Точка возврата

Химический смрад удушливым туманом травит помещение. От каждого вдоха саднит горло едкой смесью ацетона, уксуса и запаха паленого пластика. Бао, чьи глаза заслезились от запаха, кривится под черной медицинской маской, перешагивает через валяющуюся под ногами грязную одноразовую посуду и матерится, когда случайно наступает подошвой в красную кляксу. «Кетчуп! Черт бы их всех подрал!» Тусклый свет от лампочек, висящих на грязных проводах, освещает лабораторный хаос: на сколоченных вручную столах, заваленных колбами и прочим алхимическим барахлом, громоздятся банки с мутными жидкостями. На полу под слоем въевшейся пыли можно разглядеть осколки разбитых бутылок и пятна засохшей крови. Закопченная газовая плита в углу, окруженная баллонами, — алтарь для всех присутствующих здесь. Влажность проникает в кости. С потолка и стен, исписанных на скорую руку химическими формулами, монотонно капает вода. Кап… Кап… Кап… Слышится приглушенный гул работающего оборудования. Люди в темно-зеленых прорезиненных фартуках, очень тяжелых на первый взгляд, слоняются туда-сюда, из-за тесноты пространства то и дело сталкиваясь плечами. Выругиваются друг на друга, когда выроненные колбы разбиваются, добавляя хаотичности и без того асимметричному узору на полу, который никто в ближайшие недели не станет подметать. Поправляя резиновые перчатки, плотно обтягивающие их руки, с недовольным «Свали, парень!» бесцеремонно отталкивают Бао, чтобы не стоял как столб на пути, и с озлобленными глазами идут к дальней стене за его спиной, где находится несколько глубоких раковин для мытья лабораторного инвентаря. Подпольная лаборатория, приносящая человеческое достоинство в жертву наживе, была токсичной чёрной плесенью, поражающей процветающий Адрум. Бао был уверен: это место высасывает жизнь, включая его собственную.

Здесь варилась смерть.

— О, видали, кто тут вылез? — раздался злорадный хриплый голос. Широкоплечий бритоголовый альфа с желтоватым отливом кожи и мощной шеей сразу приковал взгляд своей внушительной жутковатой фигурой ростом под два метра. Его речь была как грязный половик, в лексиконе не было места красоте и гармонии, лишь убогая какофония звуков. Прищурившись, он затянулся сигаретой напоследок и бросил окурок в отпрянувшего Бао. Тлеющий уголёк задел футболку, и парень, вздрогнув, под насмешливые переглядывания принялся судорожно отряхиваться. Бао ненавидел этого ублюдка. Они все здесь были ублюдками, но этот, по кличке Дог, никогда не носивший респиратор, — самый отбитый из них. Бывший боксер с носом, переломанным в прошлом, и взглядом бешеного пса. Он отвечал за силу: выбивал долги, припугивал конкурентов. Поговаривали, раньше был неплохим человеком, но, ввязавшись в драку, забил обидчика до смерти. Попал в тюрьму, отсидел немалый срок, вышел на волю, и вот он — Дог, сторожевой цербер этой нарколаборатории, самоизбранный главарь, которого тихо ненавидят и осуждают за взрывной характер, но вместе с тем уважают за его защиту и твердое убеждение: «Кто со мной — тот моя семья». — Че, папочка послал проведать, как мы тут вкалываем? — насмешливо протянул Дог. — Наверное, боится, что мы от него улизнем с его долей, старый импотент, — недовольно пробубнил омега — единственный среди этих шакалов, по имени… ладно, имя сейчас не имеет значения, он сам его почти забыл. Ироничное прозвище — Колба — приклеилось к нему давно за интуитивное, уникальное понимание химических процессов и бесконечную работу с лабораторным стеклом. В резиновом фартуке на несколько размеров больше его самого он не мог скрыть изящную линию плеч и тонкую талию. Движения выдавали утонченную грацию, контрастирующую с нервным тиком пальцев, обгрызенных до мяса, — маленькая деталь, вносившая диссонанс в привлекательный образ. И как бы молодой омега ни пытался сохранять видимость сдержанности и хладнокровия, у него не выходило — напряжение, обнажающее вспыльчивое естество, сквозило в каждой его позе, смешке или в том, как он нервно, даже несколько истерично смахивает волосы, падающие на глаза. Идти ему было некуда — здесь он нашел свой второй дом. Дом, в котором обитали те, чья свобода давно заклеймена отметинами от тюремных наручников, чьи имена когда-то даже самые близкие люди теперь вспоминают с презрением, те, кому в жизни больше нечего терять. И Колба был одним из этих людей. — На чем же ты тогда скачешь, если жеребец импотент, а, Колба? — с коротким смешком сказал Дог в сторону омеги, что не дрогнул ни единым мускулом, продолжив методично смешивать реактивы. Слова давно не достигали цели, стали привычными. В конце концов, то, что Колба временами ублажал Вана, было унизительной правдой. Дог не одобрял это дело. Не мог терпеть мысль, что кто-то из своих ноги раздвигает перед этим выродком. Однажды даже, охмелев от пары бутылочек соджу, пригрозил, мрачно сверкнув глазами: «Ещё раз узнаю, что с ним якшаешься — вышвырну отсюда, как шкуру, ты понял?» Но почему-то все еще не вышвырнул. — А Ван у нас — лакомый кусок! Взгляните, как красавчик глазенки потупил. Точно ревнует, аж искры летят, — издевательски насмехаясь, продолжил Дог, переводя внимание уже на Бао, чьим желанием сейчас было провалиться под землю. Ответит за нанесенную обиду — его и без того изуродованную физиономию в фарш превратят одним ударом. Промолчит — даст повод для новых издевательств. Бао в общении с этими отбросами