Точка возврата

В ночи, среди голых стен недостроенного объекта, расположенного на окраине города, двое альф сидели за стеной, которая вполне могла сойти за укрытие, если не шевелиться слишком громко и не быть идиотами. Ветер от надвигающейся грозы ходил по этажам, гоняя по бетонному полу пыль и обрывки полиэтилена. Электричества здесь не было, и всё же помещение не тонуло в абсолютной темноте: источником света оставались аккумуляторные LED-прожекторы, заливавшие холодным белым светом площадку. Шкет сидел на корточках, упершись спиной в бетон, и старался выглядеть так, будто он родился частью этой стратегически важной стены. Получалось убедительно, если не считать того, что у него уже затекла нога, и он пытался незаметно шевелить пальцами в ботинке. Дог сидел рядом и, сосредоточенно щурясь, смотрел через небольшой круглый пролом в стене на освещенную площадку, по которой туда-сюда лениво ходили мужчины с оружием на поясах. Между охраной не было ни разговоров, ни смеха, только периодическое вспыхивание сигарет. — Ну и че там? Долго они еще тели́ться будут? — зевая, протягивает Шкет и кривится от голодного урчания в животе. — От твоего нытья блевать уже тянет, — сквозь зубы цедит Дог, не отрываясь от наблюдения. Внутри объекта выжидающая тишина, заставляющая понимать даже самых тупых из присутствующих: здесь что-то должно произойти. Что-то уже начало происходить — просто еще не достигло той стадии, когда его можно увидеть глазами. Каждый ждал одного и того же — звука двигателя, света фар и появления того, без кого здесь ничего не могло начаться. Для Шкета же ничего особенного не происходило. Сплошная скука, жалобный рев сжавшегося желудка и уже немеющая нога. Он сплевывает на бетон, скучающе выдыхает и, чуть подумав, тянется в карман за пачкой сигарет. Мгновение. Еще мгновение. — Еблан!.. — шепотом рыкнув, резко подрывается Дог, услышав звук загоревшейся спички. — Выдать нас решил? Продолжая грязно материться одними губами, он выдергивает сигарету из чужих губ, швыряет ее на бетонный пол и тут же втаптывает ботинком. Следом зло хватает растерявшегося Шкета одной рукой за грудки и, маяча указательным пальцем перед его тупой тощей мордой, угрожающе доносит: — Ещё раз огонек здесь чиркнешь, я тебе хребет пополам сложу, понял, недоумок? Сиди тихо и дыши через раз. Не забыв смерить идиота предупредительным взглядом, Дог разжимает пальцы на заляпанной пятнами футболке и вновь возвращается к слежке. — Во ты мудак, а. Последнюю сижку угробил, — приглушенно сетует Шкет, почти «слезно» глядя на останки сигареты. Дог даже не смотрит на него. — Не ной. — Не ной, — передразнивает Шкет, а затем заводит свою шарманку с новой силой, отчего глаза Дога закатываются едва ли не под самые веки: — Нихуя не жрамши, не спамши. Сидим тут, как два тюбика, в этой бетонной жопе и ждем зрелища, от которого у тебя, походу, хуй должен встать. Че ты там вообще ожидаешь увидеть? Оргию на арматуре? — Хочу на него посмотреть. — На него — это куда конкретно? — скептично хмыкает Шкет. — В глаза? В душу? В банковский счет? Или ты по осанке вычисляешь, мудак человек или перспективный мудак? — Мне надо понять, что он из себя представляет за пределами своего вылизанного офиса, — терпеливо отвечает Дог. — Выяснить, будет ли от него польза для нашего плана. — У нас нет плана. — У нас есть Колба и подавитель. — Недоработанный подавитель, — подчеркивает Шкет. — Да, недоработанный. Но Колба намутит что-нибудь, — не сдается Дог. — В последний раз он залил все свои записи. И выходит, что у нас нет ни-ху-я, — шумно выдыхает Шкет, изо всех сил стараясь сделать это тише, чем ему хочется. И, недовольно проведя ладонью по лицу, бубнит себе под нос: — Заебись. Просто заебись. Сидим тут голодные, морозим яйца и ждем, пока твой потенциальный кореш покажет, что он не очередной мудак, покупающий верность за бабки. — Типа того, — отрезает Дог, не сводя взгляда с площадки, где движение вдруг начинает складываться во что-то более осмысленное, когда по стенам пополз долгожданный свет с улицы. — В любом случае мне надо это увидеть. Всё, захлопни пасть. Движуха пошла. После того как фары с улицы гаснут и моторы затихают, проходит ещё немного времени, и в помещение заходят двое мужчин. Они расходятся по недострою, каждый заранее зная, какая часть здания достанется ему для проверки. И хотя внутри уже находятся