Точка возврата

— Последняя деталь, — мягкий, приглушенный голос теплым дыханием оседает на светлых волосах, уложенных в нежную, воздушную прическу. — Позволишь? Сун Хи возвышается за спиной Ли и неотрывно наблюдает за тем, как тот по его просьбе плавно приподнимает пряди своих волос, позволяя застегнуть на шее тонкую цепочку с мерцающим бледно-розовым камнем — украшение, принадлежащее Сун Хи, оставшееся ему от папы, лица которого он даже уже и не помнит. Лишь волосы… Эти крашенные ярко красные волосы, застывшие в памяти. Альфа помнит их с болезненной отчетливостью: насыщенный медью оттенок и тот особый запах шампуня: смесь диких роз и еще чего-то горького, возможно, дорогого табака, — того самого, что омега курил редко, по особым дням. С самого детства, как только Ван забрал его к себе, Сун Хи знал: их с Джином папы принадлежали к разным мирам. Папа Сокджина был из тех людей, чье присутствие не нуждалось в доказательствах, — в нем было все, что принято называть породой: благородная сдержанность, безупречный вкус и манеры, отполированные временем. Его же папа… был совсем иным. В нем тоже была красота, но не та, что вызывает уважение. Она была порочной, слишком откровенной, слишком доступной. Он не держался — он предлагал себя миру, и в этой открытости было что-то болезненное, от чего хотелось отвернуться, но вместе с тем невозможно было отвести взгляд. «Он был похож на элитную шлюху», — с пугающим спокойствием подумал теперь Сун Хи, вспоминая, как легко тот смеялся, запрокидывая голову; как небрежно принимал чужое внимание, словно оно принадлежало ему по праву. В этом не было ни стыда, ни границы — только странная готовность быть желанным и опробованным. А может, он и правда ею был. Шлюхой. Может быть, торговал не только телом, но и всем, что было в нем: мягкостью флиртующего голоса, блеском кожи, призывной хрупкостью, за которой всегда скрывалось что-то дешевое и ненадежное. Возможно, именно это и купило Вана — не любовь, не страсть, а доступное обжигающее наваждение и несколько раз разделенная постель. После которой на свет появился он — плачевный итог чужой похоти; ошибка, которой не должно было случиться; жестокая насмешка природы, наделенная памятью. Сун Хи не знал, так ли это было на самом деле, но всякий раз, когда думал о своем папе, внутри шевелилось что-то старое, черное и голодное — что-то, чему он давно перестал искать имя. Но спустя столько лет нашел его в нечто другом — не в прошлом, не в памяти, а в живом человеке. В Тэхене. В их болезненной похожести было что-то невыносимое. Не сходство, от которого трогало в настольгии, а дьявольское чувство, от которого сводило челюсть. Что-то в Тэхене цепляло без права отвернуться: та же линия взгляда, та же хрупкость, уязвимость, та же раздражающая мягкость, которая не вызывала желания беречь, а наоборот. И чем яснее в Тэхене проступало это проклятое, знакомое до тошноты, тем стремительнее поднималось это грязное, уродливое желание — не просто причинить боль, а измотать. Наказать. Загнать в угол. Сделать так, чтобы Тэхен чувствовал его присутствие даже тогда, когда Сун Хи не было рядом. Чтобы начал оглядываться. Чтобы нервничал. Чтобы постепенно, день за днем, воздух вокруг него пропитался одним-единственным ощущением: ему не спастись. Выплывая из раздумий, внимание Сун Хи на мгновение останавливается на метке, беззащитно обнажившейся под ворохом волос, и он не отказывает себе в том, чтобы прикоснуться к ней губами, задержавшись на бледном шраме в коротком, но ощутимо-чувственном поцелуе. — Я сделал больно? — прошептал Сун Хи, заметив, как Ли вздрогнул при касании его губ. — Нет, — сглотнув, помотал головой омега. — Просто не ожидал. «Какая очевидная ложь», — подумал Сун Хи, возвращая взгляд на зеркало, а точнее, на внешний вид омеги, отражающегося в нем. Дорогая, идеально скроенная рубашка-пиджак глубокого, приглушенно-розового оттенка приковывает к себе взгляд. Ее смелый V-образный вырез спускается до самого пупка, удерживаясь на талии всего одной пуговицей и откровенно обнажая ключицы и сияющую кожу солнечного сплетения. Это выглядит совершенно не вызывающе, но пленяет своей невозмутимой, слегка порочной щедростью, мастерски балансирующей на грани дозволенного. Светлые брюки плотно облегают стройные бедра и ниспадают вниз идеально прямыми линиями. Весь его хрупкий образ дышит безупречной, гипнотической и вместе с тем ненавязчивой элегантностью — дразняще притягательной, но абсолютно неприступной; невероятно желанной, но запретной для всех. Кроме одного. — Ты выглядишь прекрасно. Именно так, как нужно для него, — шепчет Сун Хи, намеренно делая акцент на последних словах, позволяя омеге безошибочно уловить скрытый смысл без лишних пояснений. Вкусы Сун Хи всегда разительно отличались от изысканных предпочтений его старшего брата. В глазах мужчины истинная красота этого омеги виделась совсем иной: абсолютно совершенной без всякой одежды и этих побрякушек. Он предпочитал видеть его с блестящими каплями пота на соблазнительном изгибе поясницы, с четким контуром метки, скрытой под влажными прядями разметавшихся волос, с сочными бедрами, ритмично и жарко бьющимися о его пах, и с чувственно приоткрытыми губами, с которых срываются стоны. — Ты слишком напряжен. И это заметно, — альфа уверенно массирует скованные спазмом плечи Ли, желая успокоить в них эту тревогу. — Когда вы вернетесь, всё уже будет кончено. Не надумывай себе лишнего. — Просто как-то не по себе, — Ли нервно потирает кулон на груди, изо всех сил пытаясь держать лицо и не срываться на жалкие, бесполезные причитания, которые этому альфе совершенно точно не интересны. Он смотрит не на самого мужчину, стоящего позади, а лишь на их общее отражение в зеркале — на безупречную, вылизанную до блеска картину, в которой всё выглядит до тошноты спокойно и изящно. Словно они — идеальная семейная пара, неспешно собирающаяся на светский прием. — Ты так и не рассказал мне, что именно собираешься сделать. — Навести порядок в своей семье. — Не очень-то информативно. — А тебе большего знать и не надо. Твоя цель на сегодня — это Джин. Вот им и занимайся, — отвечает альфа, мягко и неторопливо