце, которую вырвать — значит лишиться самой крови. Юнги злился. Не мог понять, зачем Чонгук, покинув особняк, продолжал следить за его жизнью. Как он посмел сунуть свой нос в его сердце, в его душу. И как он сам мог так просчитаться. Он был предельно осторожен. В Аресе всегда занимал самый темный угол, старался не привлекать внимания. Никогда не подходил к Чимину, довольствуясь лишь тем, что мог наблюдать за ним издалека. Ни с кем об омеге не трепался, просто, не торопясь и идя на достаточном расстоянии от омеги, провожал его до дома, следя за тем, чтобы тот добрался в целости. После особенно тяжелого дня в Аресе Чимин всегда покидал клуб, понурив плечи. Глаза казались усталыми и потухшими. Клиенты были особенно приставучими, а Чимин устал притворяться, что ему это нравится. Юнги видел, как он вымученно улыбается кому-то на прощание, выходит из клуба и бредет по улице, шатаясь, будто пьяный, хотя он точно знал, что омега не прикасается к выпивке после работы. Альфа знал, что это попахивает одержимостью, преследованием, граничащим с нездоровым желанием опекать кого-то хрупкого. И всё же… Ничего не мог с собой поделать. Весь этот процесс приносил ему странное чувство покоя, словно он искупает какую-то вину, закрывает долги перед тем… Всё правильно… Перед тем, кому это уже было не нужно. Он подходит к окну, больше не решаясь нападать на Чонгука. Все равно проиграет. Кровь из носа остановилась, застыв на коже. Ладони вцепились в край подоконника, ища опору. Голова тяжело склонилась. Вдох. «Вину пытаешься искупить, подонок?» Выдох. «Ему больше не нужно твое «прости»!» Кому он кричал эти слова? Чонгуку… или себе? — Возьми себя в руки, наконец. Ведешь себя как тряпка и живешь так же. И прекрати нападать на Чимина, он ни в чем не виноват перед тобой. Вини меня, если тебе так будет легче. Одной виной больше, одной меньше. Мне уже плевать, — договаривает Чон и захлопывает за собой дверь.