всегда выбирал второе. Дог церемониться не станет — с улыбкой под здешним бетоном закопает. — Да не кипятись ты так… Уверен, на тебя нашего гиганта с лихвой хватит. Все альфы разразились грубым хохотом. Бао сжал кулаки в карманах, с трудом удерживая поток отборного мата, готовый взорваться прямо в лицо главарю. Каждый его визит в лабораторию превращался в избитый фарс, где его — альфу — в словесной форме спаривали с Ваном, и Бао уже голову сломал: то ли это — «остроумная» унизительная шутка, то ли они действительно верят в эту постыдную связь. — Э, красавчик? — присвистнул Дог, обдавая ехидным взглядом с ног до головы. — Сказать нечего? «Красавчик»… слово, которое когда-то звучало как комплимент, теперь было клеймом, которым его высмеивали. Раньше он и правда был красив, а теперь это прозвище — просто издевка. В такие моменты тело бросало в жар от гнева, а перед глазами вставал Чонгук, избивающий его в клубе. Где раньше было живое лицо, теперь — лабиринт шрамов, скрывающийся на людях под черной маской. Кожа в некоторых местах как пергамент, потеряла цвет и эластичность; от багрового до мертвенно-белого, будто сшитая из разных кусков. Рубцы вокруг правого глаза стянули кожу, навсегда изменив разрез, а веко так и осталось опущено, создавая впечатление, будто он постоянно прищуривался. Нос остался искривлённым, дыхание давалось с трудом, напоминая о сломанных костях, так и не вставших на место идеально. После выписки из больницы Бао не находил в себе смелости заявить об избиении. Стоило заявлению дать ход, и на свет выползли бы все темные секреты: пагубное пристрастие к наркотикам, греховные ночи в подпольном борделе Энигмы и грязное клеймо несостоявшегося насильника. Стоило ему заговорить, как все это всплыло бы, словно труп из мутной воды. И даже если бы правосудие настигло Чона, Бао не сомневался, что тот скует их одной цепью. Он помнил каждое мгновение, когда кулаки Чонгука обрушились на него, превращая лицо в кровавое месиво. Помнил, как отбивался, сколько силы было в его руках, пока в глазах внезапно не задвоилось. Это не было простым упадком сил, Бао был уверен. Это было что-то неестественное, словно подавление его собственной сущности. Но мог ли Чон оказаться тем самым альфой, способным на такое?.. В ту ночь вкус железа во рту был ничем по сравнению с привкусом бессилия. Бао, всегда уверенный в своей силе, в своей природе, вдруг физически почувствовал себя жалкой омегой. Его собственная сущность забилась в самый темный угол, пытаясь спрятаться от власти чужих бесконтрольных феромонов, которые начали жить отдельно от своего хозяина, всю жизнь умело скрывающего их от общества. Это было не просто поражение в драке, это было унижение на генетическом уровне — отрицание всего, чем являлся Бао. Он никогда не забудет этот момент — момент, когда его альфа сломался под незримым давлением силы, которую он отказывался признавать. Бао ждал и верил, что Чон сгниет в тюрьме. Не рискуя напрямую обратиться к властям, Бао набрал номер Вана, с которым его связывали несколько лет работы в мутной паутине наркотрафика. Генерал, чья репутация непогрешима, умудрялся ловко скрывать второе дно своей деятельности. Служебные ресурсы управления превратились в его личную гвардию, а связи в прокуратуре и судах гарантировали неприкосновенность — всё работало на процветание этого грязного бизнеса. И кто бы мог подумать, что человек, давший клятву служить и защищать жителей города, обогащается за счет разрушения их жизней? Чтобы прикрыть свои темные дела, пятнадцать лет назад Ван основал благотворительный фонд. На первый взгляд, фонд был данью уважения традициям почитания предков и заботы о ветеранах полиции. Регулярные выплаты, организация традиционных праздников для ветеранов и их семей, поддержка культурных мероприятий — все это создавало впечатление, что генерал является образцом нравственности и патриотизма. Но за этой тщательно созданной маской скрывалась циничная правда. Фонд был тщательно продуманной машиной по отмыванию денег. Средства, поступавшие от наркоторговли, легализовались через «благотворительные пожертвования», которые затем перераспределялись по фиктивным проектам и подставным фирмам. Сложнейший финансовый лабиринт позволил генералу не только скрыть источники своего богатства, но и значительно снизить налоговые выплаты. Кроме того, фонд стал мощным инструментом влияния в полицейских кругах. Связи, завязывавшиеся на мероприятиях фонда, порой были крепче кровных уз. Благодарные ветераны, чувствующие себя обязанными генералу Вану, становились негласными информаторами, сообщавшими о любых подозрительных событиях или расследованиях. В свою очередь, поддержка культуры и традиций укрепляла его позиции в социуме, затрудняя любые попытки разоблачения. Бао понял давно: фонд Ким Вана — не просто благотворительная акция. Это был важный элемент империи фамилии Ким, сочетающий в себе отмывание денег, укрепление репутации и получение информации. Хитроумная комбинация, позволяющая генералу оставаться неприкасаемым, пока память о предках служит надежным прикрытием для грязных дел. «Пиши заявление. Если что, мы тебя прикроем, — во время телефонного разговора с непоколебимой уверенностью заявил он, вынуждая Бао к слепому доверию. — Недолго осталось Чону на свободе гулять. Рад, что ты решил обратиться ко мне». «Я ещё хотел спросить у вас…» — начал Бао, ощущая