начиная скользить ладонями по рукам Ли. От напряженных плеч — вниз, к покрытым шрамами запястьям, надежно скрытым плотными манжетами рубашки. — Улыбайся ему. Поддерживай разговор. — И как долго я должен его развлекать? — ровным тоном интересуется Ли. Ничем не выдает, как по его спине и рукам бегут колкие мурашки в тот миг, когда альфа, мимолетно, но тяжело скользнув вожделеющим взглядом по изгибу его ягодиц, по-хозяйски опускает широкие ладони на бока и притягивает вплотную к себе, заставляя предельно ясно почувствовать сквозь брюки твердую выпуклость, настойчиво упирающуюся прямо в бедра. — Ты поймешь, когда придет пора заканчивать, — невозмутимо отвечает альфа. — Пришлешь сообщение? — Ты поймешь, — с легким нажимом повторяет Сун Хи, и в его низком голосе ни единой капли раздражения, лишь абсолютная, подавляющая уверенность. Альфа медленно прижимается щекой к его щеке. На его губах играет едва заметная улыбка — пугающе спокойная для человека, в чьих глазах уже сгущается непроглядный мрак. Сильные руки плавно обвивают стройную талию, а пальцы уверенно скрещиваются на мерно вздымающемся животе Ли. — Но я чувствую, что у тебя есть ко мне еще один вопрос, — вкрадчиво произносит Сун Хи, понимая, что омегу прямо сейчас изнутри снедает какая-то навязчивая, тревожная мысль. И, по большому счету, он точно знает, какая именно, но ему хочется услышать это лично. Хочет посмотреть на реакцию, хочет оценить, насколько глубоко этот омега погряз в своих собственных запретных фантазиях относительно Джина и какова истинная толщина той границы дозволенного, которую никому в этом мире — кроме самого Сун Хи — не позволено переступать. — Спрашивай. — У меня нет вопросов, — тихо отвечает Ли. — Я не люблю, когда мне врут… солнышко. И вот теперь в отражении зеркала видно, как взгляд альфы неуловимо меняется: становится острее, грубее, а объятия смыкаются на талии еще плотнее. От этого обманчиво приторного «солнышко» Ли, сам того до конца не осознавая, кладет ладонь поверх крепко скрещенных на его животе пальцев Сун Хи и начинает медленно, гипнотически водить подрагивающим указательным пальцем по выступающим костяшкам. Старая, глупая привычка. Наивная, никчемная попытка убаюкать просыпающееся чудовище, прижимающееся сейчас к нему. Сун Хи всегда безошибочно улавливал в его лице малейшую недосказанность, маскируемую скрытность и затаенные сомнения. За столько лет, проведенных бок о бок, Ли так и не смог до конца понять, что именно выдавало его: то ли метка и та неразрывная связь, что тянется между ними, то ли аналитический ум самого альфы. Ли мешкается еще немного. Остерегается не открытой агрессии, а той самой напряженной тишины во взгляде альфы, на фоне которой меркнет любой акт жестокого насилия. А затем осторожно произносит: — Что если он захочет большего? — А ты хочешь, чтобы он захотел? — Нет… Конечно, нет, — Ли как-то нервно, сдавленно издает короткий смешок, поспешно опустив глаза. А после вновь поднимает их на альфу, смотрит через зеркало в отражение его пронизывающего взгляда, от которого в груди становится тесно. — Просто… — Просто, что? Дыхание Сун Хи перестает быть таким же безукоризненно ровным, как мгновения назад. Как бы сильно альфе ни хотелось проявлять сдержанность в столь деликатной теме, любой — даже самый невинный, гипотетический намек на то, что его омега разделит постель с кем-то еще, запускал обратный отсчет. И нет, это был отсчет не до банального взрыва эмоций. Гнев мужчины всегда был совершенно иного порядка — не вспышкой ярости, а медленным, всепоглощающим мучительным давлением, с хрустом ломающим разум. На памяти Ли альфа никогда не крушил мебель в приступах бешенства, не избивал его кулаками до крови и не пинал валяющегося на полу, как сделал бы любой стереотипный психопат. Все эти импульсивные действия, по мнению Сун Хи, несли за собой позорную потерю контроля. А он сохранял его всегда и везде. Каждое брошенное им слово, каждое неуловимое движение, каждый тяжелый взгляд — все было идеально взвешено. Унизить? Ранить так, чтобы шрамы остались на всю жизнь? Бесследно устранить? Для него это были всего лишь рутинные задачи разного уровня сложности, не требующие лишних сантиментов. — Мы — взрослые люди, — тихо продолжает омега, чуть поведя плечами. — Глупо думать, что его интересуют только… беседы. — «Беседы», — повторяет альфа с легкой, бархатной усмешкой. — Какое невинное слово ты подобрал для того, что тебе на самом деле придется делать, — и вопреки всем опасениям омеги, тягуче проводит кончиком языка по чувствительному краю его уха, оставляя влажный теплый след. Альфа, откровенно наслаждаясь своей властью, издевается, а Ли тем временем рефлекторно продолжает водить пальцем по его напряженным костяшкам. Будто такое жалкое движение действительно способно удержать Сун Хи от той грани, за которой он перестает быть просто пугающим и становится по-настоящему жестоким. — Я не знаю, как реагировать, если он начнет ко мне… меня… ну… — Ли, нервничая, запинается. И дело не в робости, а в страхе. За любую откровенность, даже мысленную, направленную в сторону другого мужчины, он неизбежно рискует собой. Рискует своим телом, чья кожа до сих пор помнит каждое грубое прикосновение этих прохладных рук. Он уже жалеет, что вообще начал этот опасный разговор. Под волосами мгновенно выступают крупицы тревожного пота в ту самую секунду, когда пальцы альфы на его талии сжимаются сильнее, наказывая за слишком затянувшуюся паузу. Это еще не доводит до настоящей боли, пока еще нет, но давления оказывается вполне достаточно, чтобы Ли невольно выпустил из легких рваный выдох: — Джин может начать намекать на близость, на поцелуй, на… — Ли прикрывает глаза на секунду, чувствуя Сун Хи всем собой: его грудь за спиной, его запах, руки на своем теле, его внимание, сосредоточенное на нем с той пугающей, ненормальной полнотой, от которой невозможно спрятаться. Сун Хи никогда не смотрел на него вполсилы, никогда не держал вполсилы, никогда не чувствовал вполсилы. И, возможно, именно это пугало больше всего. — Намекать? — хмыкнув, переспрашивает Сун Хи без вспышки гнева. Не шевелясь, лишь позволяя своему мерному