Точка возврата

Юнги, облокотившись плечом о косяк, со скрещенными на груди руками, смотрел, как Чимин выгребает из шкафа одежду и, комкая, швыряет ее в чемодан. На пол беспорядочно падали носки и нижнее белье. Омега сквозь брань наклонялся, торопливо собирал упавшие вещи, но один проклятущий носок никак не удавалось ухватить трясущимися пальцами. Из-за чего, выпалив: «Блядство!», он со всей дури запинал его под кровать. Пусть сгниет там. — На базу не обязательно брать столько вещей, — вздохнув, произнес наконец Юнги и оттолкнулся от косяка. — Мы пробудем там от силы дня два. — Я не поеду ни на какую базу. Катитесь сами. Лесом. Все! От неожиданного заявления брови альфы на секунду дрогнули в удивлении. До недавнего времени на его памяти именно Пак был тем единственным, кто ждал этой поездки с нетерпением. Теперь же упаковка с надувным фламинго, крем от комаров и все это омежье барахло валялось посреди комнаты, как ненужный хлам. — А куда ты тогда упаковываешься? Нахмурившись, убрав руки в карманы, альфа неспешно начинает двигаться в сторону омеги, искренне не понимая, что могло послужить столь резкой смене его настроения, в то время как Чимин пытается коленом придавить вздувшуюся крышку чемодана и застегнуть молнию. Пальцы скользят, металл щелкает, цепляя кожу. Больно. Точно, больно. Он почти рычит от бессилия, концентрируясь на этой мелкой, ничтожной задаче, позвоночником ощущая чужое приближение, что давит на затылок тяжелее, чем весь его упакованный багаж. За окном уже начинало темнеть. И по-хорошему пора было бы уже выдвигаться. Но у Юнги, как и у Чимина, вероятно, были уже совсем другие планы на поездку. Альфа мельком взглянул на небо сквозь шатающийся тюль и заметил сгущающиеся грозовые тучи вдалеке. В том самом направлении, куда ему приказано доставить омег. Иронично, что именно сегодня чернота решила накрыть город. А быть может… и не только его. — Я вопрос задал: куда ты намылился? — настойчиво, но не повышая голос, повторил Юнги. Честно сказать, он сам не знал, для чего спрашивает. Ведь в голове всё уже решил. Направляясь в комнату омеги, он стойко намеревался, невзирая на приказ Чонгука, не только убедить Пака покинуть особняк, но и предложить ему свою помощь напоследок: пустить пожить в свою квартиру в центре Адрума, которая давно пустовала. Но, видимо, этой помощью ему скорее дадут по роже, чем примут ее. — Подальше отсюда! — огрызнулся в ответ Чимин. — У тебя ни дома, ни съемной квартиры. Ни друзей. Куда ты пойдешь? Вернёшься в Арес? — Не твоего ума дело! — продолжая бороться с чемоданом, огрызнулся Пак. — Я могу помочь. Чимин. Юнги пытается… Правда пытается все решить по-хорошему, невзирая на собственный вспыльчивый нрав. Но омега, как назло, только бензин в огонь подливает, провоцируя на грубость. — Помочь? — издал саркастичный смешок Чимин. — Максимум, что ты можешь — это нагадить мне в душу для самоутверждения! Юнги устало вздохнул и потер переносицу. До него медленно начинало доходить. Чимин услышал всё — все, о чем они с Чоном говорили за, казалось бы, плотно закрытой дверью. «Услышал так много… Но понял так мало», — пронеслось в мыслях у мужчины. Да, он хотел, чтобы омега ушел. Но не так, как это происходило сейчас — в никуда и ни с чем. Предложить Чонгуку отпустить Чимина — был не эгоистичный порыв, а трезвый расчёт. Единственный выход, при котором парень на основании условий их с Чоном договора что-то получит за время, проведённое здесь. Ведь в случае побега Чимин только потеряет, выйдя за ворота с пустыми руками, потраченным временем и бессмысленно… потрёпанным сердцем. — Чимин. Повернись уже ко мне, и мы поговорим нормально. Что ты делаешь? — альфа уже совсем близко, стоит сзади, тянется к плечу омеги для прикосновения, чтобы приглушить этот пожар, чтобы их дальнейший разговор не превратился в кровавое месиво из ранящих фраз. Но в их отношениях это казалось чем-то на грани фантастики. Как и этот нелепый, никому ненужный жест заботы со стороны альфы, всколыхнувший внутри Пака разом все проглоченные обиды. — Что я делаю? — ударив ладонями по чемодану, Чимин резко оборачивается к альфе и отбрасывает от себя его руку, так и не успевшую к нему прикоснуться. — Убираюсь к чёрту! Исчезаю! Стираюсь! Разве не очевидно?! — кричит на всю комнату с грохочущим сердцем где-то в горле. За все время их знакомства Юнги видел в этих голубых глазах многое — испуг, желание, злость, вызов, но никогда — тлеющий… пепел. Словно внутри омеги взорвалась планета и теперь догорала, выжигая их общий мир до черной, хрустящей корочки. — Свали! — внезапно отталкивает омега Юнги, как раздражающую помеху, и идёт к комоду. Альфа за его спиной, медленно вбирая воздух, вновь сжимает кулаки в карманах. На секунду прикрывает глаза, подняв лицо к потолку, и через нос, еле слышно, выпускает рваный, долгий выдох. «По-хорошему не получится…» — делает досадный вывод Юнги. — Как вы мне все осточертели!.. Да, где они?! — лихорадочно роясь в ящике комода, Чимин швыряет содержимое на пол. Его мир сузился до поиска одной-единственной папки, от которой самому хочется блевать. Юнги, медленно облизнув нижнюю губу и неотрывно глядя на спину омеги, готовится к новой вспышке агрессии с его стороны. Чувствует каждой натянутой жилкой: если Чимин продолжит в том же духе, трос, на котором болтается его, Мина, терпение, с треском порвется. — А-а-а, вот! — Пак нащупывает жесткую папку и выдергивает ее. А затем широким шагом подходит к Юнги на расстояние вытянутой руки и неожиданно швыряет ее ему в лицо. Не в грудь, не в плечо — в лицо, которое хочет расцарапать. Уголок картона ударяет по скуле, оставляя на коже легкое болезненное жжение, и падает к их ногам. Бумаги рассыпаются по полу. — Подавись!.. Трос затрещал… Жаль, Чимин этот треск не услышал. Альфа медленно опускает взгляд на договор у своих ног, а потом снова поднимает глаза на Чимина. Держится из последних сил, чтобы с языка ничего едкого не сорвалось. Но омега доводит, каждый рубильник, отвечающий за злость, в альфе включает. Не останавливается, не боится. Не видит, слепец, как там — в глубине расширяющихся темных зрачков — разряды молний бушуют. Гроза не вдалеке. Она уже здесь — над их головами. — Делай, что хочешь с этими бумажками, из-за которых