люди, следящие за объектом, прибывшие явно не привыкли полагаться на чужие глаза и потому перепроверяют всё заново. Один остается ближе к проходу, перекрывая путь, второй, двигаясь лениво, прочесывает взглядом верхние этажи и темные лестничные пролеты. Дог тут же вжимается в темноту и, резко схватив Шкета за шкирку, придавливает к полу. Тот уже успел, маразматик, из тупого любопытства высунуться из укрытия наполовину, на несколько секунд забыв, что осторожность здесь — единственная причина, по которой их до сих пор не поставили мордой в пол. — Не дергайся, — произносит Дог, сам пригибаясь ниже. — Да я и не… — Лежи трупом!.. — шипит Дог, даже не давая договорить, предупреждающе и жестче прижимая того к полу. — Да бля-я-ять… — Шкет зло втягивает носом пыльный воздух и изо всех сил давит в себе громкий чих, от которого щекочет в переносице. — Ты вообще охуел? Я тут пол ебалом полирую, а ты сверху командуешь. Сам ляг и лизни! Дог даже не смотрит на него, сильнее вдавливая вниз, потому что Шкет, всегда представлял собой ходячую катастрофу с языком без тормозов. — Ну дава-а-ай, — нетерпеливо тянет Дог. — Покажись уже. И кажется, небеса его услышали. В здании появляется альфа — высокий, собранный, одетый в свободные карго и простую футболку, подчеркивающую линию широких плеч и напряжение в теле. Шагает без суеты, снимая часы, которые по рассеянности забыл оставить дома. Затем передает их телохранителю, идущему рядом. — А вот и наша рыбка, — облизнув губу, шепчет сам себе Дог. Если бы Шкет не знал, что его приятель по большей части по омегам, подумал бы, что у того в глазах прямо сейчас сердечки алым пульсируют. Он косится на Дога, потом на Чонгука через дыру в стене, потом снова на Дога и всё-таки не удерживается от смешка: — Ты еще мурчать начни. Дог резко переводит на него расчленяющий взгляд: — Че сказал? — Говорю, ощущение, что ты готов ему отлизать. В воздухе на секунду повисает тишина. — Тебе нос с рожей сравнять? — Ладно-ладно. Я ж образно, — хмыкает Шкет, после чего засовывает мизинец в ноздрю и начинает беззаботно в ней ковыряться. Дог смотрит ещё пару секунд, будто всерьёз прикидывает, насколько глубоко сможет затолкать тому его мизинец. Вместе с кистью. А затем, может, еще и по локоть — чисто для воспитания. А потом, коротко сплюнув в сторону, снова возвращает внимание к происходящему на площадке, с видом человека, которого сейчас меньше всего волнуют комментарии местного клоуна. Чонгук командует будничным голосом: — Сюда его. И люди реагируют мгновенно. Пока исполняется приказ, Чон ждет, двумя пальцами массируя красные от усталости глаза, в которые словно насыпали песка. Нормального сна у него не было уже настолько давно, что усталость начала казаться неотъемлемой частью его тела. — Видишь? — шепчет Дог приятелю, буквально застыв на разворачивающейся картине перед ними. — Вижу мужика, который умеет стоять. Охуеть событие. — Не туда смотришь, дебил, — цедит Дог и, не церемонясь, насильно поворачивает лицо Шкета в сторону бокового коридора, откуда двое альф выволакивают привязанного к металлическому стулу человека. Ножки, сдирая бетон, до омерзения протяжно скребут по поверхности, из-за чего Шкет невольно кривится, втягивая голову в плечи. — Живой, как думаешь? — шепчет он. — А на черта бы тогда Чон сюда свой зад тащил? — хмыкает Дог и начинает нетерпеливо покусывать губу. То, что он видит, рождает в нем извращенное любопытство. Человек и правда живой. Его выдают не лицо, уже почти лишенное человеческого выражения, а грудная клетка, неровно дергающаяся под разорванной окровавленной рубашкой; хрип, вырывающийся из горла влажным рваным дыханием, и ботинки, бессильно шаркающие по бетону. Скованный альфа, пока его тащат вместе со стулом, не поднимая головы, пытается упереться носками в пол, лишь бы оттянуть грядущее. Но подошвы лишь скользят по пыли, оставляя за собой жалкий след в виде прерывистых полос. Руки стянуты намертво веревкой, потемневшей от крови, и привязаны к подлокотникам. Голова свисает тяжело, качаясь при каждом вздохе. Лицо превращено в месиво: скулы вспухли, губы в клочья разбиты и слиплись коркой из крови и слюны, один глаз открывается — только узкая щель под набрякшим веком. Из рассеченной брови кровь уже не течет, засохла черным налетом, протянувшимся через висок, скулу и подбородок, смешавшись с пылью. — Что он будет