дыханию — то замедляясь, то становясь глубоким — щекотать чувствительную кожу у самого уха Ли. — Я научу его понимать намеки с первого раза. И совсем скоро, — продолжает он со странной, нежной интонацией, медленно скользя ладонью по животу… затем выше… по груди, пока не останавливается у шеи. Пальцы смыкаются у самого основания челюсти — не грубо, но достаточно властно, чтобы Ли каждым нервом прочувствовал свою абсолютную принадлежность. По шее вновь бегут мурашки, когда альфа прислоняется губами к его виску и вкрадчиво шепчет, не отводя взгляда от их отражения: — Если он только вздумает коснуться тебя здесь… — широкая ладонь, ранее по-собственнически лежащая на животе, внезапно сдвигается ниже и грубо, весомо сжимает пах омеги. Резкая вспышка боли заставляет болезненно сморщиться и издать тихий, сдавленный звук. — В этот самый момент, о чем ты вспомнишь, Ли? — О… тебе, — сквозь болезненный стон выдавливает омега, и это правда. Неважно, как далеко они друг от друга, эти глаза, этот голос и этот запах всегда будут преследовать его. — Правильно, солнце, — довольно мурлычет Сун Хи и, ослабив жестокую хватку на ширинке, медленно ведет губами вниз по виску в обманчиво трепетном подобии поцелуя. — А если полезет целовать? Сюда? —губы дразняще касаются чувствительной пульсирующей кожи прямо под ухом омеги. — Что он почувствует вместо вкуса твоего тела? Ли крепко зажмуривается, пока в голове слишком ярко и реалистично вырисовывается страшная картина. — Свою кровь. — Именно, — глубоко, с явным садистским удовлетворением выдыхает Сун Хи, и его ладонь вновь перетекает с паха на живот омеги, чтобы после погладить большим пальцем участок открытой кожи. — А теперь скажи мне, что будет, если моему брату приглянется твоя одежда? Если он захочет ее снять? Кем он станет? Молчание повисает тяжелым гранитом, давящим на плечи и грудь. Ли знает ответ. Кажется, он всегда его знал. — Калекой, — обреченно шепчет омега, едва шевеля губами. — Не просто калекой, Ли. Калекой без рук. Без ног, — поправляет мужчина, своим вкрадчивым голосом затягивая призрачный, но ощутимый шнур на шее омеги. — Я буду отрезать от него по кусочку на твоих глазах. Чтобы ты, если вздумаешь забыться, раз и навсегда запомнил цену своей ошибки. Сун Хи разворачивает, наконец, омегу лицом к себе и мягко подхватывает его за подбородок, не позволяя опустить взгляд, вынуждая смотреть больше не на отражение в зеркале, а на оригинал. На то чудовище, которое живет в его реальности. — Я рад, что наконец отучил тебя от слез, — произносит альфа с поощрительной улыбкой. Взглядом мажет по глазам напротив, не находя в них ни единого влажного блика. Лишь тревогу, ставшую хронической. Сун Хи прав: слез больше нет. Не потому, что не стало боли, а потому, что она превратилась в их отношениях во что-то «нормальное», в суровую ласку. Тем, без чего жизнь омеге кажется уже неполной. Порой, в редкие моменты тишины и отсутствия этой «ласки», Ли начинает ловить себя на странной, аномальной тоске по ней. По ее предсказуемости. Именно тогда омега осознаёт: прежнее «я» утрачено, новое — не рождено, и всё, что у него осталось — это реальность, в которой его принудительно научили выживать, подчиняться и больным разумом неосознанно жаждать этого подчинения. Сун Хи кончиками пальцев скользит по линии челюсти к уху, прежде чем вернуться к украшению на шее омеги. Поправляет подвеску, будто проверяя, красиво ли она лежит, а затем, с показной заботливостью, заправляет за ухо светлую прядь, произнося: — Ты справишься. Сыграешь безупречно. Ты улыбнешься ему так, как не улыбался даже мне. Ты позволишь его глазам скользить по тебе. И когда он протянет руку, чтобы коснуться… — Сун Хи касается губами уголка его рта, лаская словами, — … в этот миг ты представишь, как сбегаешь от меня. Ты представишь это так ясно, что едва сдержишь улыбку. И он подумает, что эта улыбка — для него. Альфа, казалось, говорил противоречивые вещи, особенно насчет побега. Но Ли понимал — его программируют. Как делали это всегда. Омега не убежит. Не сможет. Свобода теперь существует только в выдуманном будущем, в том воображаемом побеге, который стал для него сегодня приказом. — А после, когда все закончится… — альфа сладко сминает нижнюю губу Ли, чуть оттянув, тут же почувствовав, как омега в это мгновение смял в кулаке ткань рубашки на его широкой спине: то ли от страха, то ли от изуродованного разумом возбуждения. — Ты вернешься сюда. К этому зеркалу. И сам, своими руками, снимешь с себя все, что на тебе сейчас надето. Сун Хи, возбуждаясь, начинает дышать шумно и тяжело. Но вместо того, чтобы впечатать омегу в стекло зеркала, как пронеслось первой мыслью у него в голове, одним властным движением под резкий вздох Ли подхватывает его под бедра. И в следующие секунды омега уже с глухим стуком оказывается брошен спиной на жесткую поверхность рабочего стола. — Невыносимо хочу тебя, — хрипло, почти звериным рыком выдыхает Сун Хи, нависая сверху. — Он… ждет меня… во дворе… Сун Хи, подожди, — прерывисто, в слепой панике протестует Ли, петляя позвоночником по жесткой поверхности и пытаясь ладонями отпихнуть от себя мужчину, пока тот, вдавливая весом своего тела в стол, начинает настойчиво выцеловывать шею, будто хочет выпить из нее жизнь. — Джин заметит… всё заметит… Сун Хи… Терзаемый навязчивым, иррациональным чувством, что за ними наблюдают, омега машинально бросает взгляд на дверь за чужой спиной. Его ничтожные попытки вразумить лишь разжигают пламя в альфе до нестерпимого белого каления. Сун Хи, удерживая, сжимает его талию так, будто хочет оставить на ней отпечаток своих пальцев навсегда. Он хочет его. Остро, до ломоты в костях хочет прямо сейчас. Хочет сорвать эти чертовы мешающиеся брюки с изящных ножек и взять грубо, на грани, до вскриков, срывающихся с искусанных губ. Хочет так, как умеет хотеть только он — ломая и присваивая. Каждое: «Сун Хи… хватит», каждый рваный панический вздох, каждое сопротивление под его ладонями — лишь масло в пламя его желания, которое горит неугасаемо, требуя полного подчинения, полного растворения. Он пьет его жизнь, его волю, его воздух, и в этом акте порочная, всепоглощающая