ты все соки из меня выпил, мудак, — продолжает Пак. А трос трещит… медленно, по верёвочке, по волокну. — Сожри или своему хозяину жопу ими подотри! Понял? Только подтирай нежнее и с любовью. И чмокнуть не забудь напоследок в знак абсолютной верности и уважения. А то снова придется в ногах у него валяться, как сегодня, — ядовито выпалил Чимин и в доказательство своих слов кивнул на застывшее пятнышко крови на рубашке альфы. — Хотя, кто я такой, чтобы давать тебе советы. Может, тебе это даже нравится. — Да, нет. Думаю, твои советы будут очень полезны, — слишком спокойно, бесстрастно, парирует Юнги. Несмотря на то, что его трос только что рухнул. — Покажешь мне, как это делается? — с фальшивой слабой улыбкой и театральным любопытством в глазах. — Все же в вопросах угождения у тебя наработанный опыт. — Что ты мелешь?! — Ну как же?.. — альфа, недобро прищурившись, склоняет голову к плечу. — Сначала — Хосок. Твои танцульки по большей части приносили ему деньги тем, что было на грани, которую ты сам стирал за пачку купюр. Теперь — Чонгук. Кто будет следующим? — продолжает Юнги, медленно вынимая руки из карманов. — Ты же не за аплодисменты здесь живешь. Мне интересно, какой тариф установил на тебя Чонгук? На твою потрясающую игру? Или теперь твой нынешний курс — жалость вместо наличных? Радость от того, что на тебя больше никто не пялится, как на проститутку у шеста? Сердце Чимина проваливается куда-то в бездонный колодец. А потом выстреливает оттуда адреналином с оглушительным гулом в ушах. — Кстати, а Тэхену ты уже рассказал… что его друг — профессиональная подделка? — Юнги делает крошечную паузу, и в его взгляде расцветает такая откровенная, липкая гадость, что Чимина физически тошнит. Только не понятно, от кого именно: от себя или от него. — Что ты можешь на глаз определить толщину кошелька по тому, как мудак смотрит тебе меж бедер? Что твое лицо помнит пощечины от тех, кто платил за право их оставить? — Заткнись, — выдыхает Чимин голосом, рассыпающимся на стекляшки. А внутри трясет… трясет от злости. Но Юнги уже вошел во вкус. По-хорошему и правда не получилось. Он не остановится, пока не разрушит все иллюзии, не спалит дотла каждый мостик, который мог бы привести Чимина обратно в этот проклятый дом. Даже если для этого придется самому взять факел и поджечь под омегой последнюю соломинку, на которой тот держится. Юнги будет ломать, кромсать и солить раны, пока у омеги не останется выбора — бежать, чтобы не сдохнуть здесь. — Нет, ты ответь. Мне интересно. За что именно Чон тебе платит? За «дружбу» по часам? — Замолчи, — сжал кулаки Чимин. — За улыбку, которая стоит столько-то вон? За готовность выслушать нытье Тэхена и сделать вид, что тебе не все равно? — альфа знал правду, но все равно продолжал оставлять новые шрамы. — И со мной… Это тоже входило в твою ставку? Или я был… бонусом? Халявной пробой твоего актерского таланта? — Я сказал, ЗАТКНИСЬ! — взревел Чимин и, замахнувшись ладонью, рванулся вперед. Слепой, глухой порыв, чтобы просто заставить это прекратиться. Чтобы закрыть этот рот, прекратить поток грязи, который чувствовался правдивее любой правды. Но Юнги среагировал быстрее. Одним движением поймал его запястья крепкой, невыносимо теплой и абсолютно безжалостной хваткой, рывком развернул и прижал спиной к своей груди, полностью обездвижив, плотно прижавшись пахом к изгибу Чиминовых бедер. — Пусти меня, скотина! — дернулся Пак, но мужчина не ослаблял хватку, лишь напряженная венка дрогнула на шее при усилии удержать омегу. — Когда ты с ним смеялся, ты подсчитывал в уме, сколько минут уже отработал, м? — не взирая на сопротивления, Юнги, склонившись ближе к уху омеги, невесомо скользит губами по мочке. Их тела вновь столкнулись глухим, мягким стуком, когда омега попытался ускользнуть от порочного дыхания на своей шее. И тихо, ласково, продолжает низким голосом, отдающимся вибрацией в крови Чимина: — А когда обнимал его, чтобы «утешить», твои пальцы искали на его спине боль друга… или счетчик кассового аппарата? Пак смотрит куда-то сквозь воздух диким, мечущимся зверьком, пока теплое дыхание позади клеймит кожу. Собственное тело — беспощадная тварь — уже реагирует. Мышцы обмякают, воля растворяется в аромате альфы — хвойном, мужественном, желанном — который бьет в голову, как последний глоток воздуха перед утоплением. Чимин, непроходимый идиот, сам, против своей воли, делает микроскопическое движение, подаваясь бедрами назад, спиной прилипая к твердой линии торса альфы. Жаждет приблизиться еще, обернуться, вдохнуть глубже, прижаться носом к источнику этой пытки и языком по яремной вене провести, подобно наркоману, невзирая на льющуюся на голову грязь. Каждый раз в этой запретной близости с этим подонком из него будто с мясом выдирают позвоночник, оставляя существовать лишь послушной оболочкой. Дышать нечем — легкие забиты ватой из стыда перед чужим шепотом и удушающим, предательски желанным запахом мужчины, которому следовало бы набить рожу, а не отдавать бразды правления над своим телом и чувствами. Губы Чимина беззвучно шевелятся. Он пытается оправдаться: — Он… — Он не знает, — твердо договаривает за него Юнги. — И ты никогда ему не скажешь. Потому что ты — наёмный друг, — сквозь смешок, шепчет альфа. Кладет подбородок на плечо омеги и, чуть касаясь кончиком носа его скулы, вкрадчиво договаривает: — А купленное всегда остается купленным. Как бы потом ни хотелось назвать это чем-то другим. А за этой ледяной маской… у Юнги самого горит ад. Его пальцы, сжимающие тонкие кости запястий, — не просто хватка. Это тиски, отмеряющие дистанцию до хрупкого слома. Грубые объятия, от которых у них обоих сводит живот. Он чувствует под кожей бешеную пульсацию вен, знает, как ладони Чимина становятся влажными от пота. Ему самому хочется стонать от этой близости, рвать на себе одежду, потому что каждый ядовитый слог обжигает ему же глотку. Знает, что кожа омеги под его пальцами уже покраснела, знает, что причиняет боль. И не догадывается, что Чимин — этот обезумевший дурак — тайно, до дрожи в коленях, жаждет, чтобы эта хватка стала еще жестче. Чтобы власть над ним была абсолютной. Чтобы не было выбора, не было мысли — только этот запах леса и эта всепоглощающая, позорная