неловкость, словно просил слишком много за один раз. «Не вопрос, я понял, — оборвал его генерал, уловив сомнения. — Иди и получи, что заслужил. Мне жаль, что ты пострадал, парень… Правда». Бао, будучи гедонистом до мозга костей, изредка утолял свою жажду бесплатной порцией мимолетного «счастья». Но, помимо личного пристрастия, он был одним из ценных активов Ким Вана — маленьким двигателем в этой отлаженной мясорубке, перемалывающей чужие жизни в звонкую монету. Его дело касалось поиска «золотых» клиентов: тех, кто отчаянно искал забвения в порошке, кто готов был отдать последнее за мимолетное ощущение эйфории. Он организовывал встречи в темных переулках, заброшенных зданиях, дорогих ночных клубах или на шикарных виллах, где деньги перетекали из рук в руки, а «счастье» меняло свою форму, превращаясь в прозрачные пакетики или разноцветные таблетки. Бао следил за тем, чтобы товар всегда был в наличии, чтобы клиенты не уходили к конкурентам и чтобы наркопоток не ослабевал ни на минуту. Он был верным псом, готовым выполнить любую грязную работу ради своей дозы, денег и благосклонного взгляда Вана, от которого в тихих мечтах, за свою верную службу, ждал приглашения на ежегодный прием — хоть одним глазком взглянуть на этот мир, где под покровом ночи, посреди вопиющего великолепия, ворочаются миллиарды, заключаются судьбоносные сделки и решаются чужие судьбы, — или который мог бесследно избавиться от него в любой момент руками своего сына. Бао знал, кто такой Сун Хи, был невольным свидетелем его «методов» — изощренных пыток, приводящих к мучительной смерти. Но никогда не видел его лица, скрывающегося под маской. Только глаза… Черные провалы, холодные как металл, в моменты убийства. В этих глазах не было ни сомнений, ни чувства вины, лишь безразличие, от которого стыла кровь. Отец и сын — стоили друг друга, и Бао боялся их обоих до остановки дыхания. Но вместе с тем его всегда грызло любопытство: почему Сун Хи, выходец из такой влиятельной семьи, не сверкает на страницах глянца и в новостных лентах, как тот же Сокджин, чьи успехи в Токио гремят на весь интернет? Лицо Сун Хи знали немногие — лишь избранные из элиты — те, кто удостаивался чести попасть на ежегодный прием в особняке или кого он сам «выбирал». Бао не знал, кого именно боялся больше: своего босса или его сына. Но в чем точно был уверен: Ким Сун Хи для мира не просто имя. Он — черная пешка на шахматной доске, которую по началу недооцениваешь, чья кажущаяся заведомая обреченность всегда маскирует сокрушительный финал — тот самый, когда тихий шепот «шах и мат» эхом обнажает твое поражение. Из размышлений вырвал громогласный голос: — Завалились! — рявкнул Дог, и общий смех тут же затих. — Выкладывай. Стоя перед всеми ними, Бао чувствовал себя мошкой, которую вот-вот прихлопнут. Он набрал воздух в легкие и наконец выдавил из себя, стараясь держать голос ровным: — Босс передал: партия должна быть готова к завтрашнему вечеру. — Шепни своему боссу на ушко, чтоб не зудел. Мы знаем свои сроки, и подгонять нас, как овец, не надо. Пусть лучше шестерок своих пасет, чтоб в наш дом не совались. Дог и правда считал лабораторию своим домом, если не целой жизнью, а людей в погонах искренне презирал. — Не боишься за такие слова потерять свой «дом»? — обведя пальцем пространство, спросил Бао. — Он вас крышует пока, ему это выгодно. И в любой момент может выдернуть ковер из-под ваших ног. — Не выдернет, — уверенно хмыкнул главарь, вплотную приблизившись к ощетинившемуся Бао. — Мы с ним на одном ковре вытанцовываем, красавчик. С издевкой выплюнув последнее слово, Дог сорвал маску, скрывавшую увечья Бао, и швырнул ее на грязный пол. Смачно харкнув сверху, втоптал подошвой в пыль, наглядно демонстрируя, насколько беззащитен парень без своего полотняного панциря и, не разрывая взгляда, продолжил слащавым голосом: — Упадем мы — и следом за нами полетят все-е-е… включая тебя. И твой «папочка» это знает. — Он папочка Колбы! — не выдержав, сквозь зубы прошипел Бао. — Фильтруй базар, Дог! Или соскучился по показательной порке? Сун Хи с радостью её тебе обеспечит. На секунду едкий смрад химикатов отступил. Даже гул оборудования немного притих. В воздухе повисла звенящая тишина, предвещавшая катастрофу. Имя Сун Хи в этих стенах было равносильно поднесенной спичке к пороховой бочке. Дог принципиально не произносил это имя — всегда презрительно сплевывал: «Псих». Сколько костей в чужих ногах и руках тот превратил в битое стекло… скольких ребят отправил на тот свет по приказу своего папаши… Нет, они этого не забудут. Никогда. Взгляд Дога, и без того не отличавшийся дружелюбием, налился черной ненавистью, и в этой тишине отчетливо слышалось, как он сжимает кулаки. Но вместо уверенного удара в идеально ровные зубы, главарь лишь криво улыбнулся в ответ на дерзкий выпад. Еле сдерживаясь, с угрозой в глазах медленно наклонился к уху Бао и, внезапно крепко сжав его волосы на затылке, презрительно прошипел, глядя куда-то в пустоту: — Ты Колбу не трожь, сученок… Он — наша тема. И Психа сюда не приплета-а-ай. Он за тебя, мелкую личинку, впрягаться не станет. Напомню тебе, принцесса, твоя задача — внимательно слушать базар Вана, когда ему минеты делаешь, а после — тянуть свою жопу сюда и сливать все один в один, без своей отсебятины. Твое блеяние тут никому не всралось, понял, нет? — Дог дернул Бао за волосы так, что у того искры