страсть, против которой нет защиты. — Ты ревнуешь, хотя я даже еще не ушел, — пытается облегчить напряжение Ли, свести все к шутке, но мужчина удивляет ответом, отрываясь от кожи лишь на мгновение. — Ревную авансом. — Когда ты вернулся, от тебя пахло… другим омегой, — выпаливает Ли быстро, на выдохе. Не обвинение, а скорее отчаянная попытка сменить тему, увести разговор от этих губ, которые могли оставить следы, заметные чужому взгляду. Мысль о том, что Джин может в любой момент войти в комнату и увидеть их так близко, вызывала леденящий ужас в груди. — Сильно пахло. — Не заметил. — Ты был с ним, верно? С Тэх… А-ах! — вздрагивает Ли, когда альфа с намеренной, демонстративной болезненностью впивается зубами в кожу на его шее, прерывая слова. — Вопросы не по делу, — хрипит Сун Хи, одной рукой цепляя край глубокого выреза рубашки омеги и оттягивая его в сторону, обнажая грудь со вставшим от комнатной прохлады соском. Влажными требовательными губами, словно по растаявшему маслу, скользит к линии ключицы, туда, где пульс бьется частыми, нервными ударами. Внутри омеги буря — ненависть к каждому прикосновению, к самому дыханию, оседающему на его коже. «Прекрати! Я ненавижу тебя!» — проносится в голове вспышкой, но тело, наученное годами боли и псевдоласки, уже живет по иным законам. Его рассудок сломлен, перепрограммирован в этот извращенный код подчинения. И обратного пути нет. Больше нет. Как можно хотеть сбежать и остаться одновременно?.. Ли болен, и он это знает. Болен без шанса на выздоровление. Потому отзывчиво впивается ногтями альфе в спину сквозь рубашку, царапает, стоит Сун Хи с нажимом втянуть губами сосок и пройтись по нему языком. Сквозь волну ненависти прорывается знакомый, предательский электрический разряд, заставивший Ли с коротким отзывчивым стоном непроизвольно податься бедрами вверх навстречу. Глаза лихорадочно мечутся от альфы к двери, выискивая хоть тень движения. Невыносимый стыд от собственной физиологической реакции сплетается с тревогой быть застигнутым врасплох. Этот страх острее, реальнее, чем все остальные чувства, и он лишь подстегивает выброс адреналина, который Сун Хи превращает в топливо для своего желания. Омега ненавидел этого монстра. Ненавидел себя и свое тело, которое на эту ненависть отвечало губительной податливостью. А ведь их могут увидеть. Прямо сейчас. Эта мысль доводила омегу до жуткой паники, а мужчину — невероятно заводила, разжигая в нем еще большее желание. — Что будет со мной, когда… он займет мое место, — намекая на Тэхена, омега с кратким стоном зажмурился до мушек перед глазами, почувствовав сперва широкий мазок языка по родинке чуть выше соска, а затем обжигающее натяжение кожи от губ, прямо сейчас оставляющих заметный след, который не исчезнет ни сегодня и даже не завтра. Сун Хи наслаждает каждой секундой этой тайной близости на грани срыва. Всегда наслаждался. Он прижимается к Ли всем телом, давая тому почувствовать всю силу и напряжение своего желания. Тяжелым, неумолимым весом придавливает Ли к поверхности стола, жесткостью своего паха настойчиво напоминая омеге о том, кто сейчас для него в приоритете. Не Тэхен. Сейчас, вовсе не Тэхен. — Он не займет твое место, — наконец выдыхает Сун Хи, возвращая свой взгляд, полный темного, пьянящего торжества, омеге, у которого на груди рядом с соском уже краснели два свежих, отчетливых пятнышка, оставленных намеренно. Но, к счастью, легко скрываемых под рубашкой. — На него у меня другие планы, — продолжая нависать над ним, вкрадчиво проговаривает Сун Хи, проводя указательным пальцем по краю засоса, как бы подчеркивая его значимость. — Какие планы? — Творческие, — хмыкнув, отвечает альфа. За дверью внезапно послышались чьи-то тяжелые шаги. — Увидят! — тут же испуганно бросил взгляд на дверь Ли. — Нас увидят. Слезай-слезай! Быстрее! — с паникой тараторя, начинает пихать Сун Хи в грудь, чем вызывает у альфы необычное умиление. — Ну-у-у же!.. — натужно тянет, пытаясь сдвинуть хотя бы на сантиметр эту глыбу, нагло и издевательски улыбающуюся ему, мол: «Забавно пыжишься, солнышко. Попытайся еще». — Кто-то идет, черт, Сун Хи!.. — Х-ха-а, — с протяжным, скучающим выдохом альфа наконец отстраняется, медленно выпрямляя спину. — Давай, помогу, — и, не дождавшись ответа, подхватывает омегу за талию и стаскивает со стола, возвращая на твердую почву уверенным движением. В его взгляде — непоколебимое спокойствие, будто он вовсе не боится, что их связь раскроется, и та самая, едва уловимая крупица глубокого, внутреннего довольства. — Приведи себя в порядок, — хмыкнув, мужчина отступает на шаг, давая пространство, но не выпуская из поля зрения. Взглядом вязко скользит по омеге с ног до головы, оценивая результат своего труда: залитые румянцем щеки, выпавшие из прически пряди и главное — свежие засосы на груди, которые тот уже торопливо, с дрожащими пальцами пытается прикрыть рубашкой, поправляя воротник и поглядывая на дверь. Чужие тяжелые шаги в коридоре уже приближаются. Омега машинально приглаживает растрепанные волосы, пытаясь навести хоть видимость порядка на руинах только что происшедшего. — Сказал же: не нервничай. Он ничего не увидит, — бросил альфа. — Мой брат слишком тупой, чтобы заметить то, что происходит у него под носом, — в его голосе была не просто уверенность, а презрительное спокойствие. — Можешь вернуть мне паспорт? — Зачем это? — расправляя складки на помятой рубашке омеги с деланной заботой, альфа приподнял бровь. — Мало ли… Вдруг понадобится, — пробормотал Ли, понимая, насколько слабым и прозрачным звучит этот довод для альфы. Сун Хи усмехнулся так, словно услышал несусветную глупость: — За дурака меня держишь? Солнце, ты не сбежишь, — покачал головой, растягивая слово в ласковой песенке. Не сбежит — все верно. Его держали слишком крепко и слишком долго. Невидимые силки из страха, привычки и патологической привязанности, сквозь годы унижений, намертво привязали его к этому месту, к этому человеку. — А теперь иди, — отрезающий кивок в сторону двери. — Твой ухажер тебя уже заждался. Ли, которому даже в голову не пришло продолжать спорить или отстаивать свои права, послушно коротко