принадлежность. В комнате стало так тихо, что слышно было, как колышется тюль. Чимин не шевелился. Юнги тоже. Только его большой палец медленно скользит выше — по внутренней стороне запястья омеги, едва касаясь, как будто проверяет не кожу, а собственную выдержку. А в висках пульсирует одна-единственная отчаянная мысль: «Быстрее! Закончи все сейчас! Быстрее!» На скулах заходили желваки, и мужчина резко убрал палец, словно сам заметил этот жест слишком поздно. — Так что не надо истерик с чемоданом, словно ты жертва великой несправедливости, —все еще удерживая Чимина, замирает над прядью его волос на миг дольше, чем требовали слова. Будто вор вдыхает их запах. По-прежнему не чувствует природного аромата омеги. Плевать. Плевать. Плевать. Запах ему не нужен, чтобы продолжать его желать. — У тебя был контракт. Работа. Роль. И ты ее сыграл достойно. Настолько достойно, что сам поверил в вашу дружбу. Хватка исчезает внезапно. Юнги отпускает тут же отшатнувшегося Чимина, чье тело напряглось в одной-единственной, идиотской задаче: сдержать. Сдержать влагу, выступившую на ресницах. Не дать ни единой слезинке сорваться вниз, не показать, как внутри все вывернуто наизнанку. Омега топчется на своей гордости, втаптывает в пыль всякий здравый смысл и ненавидит себя за то, что даже сейчас, сквозь всю эту грязь и жестокость, к этому — бессердечному, сгнившему изнутри человеку — тянуло, как к пропасти. — Тэхена жаль, — голос Юнги прозвучал не громко, но все с тем же мертвым снисхождением. Он не поднимал взгляд на Чимина, потирающего запястья. Его взгляд был прикован к смятому документу на полу, будто это единственная реальность, имеющая сейчас значение. — Если он узнает, то будет глубоко разочарован в тебе. Люди наивны. Им хочется верить в бескорыстие, как детям в сказку. Мин плавно, без суеты, поднял договор. Не схватил, а именно поднял, как поднимают улику с места преступления. С непроницаемым лицом разгладил помятый лист о собственное колено, выравнивая каждый залом. А затем положил бережно и аккуратно на крышку чемодана. — Договор оставь себе. Все таки — это твой хлеб, — произнес Юнги голосом, в котором не было ни яда, ни тепла — только констатация, как прогноз погоды. Чимин издал смешок, получившийся хриплым, еле узнаваемым из-за усилий сдержать слезы: — Так нравится гнобить меня?.. Юнги поднял глаза. И вот теперь в его лице не было вообще ничего, за что можно было бы зацепиться. Ни злости. Ни усталости. Ни сожаления. Ни того короткого, опасного провала, который Чимин ощущал ранее буквально спиной. — Нет, — ответил альфа. — Просто напоминаю, на чем все строилось с самого начала. На деньгах. На лжи. На ошибочных, поспешно принятых решениях. И, наплевав на приказ Чонгука доставить омег на базу, Юнги развернулся и без малейшего колебания направился к выходу. Его прямая, широкая спина была красноречивее любых слов, идеальным щитом, повёрнутым к Чимину. Сегодня он позволит сбежать одному из этих омег. Жаль… что не обоим. Рука уже легла на ручку двери. — Ты заврался, Юнги. Заявление, брошенное в спину, прозвучало негромко, вровень с дыханием, но в этой сдержанности было столько надломленной ярости, что Юнги все-таки остановился. Не сразу. Сначала замерли его пальцы на ручке двери. Потом застыла спина — холодная, безупречная в своем равнодушии. И только после этого в комнате стало по-настоящему тихо. Пак смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается не просто злость — жажда. Жажда заставить альфу обернуться. Он не мог позволить этому так закончиться. Не мог позволить, чтобы последним, что он запомнит, будет эта спина. Это равнодушие, от которого свербело ледяным ранящим металлом и создавало невыносимый, незакрытый гештальт. Причиняло боль — ту самую, унизительно живую — когда даже сквозь гнев и принятое решение, мозг лихорадочно выискивает хоть одну искру. Тот самый крючок, который заставит эту спину обернуться и доказать, что ты — не пустое место. — Чонгуку ты говоришь одно, мне — другое, а себе, наверное, врешь еще убедительнее, — голос Чимина стал жестче. — Я слышал ваш разговор. Каждое слово. Всё это твое правильное, трусливое дерьмо, которое ты не посмел сказать мне в лицо, — он стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, пытаясь задавить дрожь. И ждал. Ждал, чтобы эта каменная глыба наконец дрогнула. Юнги медленно повернул голову. Этого было недостаточно, и Чимин сделал шаг вперед сам, будто нарываясь. — Трус, — добавил омега тихо. И только теперь Юнги обернулся полностью. Лицо было спокойное. Слишком спокойное. И только взгляд — темный, неподвижный — выдал то, чего он не позволил себе ни голосом, ни жестом. — Трус? — негромко, лениво переспросил альфа. — Потому что думаю о последствиях? — Нет! Потому что прячешься за ними. Как будто дело в них, — вырвалось у Чимина, но сердце его билось уже не от злости, а от самого этого разговора, который все еще тянулся, — от щемящей надежды, что сейчас, вот в этот последний миг, они смогут все высказать и наконец услышать друг друга. — Я не стану рушить жизнь, в особенности твою, ради мимолетного порыва, — твердо заявляет альфа, не мигая. Пак в ответ издает невеселый, хриплый смешок. А затем начинает медленно, с натянутой, кривой улыбкой и фальшивой театральной восторженностью хлопать в ладоши. Хлопки звучат резко, почти оскорбительно в гробовой тишине комнаты. — Бра-во! Мин Юнги! Бра-во! — по слогам проговаривает омега, не моргая, скользя взглядом по каменному, непроницаемому лицу альфы. — Какой благородный. Какой выдержанный. Какой, мать твою, правильный, — улыбка медленно гасла. — Жаль, что благородство не спасает от лицемерия. Мне вот тоже просто интересно, — он склонил голову к плечу. — Ты задумался о последствиях до того, как, в машине задыхаясь, засунул руки мне в трусы… или уже после, когда отдышался? Молчание. Но Чимин позволяет ему растягиваться, наслаждаясь каждой реакцией на лице Юнги — легким дрожанием жевательной мышцы, еле заметным расширением зрачков, превращающих глаза в две черные ледышки. Прямо сейчас эта тишина — самый громкий диалог, который происходит в пространстве между их вздохами, где каждый стук сердца переводит непроизнесенную правду. Юнги быстро скользнул по лицу омеги — в глаза, к губам, и обратно. И