из глаз посыпались и колени подогнулись. — Я спрашиваю, понял? — П… понял. Дог несколько секунд всматривался в бегающие глаза Бао немым обещанием: «Еще слово вякнешь, и твой череп хрустнет», а после отступил на шаг и, одобрительно похлопав Бао по щеке, как пёсика, басом громыхнул на всё помещение: — Шкет, стул притащи! Бао вздрогнул. Трусливый альфа, отвечающий в основном за мытьё посуды, которого за щуплый вид дразнили Шкетом, тут же услужливо пододвинул стул. Дог опустился на него, широко расставив колени и скрестив руки на мощной груди. Тяжело вздохнув, он задумчиво облизал нижнюю губу и бросил долгий взгляд на Бао, чьи коленки предательски дрожали. Эта тишина не сулила ничего хорошего. Дога прорвало, он взбешён до предела и просто так Бао не оставит в покое. — А ну-ка, теперь объясни мне на пальцах, какого хера ты тут нарисовался в наш рабочий час? Встреча была оговорена заранее, мы тебя ждали, а ты все не шел и не шел, — Дог растягивал каждое слово, а в тоне слышалось фальшивое спокойствие, которое опасно улыбалось. Все вокруг зашушукались: главарь все-таки нашел, за что предъявить. — Чё тормозишь? Время наше воруешь? — У меня… кхм… были дела, — кажется, Бао подавился собственной слюной от напряжения, тикавшего по мозгам, как стрелка часов в гробовой тишине. — Слыхали, парни? — хмыкнул Дог. — У него дела! А у нас дел нет! Мы же нихуя не делаем, так получается? — Я этого не говорил, — Бао быстро-быстро в отрицании покачал головой. У него закружилась голова то ли от вони химикатов, то ли от стресса. — И чё за дела такие? Стрингачи в бутике для своего папика выбирал? «Как он заебал…» — Отвечай, когда спрашивают! — рявкнул Дог, а сам про себя ликовал, наслаждаясь перепуганным видом Бао. Этот сопляжуй у него по струнке ходить будет. — Выполнял… поручение Сун Хи. — Какое поручение? — Это к делу не относится. Дог растянул губы в широкой презрительной улыбке, потянулся к карману и достал пачку сигарет. Прикурив, он выдохнул кольцо дыма в сторону Бао: — Значит, на Психа горбатился? А босс-то в курсе? Или ты у нас по два ствола сразу обслуживаешь? То одному, то другому… — Дог с сигаретой меж пальцев указал на свой пах. — Слышь, чё молчишь? Я тебе вопрос задал! Какое такое поручение? — Я уже ответил: не твоего… ума… дело, — по слогам прохрипел Бао, стараясь выдержать сверлящий, выжидающий взгляд, на дне которого плескалось бешенство. — Ах, не мое? — Дог, скалясь, пустил дым. — Значит, будем делать так, чтоб стало моим. Нагните его. Бао, ошарашенный последней двойственной фразой, не успел даже оглянуться, как его схватили двое альф. «Вниз, сука!» — удар локтем меж лопаток заставил рухнуть на колени перед главарем, а руки болезненно вывернули за спину. Дог схватил его за волосы на макушке и с силой дернул, заставляя Бао поднять взгляд. — А теперь слушай сюда, фекалия, — не выпуская сигарету изо рта, главарь наклонился к лицу Бао и сдавил его челюсть сильными пальцами, от которых несло чесноком. Дым остро попадал в глаза и заставлял кашлять. — Может, ты возомнил себя крутым и неприкасаемым, раз под боком у Вана греешься, но здесь ты никто. Грязь под моими ногтями, — сигарета мерно покачивалась меж губ, вторя каждому слову. — И ты будешь отвечать на мои вопросы. А чтоб больше не сомневался… — Вы… вы чего?! Нет! Нет! Нет!.. — в ужасе взвыл Бао, начиная вырываться, когда понял, что сейчас произойдет. Зловещий огонек сигареты, дрожащий в тени татуированных пальцев главаря, приблизился к его покрасневшему от сопротивления лицу. Струйка дыма потянулась к коже, отмеченной багровыми рубцами, и под истошный вскрик тлеющий кончик коснулся ее, выжигая на плоти новый узор боли. Вопль разрывал пространство, но Дог оставался невозмутим, продолжая тушить окурок о чужую щеку. Его вкрадчивый голос, пробиваясь сквозь крик, звучал ровно и непринужденно: — Если говорю тебе: «Расскажи», ты рассказываешь. Если говорю: «Языком пол вылижи», ты вылизываешь. Скажу: «Сдохни», ты дуло себе в глотку суешь и жмешь на курок. Просёк? Бао дергался в крепких руках двух альф, но вырваться не удавалось. Боль от ожога жгла лицо, смешивалась со страхом и новым осознанием — он пришел сюда уродом, а выйдет еще большим монстром с новым увечьем. Сквозь пелену выступивших слез он видел лишь довольное лицо Дога, искаженное гримасой превосходства. — Ну чё, красавчик, — выкинув окурок, прошипел Дог. — Продолжим игру? Бао услышал, как за его спиной чиркнула зажигалка. Дог, не отрывая от него взгляда, протянул руку к одному из своих людей, и через мгновение между его пальцев возникла еще одна, подкуренная сигарета. — Я спрашиваю последний раз. Какое поручение дал тебе Псих? Не ответишь — я прижгу тебе твой красивый глазик. Например… левый, — Дог сделал паузу, выпуская очередное кольцо дыма. Огонек заплясал, дразня расширенный от ужаса зрачок Бао, всего в сантиметре от глаза. Дыхание от страха участилось: — Стой! Стой! Стой! Под…подожди! — заверещал, испугавшись, что и правда глаза лишат. — Тебе не понять, ты не в теме. Ничего не знаешь, чтобы хоть что-то осознать из моего рассказа, — протараторил Бао и снова дернулся в стальной хватке. — Это касается одного омеги. — И чё у Психа с этим омегой? — Дог игриво подмигнул, выжидая подтверждения. Найти слабое место Сун Хи было бы всем им только на руку. — Я не знаю, он мне не докладывал. Велел запереть его в туалете в ТЦ, отвлечь, пока решает вопрос