кивнул и двинулся к выходу, поправляя ворот рубашки. Он уже не раз, в редкие моменты просветлений в их отношениях, пытался уговорить мужчину вернуть ему паспорт, но тот оставался при своем решении. Боялся, что омега сбежит? Да. Боялся. Потянувшись к ручке, Ли в последний миг, поддавшись необъяснимому импульсу, обернулся. Сун Хи все еще стоял возле зеркала с убранными в карманы руками. Их взгляды встретились, и в глубине черных глаз мелькнуло нечто нежное. Поддержка?.. Да. Но не простая. Похожая на прикосновение льдины, которая на мгновение показалась теплой. Или, может, это был всего лишь блик света, игра воображения затравленного сознания? Ли уже не мог отличить. — Ты справишься, — повторил Сун Хи шепчущим ободряющим тоном и, слабо улыбнувшись уголком губ, подмигнул. — Не забывай улыбаться. Стоило только двери при открыться, перед лицом омеги выросла высокая фигура, вынудившая его вздрогнуть от неожиданности и невольно отшатнуться назад. Ван стоял прямо перед ним, заслонив собой свет из коридора, и с подозрительным, пристальным взглядом последовательно скользил по внешности Ли: одежде, румянцу на щеках и нервно подрагивающим пальцам, вцепившимся в складки воротничка у шеи. — Что ты забыл здесь? — хрипло пробасил Ван, намекая на то, что омега находится в спальне его младшего сына, которую ранее, по его наблюдениям, никогда не посещал. — Я… просто показывал некоторые документы, — произнес Ли глухо и неестественно, придумывая на ходу. — Документы? В таком виде? — кивок на одежду омеги, больше подходящую для светских приемов или свиданий, чем на ту, что он прежде носил в стенах этого дома. Но следующее, что альфа увидел, заставило все готовые колкости застыть на губах. Ли, воспользовавшись чужим замешательством, тут же проскользнул мимо и поспешно устремился к лестнице. К Джину, уже собиравшемуся ему звонить с вопросом: «Ну, где ты?». В глубине спальни, возле зеркала, спокойно, с руками в карманах брюк стоял сын. Но это был не тот сын, которого Ван видел вчера или сегодня за завтраком — болезненный, слегка сгорбленный, с последствиями травмы от удара по голове. Это был другой человек. Сун Хи стоял с идеально прямой спиной: плечи властно расправлены, вся фигура — подтянутая и пугающе собранная. Никакого ненавистного костыля, ни единой тени привычной болезненной усталости и недомогания в уверенной позе. Лишь вызывающая расслабленность затаившегося зверя, наконец-то скинувшего маску. — Как ты вовремя, отец. В беспросветных радужках снисходительное любопытство и… что-то еще. Что-то настолько глубокое, темное и безжалостное, чего Ван раньше никогда не замечал. Его воспаленный мозг лихорадочно, на грани паники, перебирал варианты: зачем? почему именно так? Чтобы к «калеке» меньше придирались и ничего от него не требовали? Или чтобы совершенно спокойно, без лишних глаз плести свои хитроумные интриги в тени? Унижение от того факта, что его, Ким Вана, генерала с выслугой, так искусно водили за нос, оказалось куда острее и болезненнее любого открытого оскорбления. Ложь. Все это было ложью. Недели этого жалкого спектакля с костылем и стонами. — Ты выглядишь… необычно бодро для человека, который еще утром не мог спуститься по лестнице без чужой помощи, — произносит Ван, заходя в спальню и прикрывая за собой дверь. Щелчок в сознании. Картинки сложились: нервный, растрепанный омега и его якобы больной сын, стоящий с видом полного здоровья и контроля. И запах… Переплетение двух запахов, витающих в воздухе. — Или, может, у нашего милого Ли есть какой-то… чудодейственный метод лечения? Какие-то особые… процедуры? Сун Хи слегка склоняет голову и отвечает голосом, полным неприкрытой иронии: — Компания Ли очень вдохновляющая. Чувствую прилив сил. — Ты трахаешься с моим секретарем? Из ума выжил, щенок?! — оглушительный рев Вана проносится по всей спальне, с силой ударяясь о стены. Ли всегда был только секретарем Вана, его личным, полностью подконтрольным, умелым инструментом. И теперь этот безупречный инструмент оказался цинично использован чужими руками — руками его собственного, внезапно оскалившегося сына. Сун Хи даже не дрогнул под шквалом этой ауры, которую неконтролируемо начал выпускать отец. Младший с издевательской грацией вынул руки из карманов брюк и вальяжно скрестил их на широкой груди. — «Трахаешься» — это слишком грубое слово для столь деликатной ситуации, — произнес Сун Хи пугающе ровно, оставаясь спокойным. — Мы просто… весьма продуктивно обсуждали дела. И иногда… — он в издевательской улыбке провел кончиком языка по нижней губе, — для этого требуется близость. Ван задыхается, чувствуя, как от клокочущей ярости в горле появляется чувство удушья, а в груди начинает давить. В словах сына не было ни грамма раскаяния или попытки опровержения. Это было циничным подтверждением, искусно обернутым в самую едкую насмешку. Его собственный сын откровенно издевался над ним прямо сейчас, глядя прямо в глаза и виртуозно используя саму ситуацию как изощренный инструмент для дальнейшего, еще более глубокого унижения. — Он — мой секретарь! — с тяжелым хрипом выдохнул Ван, угрожающе шагнув в направлении Сун Хи. — Он работает только на меня. Его прямые обязанности — беспрекословно выполнять мои указания, а не удовлетворять твои… твои похотливые прихоти! Еще женись на нем! Боги… за что мне послали это тупое ничтожество?! — в отчаянии и ярости обратился он к потолку, взметнув ладонями. Но чуть не обмер, когда сквозь бешеный гул собственного сердцебиения услышал спокойный ответ: — Женюсь, — глазами кивнул Сун Хи. — Если захочу. — Пока ты живешь в моем доме, ты будешь делать то, что скажу я! — пуще прежнего взбеленился Ван, чувствуя, как теряет остатки контроля. — Ты женишься на омеге, которого выберу я! — шипит сквозь зубы с красным лицом как у вареного краба. — Омеге, который будет подходить нам по статусу! И никак иначе! — Статус, — протянул Сун Хи, пробуя слово на вкус. — А что, если статус Ли меня устраивает? Во всех смыслах. — Закрой рот! — сорвался на визгливый крик Ван. — Ты позоришь меня! Я отрекусь от тебя! Вычеркну из истории нашей семьи! Ничтожество! Ничтожество, которое не достойно носить мою фамилию. — А