наконец ответил без тени сомнения, с чугунной прямотой: — До. Один короткий, властный шаг к омеге. Другой. Третий… Они, кажется, никогда не смогут поставить точку. Еще один шаг вперед, и альфа нависает над Чимином, заставляя того бессознательно выпрямить спину и с вызовом задрать подбородок, подставляя уязвимое горло. Жест вышел вызывающим, но шея при этом открылась слишком беззащитно, слишком откровенно, из-за чего Юнги задержался на ней на одно лишнее мгновение. — Я думал о последствиях всегда. Даже в тот момент, когда понял, что хочу тебя, — произносит Юнги с будничной, отточенной твердостью. Чимина почувствовал, как сердце сбилось еще больше, но виду не показал. Или ему так казалось. Юнги смотрел на него сверху вниз без всякой мягкости. — Не смотри так удивленно, — уголок губ альфы дрогнул в безжизненной усмешке. — Я — альфа. Ты — привлекательный омега, который ведет себя как заведенная шлюха, но пахнет невинностью. Не будь во мне хотя бы крупицы совести, я бы уже давно взял тебя. Но я, — Юнги поднимает указательный палец перед самым лицом Чимина, подчеркивая важность каждого слова, — этого не сделал. А может, зря? Может, ты предпочел бы, чтобы я поступил как последний ублюдок, а? Может, прямо сейчас ты взываешь именно к нему? Хочешь прочувствовать «последствия»? — Не запугивай меня, — бросает уверенно Пак, а у самого жар к лицу от нервозности подступает. — Ты слишком труслив в этом плане. Провоцирует?.. — Осторожнее, — прозвучал голос альфы не как предупреждение, а как констатация факта. Как последний шанс, который дают из холодного, отстраненного любопытства. — С чем? — Чимин улыбнулся лихорадочно. — С правдой? — С провокациями. Я могу и поддаться. Улыбка Юнги искривилась в неожиданно хищном, нездоровом изгибе, от которого внутри Чимина что-то оборвалось. От этой ровной, страшной честности по спине побежали острые мурашки и свело низ живота. Пак ненавидит свое тело за этот немедленный, предательский отклик. Неосознанно начинает отступать на шаг. Потом еще на один, пятясь к дальней стене, но Юнги парирует каждый его шаг, сокращая дистанцию размеренными, безжалостными шагами хищника, загоняющего добычу в тупик. — Как удобно все сваливать на меня, чтобы прикрыть простую вещь, — выдыхает Пак, продолжая отступать, не пряча взгляда. — Ты спишь и видишь, как ставишь мне метку. И боишься, что наслаждение от этого окажется настолько сильным, что ты не сможешь вовремя остановиться. — Не смогу. Ты прав, — альфа ни на миг не отрывает тяжелый, пожирающий, полный темного предвкушения взгляд от Чимина, сканируя, оценивая, владея. И не станет отрицать этого дикого желания — оставить свои следы на нежной шее. Потому что это правда. Потому что хочет пометить. Эти два осколка льда в глазах альфы выискивали малейшую трещину — дрожь ресницы, учащенную пульсацию в яремной впадине, влажный отсвет паники на радужке. Чимин почувствовал, как лопатки уперлись в стену, а вес чужого психологического давления физически расплющивал его. — Ты этого и добиваешься, верно? — голос Юнги опустился до опасного, интимного регистра, он вибрировал в замкнутом пространстве между их телами. — Ты все время ведешь себя так, словно хочешь, чтобы я сорвался. Будто тебе мало слов. Будто тебе нужно грубое, бесспорное доказательство. Такое, после которого уже нельзя будет отыграть назад. Альфа сократил дистанцию до критической. Теперь между ними — не больше тридцати сантиметров. Он видел все: вызов в глазах омеги, злость, искажающую черты, но также — предательскую дрожь в кончиках пальцев, судорожные движения гортани, слепое, паническое желание втянуть воздух. Чимин уже не понимал, хочет ли он ударить или притянуть его к себе, лишь бы это напряжение наконец разрядилось. — Если твое приглашение настолько откровенно, то… — Юнги медленно, с демонстративной сосредоточенностью поднимает руку и указательным и средним пальцами проводит по воображаемой линии в воздухе, повторяя контур ключицы Чимина, затем опускаясь вниз — к центру груди, к солнечному сплетению. Прикосновения не было, но кожа омеги под тонкой тканью футболки вспыхивает огнем, будто по ней действительно мазнули чужие пальцы. — Я хочу лишь правды. Честности по отношению к себе! — процедил сквозь зубы Чимин, чувствуя, как стена впивается в позвоночник. Тяжелое, сбитое дыхание застревает где-то под ребрами. — Правды? — Юнги мягко усмехнулся. — Я уже тебе ее сказал. Я всегда думал о последствиях. Думал о том, как это будет. Думал детально, — взгляд альфы прилип к тому месту, где остановились его пальцы, будто он видел сквозь ткань ребра, легкие и это дико колотящееся сердце. — Думал, что будет, если я перестану сопротивляться и отвечу на твои провокации. Если позволю себе взять то, что ты так настойчиво суешь мне под нос, — альфа поднял глаза. — И уверяю тебя: ты сломаешься. Не сразу. Сначала будешь орать и царапаться. Потом плакать. А потом… — он слегка склоняет голову набок, и в этом жесте жестокости было больше, чем в ударе, — потом просто будешь лежать и смотреть в потолок, потому что поймешь: настоящая грязь — не на коже, а внутри. И ты сам своим поведением открыл ей дверь и позволил собой воспользоваться, как вещью. Юнги опустил руку. Но давление не исчезло. Оно сгустилось в воздухе, сжимаясь вокруг Чимина невидимыми, но абсолютно материальными тисками. — Ну что, Пак? — его шепот был похож на ласковый скребок по незажившей ране. — Хочешь, чтобы я начал? Чтобы я перестал быть твоей удобной фантазией о «плохом, но сдерживающемся» и стал просто плохим? Чтобы я стал максимально честным с тобой и показал разницу между флиртом… и тем, что происходит, когда альфа решает перестать быть благородным? Юнги не двигался, но занимал собой все. Свет, звук, кислород. Это и было самым страшным — не ярость, а абсолютная, мертвящая ясность. Нечеловеческое спокойствие хищника, который уже все взвесил, все рассчитал и теперь просто ждет одного — твоего кивка, вздоха, любого знака, чтобы превратить угрозу в необратимую реальность. Не дождавшись ответа, Юнги сделал последнее, короткое движение вперед. Теперь между ними не было и десяти сантиметров. Чимин мог чувствовать исходящее от него тепло, слышать ровное, глубокое дыхание. Его собственное же сердце дико и беспорядочно