с другим омегой. — Уже лу-у-учше, — Дог выкинул почти целую сигарету и погасил ее ногой. Бао опустил голову, выдохнув. Перед глазом все ещё мелькал навязчивый блик потушенной сигареты. Кости в запястьях ломило. Виски, лоб и спина взмокли от стресса. — Поверю… с натяжкой. Но у меня к тебе еще несколько вопросиков есть. И лучше не юли, а то твоя рожа станет моей персональной пепельницей. Чё за омежка? Ну… тот, с которым ты в толчке обжимался. Выкладывай имя. — Чимин… — едва слышно пролепетал Бао, чувствуя, как немеют колени от шершавого холодного бетона. — Пак Чимин его имя. Да отвалите уже! — огрызнулся в сторону удерживающих его альф, которые только со смешком переглянулись и ниже его нагнули, заставив кончиком носа колена главаря коснуться. Бао передернуло от запаха, ударившего в нос. Джинсы, обтягивающие колено, источали безбожную вонь, словно их месяцами вымачивали в слизи протухшей рыбы. — Пак Чимин… хм-м-м, — Дог шумно втянул воздух носом и в задумчивости поскреб щетину на подбородке. — Э, Дог, а это случаем не Сакура? — ухмыльнулся один из альф, все еще выкручивая Бао руки. Дог, пытаясь поймать ускользающее воспоминание, прищурился, водя языком по внутренней стороне щеки и почесывая пах сквозь ширинку. Год назад… день рождения… и гибкий силуэт, танцующий только для него. Имя, ускользающее, как дым, но лицо… лицо врезалось в память. Откуда он знал его имя и фамилию — тайна, похороненная под слоем алкоголя и мимолетных удовольствий. — У него волосы розовые? — уточнил он у Бао. — Розовые… — Значит, Сакура… — сам себе кивнул Дог. — Красивый, зараза. Ты бы его оценил, если бы босса не ублажал. Но о вкусах не спорят, — гыгыкнул главарь. — Слышь… а ты его случаем не того? — напрягся и с немой угрозой во взгляде приставил два пальца ко лбу Бао, имитируя пистолет. Недвусмысленно намекая: «Порешил его? Тогда ты следующий». — Нет-нет, — Бао покачал головой, морщась от боли в руках, которые, кажется, ему решили окончательно вывихнуть. — Только припугнул немного. Только припугнул. — Ра-а-адует, — главарь довольно похлопал того по спине. Рука у мужчины была весьма тяжёлой, от чего у Бао дыхание перехватило. — Я бы еще разок глянул на его танцульки, а может, даже и больше… — хмыкнул он. — Хорош мечтать, Дог, — встрял в разговор кто-то из-за спины, отмывающий колбы. — Хосок своим не разрешает дыркой торговать. Я пытался с ним разок договориться, но он наотрез отказался. Да и Сакура в Аресе больше не работает. — Правда?.. Жаль, — Дог наигранно выпятил нижнюю губу, что сильно противоречило его опасному темпераменту. — Ладно. А кто второй омега? — вновь вернул внимание Бао. — А?.. — Спрашиваю, как звать того, с кем Псих свои мутки решал, пока ты с Сакурой в толчке был. — Не знаю, — ответил Бао неуверенно. — Я его в глаза не видел. Дог в подозрении прищурился — повеяло запашком лжи. — Видать, глаз тебе ни к чему… — главарь, цыкнув, кивнул в сторону валяющегося на полу шприца. И как только игла, отсоединенная, по эстафете поплыла к его рукам, испуганный голос, перешедший в пронзительный фальцет, рассек пространство: — Стой! Скажу! Твою мать! Я скажу! Скажу! Уберите эту хуйню от меня! Скажу! — выпалил на одном дыхании Бао, путаясь в словах. Если Сун Хи, не дай бог, узнает, о чем он здесь сейчас треплется, ему пулю в глаз пустят вместо иглы. Тем не менее продолжил говорить, испытывая стресс и давление со стороны Дога, смотрящего на него в упор и держащего иглу наготове: — Тэхеном зовут. Ким Тэхеном. Под крылом у мудака, что меня изувечил. Сун Хи на них обоих зуб точит. Причины не знаю. — И ты, я смотрю, точишь вместе с ним, — Дог издал ироничный смешок. — Зачем Психу этот Тэхен? Выбрал его как рычаг давления или просто пипетку свою решил в него вставить? — Не знаю. — Ничего-то ты не знаешь… — тяжело выдохнул Дог и устало потер глаза, вдавливая пальцы в веки. — Кого Псих в личные враги записал? Имя этого человека. — Чонгук. — Ц-ц-ц… Чонгуков как грязи! — он недовольно дал затрещину Бао. Тот лишь стиснул зубы, словно пес, которому наступили на хвост. — Фамилию мне дай. — Чон. — Чё-то знакомое… — Дог перевел взгляд в потолок. Покусывая нижнюю губу, пытался откопать в памяти имя, которое точно где-то слышал. — Чё-то… очень знакомое. — Здешний бизнесмен, — подсказал Колба. — Деньги лопатой гребет. — Тоже с наркотой завязан? — Дог удивлённо приподнял бровь. — А почему я не могу его вспомнить тогда? — Нет, он строительный магнат. Так его называют. И очень недурен собой, — Колба мечтательно улыбнулся, почувствовав, как щеки слегка порозовели, стоило только вспомнить снимки из новостных интернет-статей. — Твоя влажная мечта, что ли? — хмыкнул Дог, не оборачиваясь к омеге. — Не твое дело. — Не твое дело… — смешным голосом спародировал омегу Дог. — Посмотрите-ка, какая цаца… Э, Шкет! — сквозь свист окликнул бедолагу, который всегда у него был на побегушках. — Метнись наверх и загугли мне этого «магната», — он ткнул пальцем в потолок, намекая на улицу, так как здесь, под землей, интернет не ловил. — Хоть гляну на него. Через некоторое время Шкет прибежал обратно с включенным экраном, на котором светилась фотография привлекательного альфы в безупречном черном костюме, а чуть ниже — небольшая статья. Дог взял телефон и, поморщившись от яркого света, больно ударившего по глазам, начал вчитываться в текст:

ЧОН ЧОНГУК: СТРОИТЕЛЬНЫЙ МАГНАТ ИЛИ СЕРЫЙ КАРДИНАЛ АДРУМА?