кто достоин? — хмыкнул Сун Хи с таким равнодушием, словно слова отца его совсем не трогали. А так они было. — Сокджин? — Он всегда был разумнее тебя! — И именно поэтому ты не посвящаешь его в свои грязные делишки? — рассмеялся Сун Хи без капли веселья. — Потому что он разумнее, и сразу сдаст тебя тем, кто стоит выше тебя? — За мной в тюремную клетку и ты птичкой полетишь. — Не уверен… — Сун Хи задумчиво почесал подбородок. — Я хорошо подчищал за собой. А вот ты, отец, всегда был слишком самоуверен. Такие, как ты, рано или поздно начинают верить, что им ничего не грозит. И именно тогда совершают самые глупые ошибки. — Ты блефуешь, — лицо Вана едва заметно, на долю секунды, дрогнуло. — Возможно, — Сун Хи пожал плечами. — А возможно, где-то уже лежит папка: с документами, копиями переводов, записями твоих садистских вакханалий в подвале нашего дома — тех самых ночей, когда бетонные стены еще долго хранили стоны омежек, — с датами встреч, именами и лицами всей этой золотой прогнившей элиты, что так любит утопать в грязи, разврате и безнаказанности, пока за них делают всю грязную работу такие ничтожества, как я. — Какие записи?.. — старший хищно прищурился; кажется, из всего сказанного он уловил только это. — Записи с камер, разумеется, — Сун Хи улыбнулся с любезной мягкостью. — Ты не знал?.. В подвале стоит ма-а-аленькая камера. И стоит довольно давно. И на ней видно всё: лицо каждого из вас. Ваши голые, обвисшие задницы. Ваши вяло поднимающиеся члены. Мразотно вспоминать, конечно… Но что поделаешь, если отец — извращенец. Ван шагнул к нему вплотную: — Ты угрожаешь мне, щенок? — Нет, — спокойно ответил Сун Хи, не отводя взгляда. — Я просто говорю с тобой на языке, который ты понимаешь. — Не забывай: у тебя самого рыльце в таком же пушку. — О-о, нет, — Сун Хи медленно покачал пальцем с чем-то унизительным, будто он не просто возражал, а без слов ставил человека перед собой на место — ниже, чем тот, возможно, был готов признать даже сам. Он чуть склонил голову набок, давая старшему возможность самому осмыслить сказанное. — Я не настолько идиот. — А как же Юбин, м? — в голосе отца скользнула мерзкая, самодовольная усмешка. Его губы медленно растянулись, обнажив зубы, но в этом не было ничего похожего на настоящую улыбку. А затем чуть подался вперед, прищурившись, словно хотел поймать на лице Сун Хи первую трещину. — Забыл уже, как по-изгалялся над ним в гараже? На этот раз Сун Хи ответил не сразу. Его лицо не дрогнуло, но взгляд стал холоднее — так резко, что воздух между ними в разы потяжелел. Его эмоции на лице оставались неизменно-равнодушными. Только скулы будто обозначились резче, а под кожей на щеке коротко дрогнула мышца. Ни раздражения, ни стыда, ни растерянности — только взгляд, который за несколько секунд стал настолько холодным, что в нем будто окончательно погасло всё человеческое. — Нет, — произнес младший наконец. — Я ничего не забыл. В этом, пожалуй, и разница между нами. Ты забываешь всё, что сделал, едва успеваешь застегнуть ширинку. А я помню каждую деталь. — Это не делает тебя лучше меня, — выплюнул Ван, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки, а сухожилия проступили под кожей. Ноздри дрогнули, дыхание стало резче, и на миг показалось, что он вот-вот сорвется не словами, а телом. — Ты изнасиловал его. Пометил. А потом переломал пальцы, улыбаясь. — Ах-х-х, пальцы, — протянул Сун Хи с театральным вздохом, как будто речь зашла о чем-то досадно незначительном. Он медленно провел языком по внутренней стороне щеки, перекатывая воспоминание, и на его губах мелькнуло что-то, отдаленно похожее на усмешку, от которой становилось не по себе. — Урок. Чтобы не лез в чужие ноутбуки. А метка… — пожал плечом. — Так вышло. В порыве страсти. Такое иногда случается… знаешь. И именно эта ровность — отсутствие дрожи в голосе, нервного движения, сбитого дыхания — делала его слова невыносимыми. — С Ли тоже так поступишь? — хмыкнул Ван из соображений грязного расчета. Он жадно ухватился за имя сразу, как человек, который не может отказать себе в удовольствии надавить сильнее на гноящуюся рану. Глаза старшего сузились и он с мерзкой улыбкой чуть подался вперед, проверяя, насколько глубоко сможет вонзить следующую фразу. — Тоже в конце все кости на запчасти разберешь? — Не смей, — резко оборвал его Сун Хи. Плечи напряглись, на скулах проступило напряжение. Это был уже не человек, сохраняющий самообладание, а монстр, у которого тронули единственное, что трогать было нельзя. — Ли не трогай, даже мысленно. — А ты не угрожай мне! — Ван смотрел на сына с такой яростью, будто готов был задушить его собственными руками. — Не забывайся, сын… — прорычал старший, закрепляя свое предупреждение тяжелым движением указательного пальца, — ты все еще находишься в моем доме! Слова вырывались из самого нутра Вана, кипящего в раскаленном котле его собственного гнева и уязвленного эго. Он подошел так близко, что стал ощущать не просто запахи, а саму чистую энергию сына. И эта энергия стала… абсолютно неправильной, как только он затронул тему, связанную с Ли. Энергия не боролась с его, Вана, подавляющей аурой, она ее попросту игнорировала. Существовала в совершенно другом, пугающе высоком слое, до которого старший альфа не мог дотянуться. Сун Хи не отступил ни на миллиметр. Лишь слегка, снисходительно улыбнулся уголком губ. Его черные глаза, полные той бездонной глубины, которую Ван прямо сейчас не мог постичь, внимательно и цепко смотрели на него. — В твоем доме? — тихо хмыкнул младший и сам плавно шагнул ближе к отцу, шепотом, практически по слогам, чеканя каждое слово: — Ничего твоего здесь скоро не будет. — Что ты несешь?! Я не намерен делать тебя наследником! Я пока что в своем уме! — Пока что, — тихо, но предельно доходчиво подчеркнул младший, хищно склонившись к лицу Вана. — Пока что… отец. Время пришло. Это была не просто наглость. Сун Хи перекраивал семейную иерархию прямо сейчас, в этой комнате, и делал это с таким спокойствием, что сводило с ума. Ван буквально задохнулся от красной пелены, густо поплывшей перед глазами. Он больше не видел перед собой сына. Он видел лишь наглого