колотилось где-то в горле, в ушах, в висках. — Спрашиваю в последний раз. Хочешь? — прошептал Юнги прямо в губы, не касаясь их, обдавая влажным теплом. — Просто дай знак, и я помечу тебя. А после возьму свое… уже по праву принадлежащее мне, — а затем медленно, с невероятной, мучительной четкостью опустил взгляд на эти самые чуть приоткрытые губы Чимина, на трепещущее горло, на едва заметное движение кадыка при глотании. — Ты блефуешь, — голос Чимина дал трещину. — Отнюдь, — хмыкнул Юнги. — Могу взять тебя тихо, — шепот стал еще тише, еще интимнее, пробираясь прямо в мозг, в самые темные уголки. Омега ощутил физическое давление, оказавшись в добровольной ловушке из тела альфы и стены. — Ты даже пикнуть не сможешь. Только глаза закатишь и будешь стонать с моими пальцами во рту. Или… — Юнги сделал паузу, давая каждому слову смертельный вес, — я сделаю это громко. Чтобы ты сам себя не узнал в тех звуках, которые будешь издавать. Чтобы стыд выжег тебя изнутри еще до того, как я закончу. Воздух гудел от нереализованной энергии. Каждый нерв в теле Чимина был натянут до предела, каждая клетка кричала, разрываясь между инстинктом уйти, хлопнув дверью, и темным, позорным желанием, чтобы безумие наконец свершилось. И Юнги наконец прикоснулся. Не так, как ожидал Чимин — не грубо, а с чудовищной, исследующей нежностью. Кончиком указательного пальца он томно и медленно повел поверх футболки омеги от центра груди до пупка. Этот едва ощутимый след вспыхнул на коже Чимина химическим ожогом. Крошечным, но невероятно интенсивным шоком, отчего по его телу пробежала смесь чего-то острого, запретного, что заставило его внутренности сжаться, а в паху возникла тревожная, влажная теплота. Но он не мог выдавить из себя ни слова: ни прокричать «Нет», ни прошептать «Да». — Выбор твой, — безжалостно констатировал Юнги и внезапно отступил. Давление ослабло, но для омеги это было не облегчение, а новая, более изощренная пытка — лишение. — Можешь продолжать строить из себя жертву, — вновь заговорил Юнги ровным тоном, словно ничего не произошло. — Можешь кивнуть — и я покажу тебе настоящую цену твоего любопытства, — по шумному, срывающемуся дыханию Чимина, по тому, как его пальцы впились в стену за спиной, было ясно — цель почти достигнута. — Или взять вещи и незаметно уйти, пока твои ноги еще тебя слушаются. Чонгук уехал и уже не помешает. Когда он вернется — тебя уже не будет. Насчет Тэхена… — альфа задумчиво провел рукой по подбородку. — Думаю, я найду, что ему сказать. Он ничего не узнает о договоре — можешь не переживать. С жильем тоже помогу, у меня есть… — Какое трогательное великодушие, — неожиданно холодно, с каплей презрения прервал его Чимин. — Ты пытаешься спасти не меня, а свой собственный покой. Это так забавно. Ты готов сломать меня своим равнодушием… но прикоснуться ко мне — слишком рискованно. Какая трогательная трусость, правда? — Думаешь, мне страшно прикоснуться? — приподнял бровь Юнги, и его тяжёлый аналитический взгляд медленно пополз вниз по телу Чимина, останавливаясь на каждом изгибе, будто оценивая товар. — Страх — это когда у тебя трясутся колени, пока я просто смотрю. Страх — это твой пульс, который сейчас колотится, как у загнанного зайца, прямо здесь. — Он указал пальцем в воздухе на шею Чимина. — Я не боюсь. Я выбираю. И мой выбор — не выбирать тебя. В первый миг Чимин почувствовал — ничего. Просто белый шум в висках, как будто мир нажал на паузу. Потом — будто из-под ног выдернули не пол, а сам закон притяжения. Он не падал, просто оставался стоять в пустоте, где слова Юнги уже стали новой реальностью. Где тот, кто был для него воздухом, сказал: «Я выбираю не дышать тобой». Боль пришла не как удар, а как тихая катастрофа где-то в самом центре всего, что имело значение. Не гнев, не обида — а полное крушение внутренней географии. Самый страшный кошмар — не когда тебя ненавидят, а когда тебя выбирают не выбрать. Когда твое существование в жизни другого человека становится осознанно отвергнутой возможностью. — Возможно, именно так и выглядит моя свобода — иметь чувство, которое уже не требует от тебя ничего. Чимин прозвучал плоско, безжизненно, как удар тупым ножом по уже онемевшей коже. Он сам не понимал, какая темная пружина внутри заставляет его продолжать это безумие, эту медленную пытку для двоих. — Ты не должен чувствовать ко мне ничего! Вообще ничего! Я мразь! Тварь! Увидь же это наконец во мне! — сорвался Юнги, и от его крика Пак вздрогнул внутренне, хоть внешне и остался неподвижным. Альфа сделал паузу, перевел дыхание и заговорил снова, уже тише, но тверже: — Ты слышал наш с Чоном разговор. Слышал, кого я люблю. И, зная это, всё равно пытался вытянуть из меня то, чего никогда не будет для тебя. Единственное, чего ты на самом деле хотел и хочешь — окончательное, бесповоротное унижение, после которого тебе уже не придется притворяться жертвой. Ты будешь ею по-настоящему. Вот в чем истинная правда и твоя свобода. Юнги резко отпрянул, словно обжегся, и отвернулся. Его спина снова была к Чимину, но на этот раз в ней не было прежней неприступной мощи. Был лишь тяжелый, невыносимый груз того выбора, который он продолжал делать вопреки всему. Чимин стоял неподвижно. Слез не было. Он смотрел вниз, на свои сцепленные пальцы, и внутри все сжималось в тупой, ноющий комок обиды под ребрами. Так глупо, так нелепо… Каждый холодный, логичный аргумент альфы отскакивал от его сердца, как камень от стены, и оставлял на ней ссадины. Чимин не кричал, не спорил — просто стоял и чувствовал, как эта обида разливается по всему телу: горький привкус во рту, дрожь в коленях, пустота там, где минутами ранее было столько жара. Хотелось разбить что-нибудь. Желательно об чужую голову. Хотелось, чтобы Юнги хотя бы заметил, как сильно его слова ранят. «Мой выбор — не выбирать тебя». «Ты знаешь, кого я люблю». Эти слова не звучали, они взрывались в тишине, разрывая в омеге все на части. — Из-за него ты хоронишь все, что еще могло бы жить. В том числе и себя, — все, что смог выдавить из себя Чимин. — Уходи, — выдохнул Юнги. Это был не приказ, а просьба. Сломанная просьба. — Пока я ещё способен разглядеть в тебе человека, а не игрушку, которая пытается занять чужое место. Пак, закусив губу, прикрыл