Чон Чонгук, руководитель обширной строительной компании «Cadmus Jeon Group», обладает значительным авторитетом в Адруме. Его предприятие, контролирующее большую часть территории в регионе и обладающее преимущественными правами на масштабные возведения, изменило лицо города, превратив заброшенные территории в современные кварталы.

Однако успех Чон Чонгука окутан тёмными сторонами. Оппоненты подозревают его в применении «Cadmus Jeon Group» как способа нечестной конкуренции и управления рынком жилья. Инциденты, связанные с необоснованным закрытием маленьких компаний, все больше привлекают внимание местных СМИ.

Ключевые слова: Чон Чонгук, Cadmus Jeon Group, Адрум, строительство, недвижимость, монополия, белый конверт с черной лентой.

— О, как! — приподняв уголок губ, хмыкнул Дог. — Так это тот самый тип, кто модельный крысятник прикрыл? А чё он там сделал-то? — Помнишь тот новый жилой комплекс, который отгрохали рядом с центральным парком? — спросил Колба, откинувшись на стуле. — Так вот, агентство арендовало под студию несколько помещений. — И как он их выкурил? — Дог нахмурился. Он помнил скандал с закрытием модельного агентства, но подробностей не знал. — Просто прислал им белый конверт. Классика. Позже объявил, что все нежилые помещения, арендованные агентством, внезапно стали классифицироваться как «аварийные». Якобы трещины в несущих стенах, угроза обрушения… Полный комплект. — А экспертиза? — засомневался Дог. Колба усмехнулся. Рассказывал с такой гордостью и восхищением, словно хвалился собственными достижениями: — Экспертизу заказывал кто? Правильно, компания, подконтрольная «Cadmus Jeon…». Заключение вышло соответствующее: помещения угрожают безопасности. Предписание об экстренном освобождении. Никаких компенсаций, никаких апелляций. Просто «собирайтесь, и чтоб духу вашего здесь не было». — Значит, даванул авторитетом и подделал документы? Колба пожал плечами: — Факты говорят сами за себя. А доказать что-то против Чона… Знаешь, это как плевать против ветра. Никто связываться не захочет. У агентства просто не было ресурсов переть против такой машины. Они предпочли тихо убраться из Адрума, пока не стало хуже. Поэтому его имя частенько мелькает в жёлтой прессе. — Молодца-а-а, — хмыкнул Дог. — На, забирай свою светилку, глаза режет. Все еще жмурясь, он вернул телефон Шкету и, задумчиво почесав затылок, протянул: — Ну, чё… нормальный мужик со связями вроде, а если еще и против Психа прёт, то я бы с ним скорешался. Да и красавчика нашего отмудохал знатно. За дело, наверное, отмудохал, а? — он с язвительной ухмылкой трепанул Бао за подбородок, но тот лишь отмолчался. Бао и сам понимал: стоит ему заикнуться, что в клубе пытался принудить Тэхена к близости (и не важно, кем этот Тэхен является), как его самого здесь принудят по полной программе — толпой. Дог хоть и альфа с гнильцой, но с собственным кодексом чести — странным, кривым, но все же. Подобную мерзость, как насилие над омегами, он нутром не переносил. За это и угодил за решетку — заступился за незнакомого дрожащего омегу в прокуренной Энигме, раскроив очередному подонку череп об асфальт. А вот «наказывать» альф-ублюдков той же мерзкой монетой, которой они расплачиваются с беззащитными омегами, — для многих здесь считалось делом безгрешным, особенно для Дога. Шкет однажды Бао всё доходчиво объяснил: «Ты не думай, что Дог тебя не нагнёт, раз ты альфа, — тихо произнес он, нервно почесывая шею, будто рассказывал нечто запрещенное. — С омегами всё понятно: слабые, нуждаются в защите, общество давит, инстинкты диктуют. А вот с альфами… Альфа — сильный, он должен оберегать омегу, это как аксиома. Нарушил — расплата жестокая. Если альфа насильник, кто его остановит, кроме другого альфы? Получается, наказать зарвавшегося — это как восстановить справедливость, — он сделал паузу, украдкой взглянув на главаря, спящего на стуле в углу помещения. — У Дога свои тараканы в голове, видать, справедливость он понимает по-своему. Типа омег защищаем, а альфа сам виноват, если рыпнулся не туда, — Шкет вздохнул, проведя рукой по волосам. — Жестоко конечно, но у Дога свои методы. Он закону в нашем городе не верит, — Шкет постучал двумя пальцами по своему плечу, намекая на погоны. — Давно не верит». — Ладно!.. — Дог с выдохом хлопнул себя по коленям — ему, по большому счёту, было плевать, за что бизнесмен отделал этого говнюка, и, смягчившись, взглянул на ребят, удерживающих Бао. — Эй, хорош наседать! Да полегче вы с ним, а то у парня сейчас дерьмо из зада повалится, — процедил он, нехотя поднимаясь со стула и так же лениво добавил: — Узнаю, что навредил Сакуре, или где-то труп его найдут — тебе хана. — Ничего я с ним не сделал, — выдохнул Бао и, морщась, начал медленно подниматься на