выскочку, открыто и дерзко угрожавшего ему в его же владениях. — Отродье! — раскрытая ладонь генерала, занесенная для звонкой, унизительной пощечины, яростно взметнулась в воздух. Удар должен был снести эту циничную маску, вбить в мальчишку понимание того, кто здесь отец, кто истинный альфа, кто генерал, чье слово — абсолютный закон. Но пощечина не достигла цели. И не потому, что сын резким движением перехватил его запястье. Нет. Сун Хи даже не пошевелился. Он продолжал стоять на месте всё с тем же отстраненным, скучающим выражением на идеальном лице. Ван просто не смог завершить этот удар. Его мышцы и связки вдруг налились неподъемным грузом, наотрез отказываясь подчиняться. Но хуже всего было то, что он почувствовал в следующее мгновение. Это началось как сокрушительная ледяная морская волна, бесшумно исходящая от Сун Хи. Она безжалостно придавила своей невидимой толщью грудную клетку и прошла сквозь тело, не встречая на своем пути ни малейшего сопротивления. Собственная аура Ван — обычно такая устойчивая, агрессивная и властная — попросту… растворилась в чужой. Бесследно исчезла, поглощенная первобытной, подавляющей аурой собственного сына. Тело генерала вдруг мелко задрожало, инстинктивно требуя только одного — немедленно отступить. Сделать спасительный шаг назад перед этим… этим чем-то, что внешне выглядело как его сын, но пахло и ощущалось как древний, безжалостный хищник. Ван отчетливо почувствовал тошнотворный металлический привкус страха на языке. Настоящий, резкий физический вкус. Это была не просто сила другого альфы. Это было нечто совершенно иное. Что-то, что стояло далеко над привычной системой альфа-омега. — Ты всегда любил Джина больше, чем меня. А ведь родители должны любить своих детей одинаково, — негромко произнес Сун Хи, сверля отца потемневшим взглядом, в котором теперь читалось лишь абсолютное превосходство. — Если бы ты действительно любил нас одинаково, уделял равное внимание нам обоим… ты бы уже давно понял, кто на самом деле является сильнейшим в нашей семье. И вместе с этими тихими, пугающе ровными словами невидимый, ледяной удар намертво вышиб весь оставшийся кислород из легких генерала. Ноги мгновенно онемели, предательски подкосились, отказавшись держать грузное тело, и Ван со всего маху тяжело рухнул на колени. Громкий, сухой стук костей о полированный паркет разнесся по спальне. Ван судорожно хватал ртом воздух, находясь на грани паники и совершенно не понимая, что с ним сейчас происходит. Он с огромным трудом попытался опереться на непослушные, дрожащие руки, но просто не успел, с нарастающим ужасом чувствуя, как гигантский, невидимый свинцовый шар внезапно сформировался где-то глубоко в левой половине его тела. Эта неестественная тяжесть безжалостно раздавила и смяла все пути, по которым еще секунду назад свободно двигались нервные импульсы. А затем Ван всем корпусом неумолимо накренился вперед, с размаху ударяясь щекой и плечом о пол — с глухим, жутким звуком падающей тяжелой туши, которая уже физически не способна была рефлекторно смягчить собственное падение. Вся левая сторона в одночасье стала пугающей пустотой. Он видел свою левую руку, безвольно и неестественно лежащую на полу, но совершенно не мог ее почувствовать. Не чувствовал ни массивного плеча, ни тяжелого бока, ни ноги. Онемение оказалось абсолютным и пугающе мгновенным — словно чья-то безжалостная рука одним взмахом перерезала жизненно важные провода, разом отключив электричество в целой половине огромного мегаполиса. — Ты… — Ван попытался произнести хоть слово, но это стоило ему титанических усилий. — Что… т-ты… сдел… Этот пугающий паралич безжалостно захватил и лицо: оно застыло мертвой, обвисшей маской, полностью лишенной былой мимики. Ван отчаянно пытался разомкнуть непослушные губы, силясь произнести еще хоть что-то или позвать на помощь, но язык внезапно стал тяжелым, неподъемным куском чужого мяса. Сквозь искривленный судорогой рот пробивалось лишь жалкое, нечленораздельное мычание — мышцы лица наотрез отказывались повиноваться, безвозвратно комкая звуки и превращая грозного генерала в беспомощную, сломленную жертву. — Что я сделал? — Сун Хи с высоты своего роста опустил равнодушный взгляд на поверженного отца. В его выражении лица не было ни обжигающего торжества, ни упоительной радости от победы — лишь сухая констатация факта: «Твое правление окончено». Он неспешно поправил манжеты идеально выглаженной рубашки, словно только что закончил рутинную, слегка утомляющую работу, не стоящую особых эмоций. — Лишь то, чего твое тело совершенно точно не смогло бы выдержать. Ван не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Он мог только хрипло, с отвратительным булькающим звуком пытаться втянуть в себя воздух. Его правый глаз, залитый липким животным ужасом, бешено метался, отчаянно пытаясь найти хоть что-то знакомое и стабильное в этой внезапно перевернувшейся реальности. Беспомощно распластавшись и плотно прижимаясь онемевшей щекой к паркету, Ван увидел идеально начищенные черные ботинки, замершие в пугающей близости от его лица. Сун Хи не стал милосердно наклоняться к отцу. Вместо этого он медленно, словно в изощренной замедленной съемке, опустился перед ним на корточки. Не на колени, признавая родство, — именно на корточки, всем своим видом сохраняя недосягаемую дистанцию и демонстрируя абсолютное, подавляющее превосходство — Знаешь, что в этом самое смешное? — голос Сун Хи прозвучал убийственно тихо, с легким оттенком философской задумчивости. Он говорил так непринужденно, будто не он только что физически и морально раздавил своего отца. — Ты сам всё для этого подготовил. Своим пренебрежением. Своим тотальным невниманием. Ты был так занят собой, своей властью и моим драгоценным братцем, что даже не заметил, как я изучал тебя. Твою раздутую гордыню. Твою уязвимость. Твое здоровье. Я видел твои анализы, досконально читал медицинские прогнозы… Поверь, отец, я знал о плачевном состоянии твоих сосудов гораздо больше, чем ты сам. Ван отчаянно попытался издать хоть какой-то осмысленный звук, возразить, проклясть этого монстра, но из неестественно перекошенного рта вырвался лишь