глаза на мгновение, чтобы успокоить войну в груди, где все его желания мученика подрывались на минах. А затем, открыв глаза, сморгнул влагу и опустошенно кивнул сам себе. Было обидно. Беспомощно, детски, до сжатых кулаков обидно. Отстранившись от стены, он сделал шаг вперед. Не к Юнги. Мимо него. К чемодану. — Твой спектакль… очень убедительный, — Чимин печально хмыкнул и прошептал настолько тихо, что слова утонули в гуле крови в ушах: — Почти как настоящие чувства. Он поднял чемодан с кровати. Вес его оказался неподъемным — будто внутри лежали не вещи, а все эти месяцы, все взгляды, все недоговоренные слова и отведенные в сторону глаза. Все «почти». Каждый шаг к двери был четким, отмеряющим расстояние. Подошвы глухо стучали по полу, и каждый удар отдавался в висках похоронным боем. В комнате не было ни звука, кроме этого ритма — отсчета последних секунд. А за его спиной оставался не просто альфа. Человек, который только что был наказан страшным приговором: пониманием, что его правда не может сосуществовать со счастьем. Что та дверь, в которую он должен был войти, теперь захлопнулась с другой стороны. И ключ от нее лежал в руках того, кто уходил с последними тихими словами: «Мне жаль тебя». Не оглядываясь, унося с собой не только свой чемодан, но и все несбывшиеся «почти», все прикосновения, которые так и остались висеть в воздухе между ними — призрачными, нереализованными и потерянными. Дверь захлопнулась. Юнги медленно, будто против воли, обвел взглядом комнату. Вот смятый лист контракта, оставшийся лежать на кровати — тот самый, что он так тщательно разглаживал. Вот след от чемодана на покрывале. Вот пустота у стены, где только что стоял Чимин, прижатый страхом и желанием. Судьба редко стучится дважды. Первый раз — дверью в новую жизнь. Второй — крышкой гроба над старой, которую человек сам для себя выкопал, приняв ее подарок за случайность, а дар — за ошибку. Юнги устало присел на чужую постель, широко расставив колени. Потянулся за скомканной забытой футболкой омеги. Ткань была мягкой и холодной, но в ее складках еще теплился запах парфюма. Юнги, опершись локтями на колени, прижал футболку к лицу и, прикрыв глаза, вдохнул до головокружения, как будто пытаясь втянуть в себя не аромат, а саму память о тепле, о близости, которой так боялся. Он вжал глаза в ребра ладоней, не выпуская ткань. Давление на глазницы было болезненным, желанным — хоть какая-то физическая замена той пустоте, что разверзалась внутри. Вот он сидит на «чужой» постели, сжимая в руке «чужую» футболку. И эта чуждость была ложью, которую он сам и сочинил для всех вокруг, включая себя. А правда была в том, что сейчас, в этой футболке, было больше тепла, чем во всех его идеальных воспоминаниях. Тишина — та самая, что наступает после конца — была настолько давящей, что в ушах зазвенело. И в этом тонком, высоком звоне альфе почудился другой звук: далекий, едва уловимый. Будто где-то на краю его жизни хлопнула еще одна дверь. Та самая, в которую он так и не смог войти.

***

Чимин, спустившись с лестницы, уже шел на выход, механически переставляя ноги. Не видел ничего вокруг себя, кроме полосы света от входных дверей, ведущих на улицу, в ночь, в неизвестность. И тут его путь преградила чья-то тень. — Помочь? Намджун, одетый в безупречный костюм, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Чимина таким взглядом, в котором не было ни осуждения, ни любопытства. Весь день он провёл в особняке. Успел полакомиться блинчиками Рина и выслушать привычные нравоучения Шина о том, что взрослому дылде давно пора остепениться и жениться. Не вмешивался в чужие перипетии. Не докапывался до Чонгука, который и без его советов был на взводе. Возвращаться к себе совсем не хотелось — в дом, где по пустым комнатам бродит лишь громкая тишина. Именно поэтому Намджуну так одиноко в своих стенах. И именно поэтому он так часто приходит в гости к Чонгуку. Чимин не ожидал этой встречи. Не хотел её. Вся его энергия ушла на то, чтобы вынести из той комнаты своё тело и остатки достоинства. — Пропусти, пожалуйста. — Куда? — Намджун и не подумал сдвинуться с места. — В такую ночь, с одним чемоданом и взглядом приговоренного? — Оставь свои философские упражнения для кого-то другого. У меня нет на них сил, — Чимин попытался обойти его со стеклянным взглядом, направленным в никуда. Но Намджун сделал легкий шаг в сторону, снова блокируя путь. — Отойди, — Чимин резко вскинул на него взгляд. — Нет, — альфа перехватил ручку его чемодана, не хватая, а просто останавливая. Это движение было неагрессивным, но безоговорочно твердым. — Выглядишь как человек, который только что потерял все, хотя на самом деле — просто сбросил лишний балласт, — негромко продолжил альфа, нарушая дистанцию. От него исходил запах крепкого кофе и выдержанной древесины — спокойный, не напирающий, стабильный. — Я вижу, что происходит с тобой. — А что, по-твоему, происходит? — голос Чимина дрогнул от злости. Намджун смотрел на него слишком внимательно: — Происходит момент, в котором ты наконец понял, сколько времени стоял перед закрытой дверью и называл это выбором. Чимин коротко усмехнулся: — Решил добить? Отличное чувство момента. — Если бы я хотел добить, — ровно произнёс Намджун, — я бы заговорил о том, как предсказуемо это кончилось. — Что ты сказал?.. Намджун не отвел взгляда. — То, что ты услышал. — Ты знал, — пораженно догадался омега. — Знал о моих чувствах к нему… и продолжал делать вид, что не замечаешь, — Чимин даже не подумал, что его слова ранят того, кто все эти «потерянные» месяцы пытался ухаживать за ним. Сейчас ему было плевать на всё. Сердце разорвано в клочья. — Знал, что он меня не выберет. — Я знал, что он снова выберет свою вину, а не человека напротив, — Намджун сделал короткую паузу, его взгляд будто прощупывал самую суть Чимина. — Я видел, как ты смотришь на него. Все эти месяцы. Этот взгляд — будто ты голодаешь, а он держит еду в сантиметре от твоих губ, но не дает прикоснуться. Я видел, как ты замираешь, когда он входит в комнату. Как твое дыхание сбивается. Как думаешь о нем, когда мы гуляем или разговариваем. Это было… почти физически ощутимо. Каждое слово падало, как камень в тихий пруд, и Чимин слышал внутри себя тихие болезненные