ноги, когда его наконец отпустили. — И Психом меня больше не бери, — сделал замечание Дог. — Твоя забота — вовремя и где надо языком чесать, а не чужим задом прикрываться. Пока Ван своего цепного пса держит на привязи, он не укусит. А Ван хватку не ослабит — побоится встрять вместе с нами. Врубаешься? Бао промолчал, разминая запястья, которые безбожно болели. — Ладно, чего ты так раскис? Взбодрись! — расхохотался Дог и хлопнул вздрогнувшего альфу по предплечью с такой силой, что кожа запылала. — Не ссы, глазик твой сегодня подправлять не буду. А вот за сговорчивость угощаю. Шкет! Принеси-ка нашему песику чего-нибудь вкусненького. Да расслабься ты, расслабься! Бао передернуло от чужих слов, как от прикосновения к чему-то мерзкому. Все оскорбительные обзывания были ему уже поперек горла, в котором, к слову, сильно пересохло от переживаний за свою шкуру и глаз, который чудом уцелел. — Психу ни слова о нашем разговоре. Иначе… — с угрожающе поднятым пальцем Дог медленно окинул Бао красноречивым взглядом с ног до головы, намекая на нечто унизительное в случае утечки, и грубо сунул маленький пакетик ему в руку. Бао машинально стиснул его в кулаке. Он давно сроднился с этим порошком — дешевый, грязный, но до жути эффективный способ уйти от реальности. Сам не раз пользовался этим «лекарством», чтобы забыть о проблемах, хотя прекрасно понимал, что это лишь временное облегчение, которое рано или поздно обернется еще большей мукой. — Товар будет через два дня. Так боссу и передай, — на прощание произнес Дог, уверенный в том, что никого из его людей больше не тронут. Шкет, услышав ответ Дога, застыл. Оторвал взгляд от мытья лабораторных инструментов и в непонимании нахмурился, почувствовав холодок, пробежавший вдоль позвонков. Ответ главаря прозвучал как похоронный звон, предвещающий их «семье» серьезные разборки. Вот только Дог ничего не опасался. Он Вану в свое время в лицо заявил, не страшась последствий: «Ещё хоть один из моих отправится к праотцам по твоему приказу, и мы с тобой под ручку, как старые добрые друзья, отправимся на зону. Ты не отмоешься. Клянусь тебе». Ван тогда лишь загадочно ухмыльнулся в ответ. А затем разразился хохотом и, по-отечески похлопав Дога по плечу сквозь этот самый смех, удалился, не проронив ни слова. И вот уже два года — ни одной смерти. Два года тишины. — Ван сказал, чтобы товар… был завтра, — Бао не мог даже глаз поднять на главаря, произнося эту фразу с шаткой настойчивостью. — А мне похуй, что он сказал. Через два дня. А теперь съебался отсюда, — выплюнул Дог и толкнул Бао в грудь одной рукой, словно отбрасывая ненужную вещь. Толчок был такой силы, что тот, запутавшись в ватных ногах, упал на задницу. Глумливый хохот снова обступил со всех сторон, но Бао уже было плевать. В сжатой ладони покоилось маленькое и теплое «счастье», согревающее душу. Сунув пакетик в карман, он поднялся, развернулся и, не говоря ни слова, под аккомпанемент злорадного смеха покинул про́клятый подвал. Запах уксусной кислоты и ацетона еще долго преследовал его, въедаясь в ноздри даже на свежем воздухе. Да и хрен с ним… На всё наплевать. Сегодня он вдохнет свое «счастье» и забудет обо всем. Даже о том, во что превратилось его отражение в зеркале. — Зря ты так на красавчика наехал… — неожиданно для всех сквозь зубы произнес Шкет, когда их гость скрылся из поля видимости. Дог, до этого что-то обдумывавший в своей голове и сконцентрированно смотрящий на носки своих ботинок, поднял голову, обернулся к альфе и приподнял бровь, мол: «Продолжай». — Если Ван взбеленится из-за этой херни с задержкой, он сюда своего отморозка пришлет, и тогда, кто-то опять в расход пойдет! — во взгляде альфы кричал настоящий испуг. — Может, моя, а может, твоя башка полетит! — он зло кинул свои мокрые перчатки в раковину. — В любом случае, в смерти одного из нас будешь виноват ты! Ты и твоя гордость, которая давно зарыта в куче дерьма! Альфу понесло… Он смело, в порыве, подошел к Догу и толкнул его в грудь настолько, насколько хватило сил в тощих руках. Дог даже не пошатнулся, только скулы заиграли. — Неужели нельзя рот заткнуть и тупо сделать, как сказали?! Товар готов, чего два дня ждем, на хрена? Чего выпендриваешься-то? И не надо мне тут заливать, что не трясешься перед ним. Сун Хи тебя в бараний рог скрутит. — Завали… ебало, — сдержанно прошипел Дог, но в голосе клокотала ярость. Сжавшийся кулак побелел от напряжения. — Выйди отсюда. У тебя от химии крыша съехала. — Ты че, дебил? Мозги растерял? Думаешь, прокатит твоя фигня сегодня? Завтра товар должен уйти! Не беси их! — Я сделаю так, как сказал. Базар закрыт. — Ты!.. — Шкет! — кто-то из альф непреклонно перехватил его занесенную для удара руку, оборвав поток слов. — Проветрись. Вали отсюда. Живо. Шкета