жалкий, влажный хрип пополам со слюной. Сквозь глухую панику, беспощадно туманящую непослушный мозг, начало пробиваться леденящее понимание. Происходящее вовсе не было спонтанной вспышкой подавляющей ауры. Это был… чудовищный расчет. — Я не собирался драться с тобой, отец, — продолжил Сун Хи, слегка склонив голову набок и рассматривая родителя, как сломанную вещь. — Это было бы неэффективно и… непочтительно. Он плавно опустился чуть ниже, так, чтобы его прохладное дыхание слегка коснулось искаженного лица отца. — То, что ты сейчас испытываешь — всего лишь небольшая атака на твой организм. Хочешь знать, что будет ровно через час? — Сун Хи картинно, с издевательской задумчивостью, прищурил глаза, явно наслаждаясь своей безграничной властью над ситуацией. — Ты станешь абсолютно беспомощным, навсегда прикованным к постели, пока твой блестящий разум будет продолжать жить, запертый в обездвиженном теле. Закончив мысль, Сун Хи легко поднялся на ноги. Ван, не в силах даже повернуть голову, лишь в слепом ужасе слушал его размеренные шаги, направляющиеся к массивному рабочему столу, а затем — тихий, скользящий звук открывающегося ящика. Всего через мгновение Сун Хи вернулся и снова опустился на корточки. Но теперь в его лишенных малейшей дрожи руках покоились тонкая кожаная папка и ручка. — Встать ты не можешь, — констатировал Сун Хи, глядя на беспомощное тело отца. — Подписать документ сидя за столом — тоже. Значит, мы подпишем его здесь. На полу. Как и должно быть в момент передачи власти. Верно?.. Не за столом, а там, где лежит побежденный. Сун Хи щелчком открыл папку и вынул несколько плотных листов. Это были не наспех составленные черновики. Это были безупречно подготовленные, отпечатанные документы с уже проставленными печатями и подписями нужных юристов. Текст был намеренно крупным, броским, рассчитанным именно на то, чтобы его смогли прочесть и осознать даже в состоянии глубокого шока и при помутнении зрения. Правый глаз Вана судорожно заскользил по жирным заголовкам, и каждый новый прочитанный абзац наносил по сознанию новый удар, который был гораздо тяжелее предыдущего: «Акт безотзывной передачи управления всеми активами семейного фонда…» «Доверенность на все имущественные права, включая пакеты акций, объекты недвижимости и права интеллектуальной собственности, с правом полного распоряжения и отчуждения». «Дополнительное распоряжение к завещанию о единоличном и безраздельном наследовании всего движимого и недвижимого имущества, а также всех прав и долей, принадлежащих Ким Вану, в случае его смерти» И именно последний пункт заставил Вана издать новый, хриплый стон, полный ужаса. Это был не просто захват власти при жизни. Это была расчистка поля после смерти. Это означало, что даже его последнее возможное действие — умереть и оставить хоть что-то в обход сына — теперь было невозможно. Его смерть, его последний вздох, становился всего лишь триггером для бесповоротной передачи всей империи в руки Сун Хи. Никаких побочных наследников. Никаких благотворительных фондов в память о великом генерале. Ничего. Младший сын забирал всё. — Полная преемственность, — тихо прокомментировал Сун Хи, с садистским интересом следя за тем, как эта убийственная информация выжимает из глаз хрипящего отца беспомощные, горькие слезы. — Чтобы после тебя не началась грязная возня и суды. Но ты не волнуйся, папуля. Сегодня ты не умрешь. Впереди важный прием, и мне не хочется отменять его из-за внезапного траура. Сун Хи положил первый документ прямо на паркет, перед самым лицом Вана, и аккуратно разгладил его ладонью, как будто это была самая важная страница в истории их семьи. И в каком-то искаженном смысле так оно и было. Склонившись чуть ниже, младший попытался вложить ручку в ладонь отца, но Ван, чудом собрав жалкие остатки своей былой гордости, дернул рукой, с неожиданной силой отбрасывая ручку. — Ты… ч…чуд…довище… — прерывисто прохрипел Ван, с болью выплевывая непокорные слова вместе со слюной и спертым воздухом. — Я ничего… не подпишу. Гори… в… ад…ду. Сун Хи даже не моргнул. Медленно выпрямился, спокойно поднял ручку и вернулся к поверженному генералу. В его глазах не было ни капли злости — лишь ледяная, непробиваемая решимость. — Ты, кажется, забыл, в каком положении сейчас находишься, — вкрадчиво и пугающе тихо произнес сын, угрожающей тенью нависая над ним. — Твое добровольное согласие мне больше не требуется. Только твоя подпись. И поверь мне: ты ее поставишь. Хладнокровно взял все еще здоровую, но мелко дрожащую правую руку отца стальным безжалостным захватом. Ван попытался сопротивляться, но пальцы сына сжались на его запястье крепко, насильно вкладывая в его пальцы ручку. Сун Хи больше не собирался ни уговаривать, ни мягко направлять — он намеревался управлять рукой отца, высекая на бумаге свою победу. Кончик ручки уже почти коснулся документа, когда дверь распахнулась, и в комнату без стука шагнул другой альфа. Сун Хи даже не подумал ослабить хватку на напряженной руке отца, но его цепкий взгляд на долю секунды пересекся с прямым взглядом вошедшего Бао. В этой мгновенной, безмолвной коммуникации читалось всё: полное взаимопонимание, негласное подтверждение статуса и удовлетворение от происходящего. — Наши люди на месте, — коротко и сухо доложил Бао, замерев возле дверей как верный пес. — Поджигаем или ждем еще? — Поджигайте, — просто и до жути равнодушно отозвался Сун Хи. Бао молча кивнул и вышел, оставив в кабинете еще более напряженную тишину. Ван с ужасом чувствовал, как пальцы сына снова начинают непреодолимо вести его руку к строке подписи. Но теперь сквозь пелену отчаяния прорвался новый, парализующий страх. Нет… не страх за себя или свою жалкую жизнь. Страх за нечто большее. Что этот расчетливый безумец задумал на этот раз? — Что… что в…вы подо…жже…те? — выдохнул старший альфа со стоном, полным ужасающего предчувствия. — То, чем дорожит один человечек, — Сун Хи позволил себе легкую улыбку, от которой по онемевшему позвоночнику Вана скользнул могильный мороз. Острие ручки вновь бескомпромиссно уперлось в бумагу, готовясь вывести первый роковой штрих. — А теперь не отвлекайся. Давай закончим начатое.