всплески. Он сглотнул, почувствовав, как в горле встал комок. Его тайна, такая мучительная для него самого, оказалась настолько прозрачной для постороннего наблюдателя… Прямо сейчас он ощущал себя раздетым. — И тебе было интересно наблюдать? — выдавил омега с печальной, кривой улыбкой, смотря в глаза. Намджун не ответил сразу. Он, казалось, всерьез обдумывал вопрос, его пальцы слегка постукивали по ручке чемодана. — Интересно? — Намджун задумался на секунду. — Скорее… досадно. Видеть такое упорство, растрачиваемое на человека, который ценит только то, что потерял, — альфа покачал головой, и в этом жесте была странная смесь пренебрежения и уважения. — Это было нерационально. Глупо. И в то же время…отчаянно притягательно, — Намджун говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, безжалостно вскрывая старые раны. Затем его рука, лежавшая на ручке чемодана, сместилась. Пальцы перетекли на ладонь Чимина, коснувшись кожи едва уловимым, но неоспоримым прикосновением. — Сила твоих чувств к нему — это то, что я в тебе заметил в первую очередь. Их масштаб. — Если ты все знаешь, почему все еще здесь? Передо мной? — Потому что в отличие от него, — Намджун не отвел взгляда, — я не отворачиваюсь, когда все становится необратимым. — Какая благородная речь, — устало хмыкнул омега. — Как вы меня все заколебали со своим благородством… — Не приписывай мне благородства, — голос Намджуна стал тише. — Я здесь не затем, чтобы спасать тебя. — Давай закончим, — Чимин сжал зубы. — Я сейчас не в том состоянии, чтобы разгадывать твои загадки, — резко дернул чемодан на себя, но Намджун не отпустил. Рука осталась тяжелой и неподвижной. — Да убери ты руку! — Сначала ответь, — все так же спокойно, монотонно произнёс Намджун, невзирая на бурю в глазах омеги. — Ты действительно хочешь уйти отсюда один? С этой болью, которую он тебе оставил? С этой унизительной ясностью? — Говори уже, чего ты хочешь от меня! — прикрикнул Чимин. Он не хотел грубить, но нервы, как тонкие прутики, продолжали ломаться один за другим. — Хватит философствовать! Тогда Намджун отпустил чемодан. Не резко, а медленно, будто снимая с себя какую-то обязанность. И прежде чем Чимин успел опомниться от внезапной свободы, альфа сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Он смотрел прямо в глаза, не позволяя отвернуться, а затем произнес уверенно, без тени сомнения или просьбы: — Переезжай ко мне.

Тишина.

Секунда. Другая. А потом из груди омеги вырывается смех — короткий, абсолютно безрадостный, больше похожий на стон. Ему в этот момент захотелось либо рассмеяться до истерики, либо разрыдаться. — Ты серьёзно решил, что это подходящий момент для подобного предложения? — пораженно спросил Чимин. Намджун даже не моргнул. Он стоял, убрав руки в карманы, будто обсуждал не переезд, а бытовуху, и только его пристальный взгляд выдавал серьезность момента. Альфа произнес: — Я решил, что это твой первый честный момент за все время нахождения в этом доме. — И что же в нем честного? — То, что ты больше не притворяешься. Ты просто стоишь здесь, весь — одна сплошная рана. И я не собираюсь говорить, что забудется, — Намджун медленно провел ладонью по своему лицу, стирая усталость. — Не скажу, что все было к лучшему. Но я по крайней мере не стану смотреть тебе в лицо и выбирать кого-то или что-то вместо тебя, — и шепотом добавил: — И в этом все различие между мной и им. Чимин закрыл глаза. Ему нужно было хоть на миг спрятаться от этого пронзительного взгляда, от тяжести этой правды. Когда он снова открыл их, в них плескалась беспомощность. — Зачем тебе это? Зачем брать к себе того, кто думает о другом?.. Ты мазохист? Намджун едва заметно улыбнулся. И в этой улыбке не было ни насмешки, ни жалости. Скорее — холодное понимание. — Потому что я не Юнги, — сказал альфа просто. — Я не боюсь призраков. Не бегу от сложного. Твои чувства к нему — это факт. Мое желание сделать тебя своим — это другой факт. И я уверен, что второй факт может перевесить первый, — он сделал паузу, дав словам закрепиться в чужом сознании. — Я не стану притворяться, что не вижу пропасти в твоих глазах. Не стану требовать, чтобы ты забыл его за одну ночь. Но я предлагаю тебе попробовать еще раз. Попробовать со мной, — в его голосе звучала не бравада, а холодная, железная уверенность. Словно это был вызов, брошенный не только омеге, но и тени Юнги, витавшей в фойе вокруг них. Чимин замер, будто не сразу понял, что именно услышал. Альфа звучал как всегда — ровно, чисто, без единой зазубрины. Говорил прямо. Предлагал прямо. Предлагал не краткую передышку и не поддержку на время, а нечто куда фундаментальнее. После Юнги внутри Чимина — пустота, словно выжженная изнутри. Наверху всё завершилось именно так, как он, наверное, давно уже чувствовал, но упорно не признавался себе в этом. А здесь, под холодным светом фойе, стоял Намджун и смотрел на него без жалости. Не как на человека, которого нужно собирать заново, а как на того, кто все еще способен выбирать. — Ты хочешь получить меня именно сейчас, когда я в худшей точке, — тихо сказал Чимин уже без злости. С усталостью и ясностью. — Хочешь начать с того, что от меня осталось. — Я хочу начать с тем, что в тебе осталось, — спокойно поправил Намджун. — Это разные вещи. Меня не интересует красивая версия тебя. И уж точно не целая. Мне нужен ты такой, какой стоишь сейчас. Потому что это — все еще ты. Намджун протянул руку, но теперь уже не к чемодану, а к самому Чимину. Открытая ладонь выглядела не как жест поддержки, а как предложение, у которого есть своя цена. — Я не отступлю только потому, что у тебя внутри все еще слишком много прошлого, — сказал Намджун. — Если согласишься, я буду с тобой. Не ради твоей благодарности. Не ради твоего тела. А ради тебя. Чимин опустил взгляд на его руку, потом снова посмотрел ему в лицо, на его спокойную уверенность. На сосредоточенность, в которой не было ни жалости, ни торжества. Намджун не пытался казаться спасителем. И, возможно, именно это звучало убедительнее всего. Когтистое разочарование, царапающее душу, никуда не делось. Оно по-прежнему сидело в омеге слишком глубоко, чтобы его можно было не замечать. Но рядом с ним появилось другое чувство — осторожное, неприятное любопытство. Не