подтолкнули к двери, но прежде чем исчезнуть за дверью, он успел крикнуть: — Я из-за тебя в могилу не лягу, понял?! Мудак ты конченый! Ты — мудак, Дог! Сун Хи придет! Он придет за каждым! Да отъебитесь вы от меня! — яростно отмахнулся альфа, которого уже силком в четыре руки вытаскивали из помещения. — Сам пойду! Всё-всё, сам! Черт! Неужели я один здесь с мозгами! Отвали, сказал!.. Ругательства стихли, превратившись лишь в далекое эхо за закрытой дверью. — Чё там с подавителем? — низко прохрипел главарь, подойдя к Колбе, смешивающему вещества в пробирках. — Пока ничего, Дог. Хреново всё. — Думаешь, не получится? — Дог заглянул в записи открытой тетради. — Мы берем за основу формулы стандартных подавителей для альф, которые вон — в аптеках по рецепту продают. Но, — омега отложил пипетку, поворачиваясь к Догу, — ты помнишь, о ком мы говорим? Он не просто альфа, а альфа в кубе, если хочешь. Машина, подкреплённая нечеловеческой волей. Подавить его — это не как комара прихлопнуть. Это как потушить солнце спичкой. — Ты драматизируешь, — проворчал Дог. — Нет, я констатирую факт. Подавители для обычных альф — это примитивная грубая сила, отключающая естественные способности на время. А с этим… с ним так не выйдет. Он адаптируется. Он поглотит подавитель, как витаминку. — А если ему наркоты вколоть самой мощной? И подавителей никаких не надо. Колба в несогласии отмахнулся рукой: — Сделаем только хуже. Феромоны выйдут из-под контроля, и он нас всех передушит. — Тогда обмозгуй все так, чтобы не передушил. Я от тебя научного прорыва не жду. Надо, чтоб хоть на чуть–чуть он потерялся в пространстве, понимаешь? А дальше я и ребята сами им займемся. — Я попробую… — кивнул Колба и взялся за пипетку. Усталость навалилась на Дога, веки потяжелели под грузом воспоминаний. В голове всплыли видения обрубленных рук, переломанных в крошку ног и немигающий взгляд Сун Хи, улыбающегося под маской. Крики товарищей, полные пронзительной, невыносимой боли, зазвенели в ушах так реалистично, словно все повторялось прямо сейчас у него на глазах. «Попав в мои руки, он будет молить о смерти, — представляя глаза Сун Хи, беззвучно прошептал Дог, словно выдыхая ледяной пар. — Но я не подарю ему её». Тихий голос Колбы прервал мысль: — Дог… ты знаешь хоть одну книгу, где в финале побеждает зло? — Нет, — ответил тот, вздохнув. — Почему спрашиваешь? — Я всегда верил, что в мире есть добро и зло, и добро должно победить. Это как… дважды два — четыре. Но чем больше я придумываю формулы, тем больше понимаю, что всё не так. Зло — это не всегда внешний враг. Чаще всего оно прячется в мелочах, — омега нервно до крови прикусил пересохшую корочку на губе. — В той самой серой зоне, где мы готовы на всё ради того, чтобы выжить. — Не понимаю, к чему ты клонишь, — нахмурился Дог. Колба шумно выдохнул, словно из его легких выпустили спертый, отравленный воздух. Мысли начали путаться, уводя сознание в зыбкую, дурманящую степь. Дог напрягся, осознав: омега надышался ядовитыми испарениями. — Пошли-ка на воздух, — предложил альфа, уже протягивая руку, чтобы помочь омеге подняться. Но тот небрежно отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и продолжил свою философию. — Чтобы выжить, мы творим немыслимые вещи, Дог. Мы защищаемся — и калечим в ответ. Унять бы этот крик внутри… — Колба похлопал себя по груди. — Но вместо этого мы варим смерть. Мы мстим, да так, что любой Сун Хи позавидует. И чем же мы тогда лучше него, а, Дог?.. Чем мы лучше того, кого планируем завалить? — Не сравнивай нас. Крыша твоя поплыла. Пошли, — настойчиво сказал Дог, слегка отодвигая стул от стола вместе с сидящим на нем омегой. — Несёшь ахинею. — Не сравнивать? — Колба рассмеялся и крепко вцепился пальцами в сиденье чтобы его не смогли оторвать от стула. — Сун Хи — мясник. И мы такие же, только с ножами поменьше. — Вставай, — Дог громко дышал, раздражаясь, но его не слышали. Он не хотел применять силу и вытаскивать омегу за шкирку, чтобы, не дай бог, вещества случайно не пролились на записи. — Что если зло способно победить только… зло? — Я сказал: поднимайся. — Какая разница, кто станет победителем в конце? Если добра не осталось уже ни в ком, — медленно произнося, омега устремил немигающий взгляд на токсичное вещество. Жидкость сверкала в стекле, словно сгусток самой темной ночи, и в ее глубине, казалось, проступали лица — искаженные маски знакомых, тени близких людей из прошлой жизни и, наконец, отражение его собственного, печального лица. Он смотрел в колбу, словно в зеркало души, и видел бездну. Черная мгла начала сгущаться перед глазами. Мир поплыл, теряя очертания, и, прежде чем с грохотом рухнуть лбом на стол, залив записи веществом, омега бессвязно прошептал: — Что если… мы все — зло?