к обещанию счастья и розовым единорогам. А к возможности другого исхода. Это было плохое время для любых решений. Возможно, худшее. Но всё, что осталось позади, уже доказало свою несостоятельность. И на этом фоне безумием казалось не предложение альфы, а мысль — снова безоглядно влюбиться, выбросив за борт собственную гордость. И у Намджуна были все шансы. Чимин не ответил сразу. Несколько секунд он просто стоял, глядя на раскрытую ладонь Намджуна. Пытался понять не смысл предложения, а собственную способность на него согласиться. Внутри все еще оставалось слишком много шума, слишком много боли, чтобы это можно было назвать решимостью. Но, возможно, решимость никогда и не приходит в чистом виде. Иногда она выглядит как усталость от прежнего. Неизбежность выбора уже нависла над ним, определяя дальнейшую тропу жизни. Он думал о том, с кем останется его разум, а с кем останется его сердце. К сожалению, в случае Чимина, это не мог быть один человек. — Хорошо… — наконец медленно выдохнул Чимин и вложил пальцы в ладонь Намджуна. — Поехали, — это не было красивым жестом. Не было похоже на признание или на начало чего-то, что сразу можно назвать правильным. Скорее — на выбор в пользу движения, когда стоять на месте уже невыносимо. — Поехали, — Намджун сжал его руку ровно настолько, чтобы это ощущалось надежно, но не как давление. Потом без лишних слов взял чемодан. Открыл дверь, и в фойе сразу вошел прохладный воздух — живой, резкий и отрезвляющий. Чимин невольно вздрогнул, но не остановился. Чемодан, который он тащил сам, теперь был в руках Намджуна, и это странно облегчало шаг. — Если хочешь, мы можем молчать всю дорогу, — предложил альфа. Чимин только кивнул и на пару мгновений обернулся назад. Лестница наверх тонула в полумраке. Дом казался непривычно мертвым, будто уже начал отдаляться от него, хотя он все еще стоял внутри. Здесь осталось слишком многое: сказанное не вовремя, несказанное вовсе, ожидания, в которых Пак пытался жить, как в тесной одежде. Все это еще имело вес. Пак не знал, увидит ли кто-то его из окон, когда он сядет в чужую машину. Будет ли кто-то поспешно спускаться за ним, когда автомобиль тронется с места. Но прямо сейчас — в данный момент его жизни — было тихо, как в могиле. И именно это вдруг оказалось самым ясным из всего произошедшего. Если бы его действительно хотели остановить, это уже случилось бы. Тэхен лежал на спине, уставившись в потолок. В его руке медленно вращался телефон — экран то угасал, то вспыхивал, выхватывая из темноты неподвижные черты лица. Он не читал новостные уведомления. В комнате стояла тишина, что приходит накануне сдвига, перед тем как все меняется. Он не знал деталей. Не знал, что Чимин уже спускается со ступеней особняка вслед за Намджуном. Не знал, что поедет на базу один. Но в воздухе висело что-то тяжелое и невысказанное — как запах грозы перед ливнем. Его тело улавливало эту вибрацию, даже когда разум отказывался складывать факты воедино. Было чувство, будто пол под ним медленно, незаметно наклоняется, и нужно приложить усилие, чтобы не скатиться. Мысли скакали, цепляясь одна за другую. Он догадывался, куда уехал Чонгук, пройдя мимо него даже не взглянув. Догадывался, что тот, переодевшись в непривычно простую одежду: черные карго, футболка, маска, скрывающая лицо, — отправился в забытое всеми место выбивать правду из предателя. Раньше одна мысль об этом скрутила бы его внутренности холодной тошнотой. Теперь — ничего. Пусть вернется весь в крови. Пусть в его глазах будет ледяная пустота. Тэхену будет все равно. Он больше не чувствовал жалости к тем, кто вредил ему. Та часть души онемела, отмерла тихо — как обожженный нерв, который больше не болит. Вместе с тем он продолжал прислушиваться к звукам. Но не к шагам за дверью, а к пустоте между ними. К тому, как долго длится тишина в коридоре. Сердце стучало глухо, будто отбивало отсчет до чего-то неотвратимого. Его пальцы сжали край подушки. Не страх, а странное предчувствие тянуло под ложечкой и оседало тяжелым камнем. Что-то кончается… Не с громким треском, а с тихим выдохом, который никто, кроме него, возможно, даже не заметит. И ждал. Ждал не стук в дверь, не громкий вскрик: «Тэхен, поднимай свой зад!», как это любил делать Чимин, а просто — того самого щелчка, после которого все станет ясно. Даже если ясность эта будет похожа на лезвие. Спустившись со ступеней особняка, Пак сел в машину, не оглядываясь на дом. Чимин не стал прощаться с Тэхеном. Не смог. Не потому, что ничего не чувствовал. Как раз наоборот — потому что чувствовал слишком много, и ни одно слово не могло бы прозвучать честно. Иногда именно уход становится единственной формой правды, на которую человек способен. Намджун, положив чемодан в багажник, сел на водительское место. Взглянул на отрешенного Чимина и, заметив, что тот не пристегнут, сам пристегнул его ремень. Казалось бы, незначительный банальный жест, но… Сколько подобной банальности было в жизни омеги?.. Намджун не борется с тенью другого в сердце омеги. Он знает: любовь или влюбленность — это не осада, а тихая гавань. Он не стучит в дверь, которую закрыли изнутри, не рвет страницы чужой главы. Он просто ждет на берегу — без упреков, без шума. И если когда-нибудь Чимин оглянется и увидит, как одинока его ладонь в пустоте — рука Намджуна уже будет протянута. Не чтобы забрать, а чтобы поддержать. Потому что истинная сила — в умении любить на расстоянии, достаточном для свободы, и в готовности быть рядом, когда свобода становится тяжела. Мир снаружи стал чуть более отдаленным, чуть менее значимым. Двигатель заурчал, и машина начала двигаться, мягко отрываясь от земли, которая раньше казалась омеге единственно возможной. «Я хочу лишь правды. Честности по отношению к себе!» В салоне было тихо. Намджун не говорил ни слова, как и обещал, просто смотрел на дорогу. Чимин прислонился к стеклу и закрыл глаза. Но не для того, чтобы уснуть, а для того чтобы понять — это уже произошло: дверь закрылась; особняк остался позади. А впереди была только ночь и человек рядом, который не обещал ничего, кроме своего присутствия. И, возможно, именно в этом заключалась вся правда, которая ему была нужна — в присутствии человека, который не ищет в твоих глазах другого.