делать с ним? — тихо-тихо выдыхает вопрос скукожившийся Шкет, не отводя глаз от месива, которое часами ранее было человеком. Дог, не моргая, наблюдает, как двое охранников ставят стул с «нежильцом» в центр площадки в нескольких метрах от Чонгука, и уверенно отвечает: — Карать. Один из альф, грубо ухватив предателя за слипшийся от крови затылок, резким рывком дергает его голову вверх, заставляя смотреть прямо перед собой. Тот судорожно втягивает воздух сквозь разбитый рот и пытается обессиленно вырваться, но его держат за волосы крепко, без малейшего усилия, как полумертвую тушу. Которой, вероятно, он и является. А Чонгук стоит неподвижно. Убрав руки в карманы, сверху вниз холодно смотрит на предателя и видит перед собой не окровавленного человека, а гнойник, который он лично сегодня вскроет, не брезгуя запачкать пальцы. Чуть наклонив голову, лениво блуждая по ранам на чужом лице, прислушивается не к сипению и болезненным стонам, а к чему-то глубже — к тому, что еще шевелится под всем этим мясом: к упрямой работе организма, все еще пытающегося доказать свое право на жизнь. Он бы с радостью запустил руку в грудную клетку этого ничтожества и раздавил в кулаке это бешено бьющееся сердце до последнего судорожного толчка. Но не сейчас. Не тогда, когда страх в глазах напротив только начинал становиться по-настоящему осознанным. — Я… — предатель первым выдавливает слова, выходящие вместе с кровавой слюной, — я не хотел. — Все так говорят, когда их находят, — без усмешки отвечает Чонгук и начинает приближаться, заставляя своими шагами чужое сердце дребезжать еще сильнее. Привязанный альфа неосознанно пытается подошвой оттолкнуться от пола, отодвинуться, убежать, когда Чонгук, нависнув над ним, склоняется к его уху, не касаясь щекой. Склоняется не потому, что боится быть услышанным кем-то еще, — здесь и так все молчат. Чонгук шепчет именно в ухо, чтобы каждое слово ложилось прямо под кожу и било не громкостью, а близостью. — Ты не просто позволил себя купить, Минсок, — спокойным, слегка ласкающим голосом шепчет Чон, и альфа задерживает дыхание, напрягаясь всем телом, пытаясь вжаться в стул, уйти от этого шепота. Но некуда, спинка упирается в позвоночник. — Ты взял поводок. Сам надел себе на шею и проверил, крепко ли затянули, — Чонгук касается пальцем вспотевшей грязной шеи альфы и медленно ведет по фиолетовому следу от удавки, которой его не так давно душили, выбивая информацию. — Что он тебе пообещал, м? Сузив глаза, Чонгук медленно отстраняется и опускается на корточки, ставя локти на колени и расслабленно скрещивая пальцы в полузамок. Не опирается на пятки для равновесия; спина остается прямой, а мышцы — подтянутыми, без видимого напряжения. Взгляда от предателя не отрывает — все еще «человеческого» взгляда, в котором нет ни прямой угрозы, ни обещания страшных пыток. Скорее — снисходительное терпение. — Сколько тебе заплатил Сун Хи за то, чтобы ты предал меня и омег, которых я, — Чон, усиливая каждое слово, все еще не повышая тона, указательным пальцем отбивает размеренный ритм по собственной груди, — взял под свою защиту? — Нисколько, — удивляет своим хриплым ответом Минсок. — Нисколько? — переспрашивает Чонгук, приподняв бровь. — Он не платил, — судорожно сглатывает альфа. — Не деньгами. — Тогда чем? Минсок молчит слишком долго, а Чонгук улыбается уголком губ, как улыбаются ребенку, который разбил дорогую вещь и все еще надеется, что если спрятать осколки, о его проступке не узнают. — Новым именем? — предполагает Чон, чуть склонив голову, взглядом гипнотизируя. — Коттеджем в другой стране? Или… — Шансом на жизнь, — перебивает Минсок, понимая: Чонгук все еще не сорвался не потому, что ему все равно. И не потому, что он намерен его простить. А потому, что он выбирает не срываться. Пока выбирает. — Я был верен тебе, Чон. По-настоящему. Больше, чем ты думаешь. Но верность держится до тех пор, пока человек верит, что у него еще есть завтра. А потом появляется Сун Хи, — он сглотнул, пытаясь протолкнуть сгусток крови по горлу. — И завтра исчезает. А Чон молчит, не отводя глаз. «Верен. По-настоящему. Больше, чем ты думаешь». Он бы усмехнулся, но Минсок говорит дальше, хрипит, давится кровью и собственными оправданиями, а Чон слушает. Слушает слишком внимательно. Не потому, что верит. Не потому, что сочувствует. А потому что хочет запомнить каждое слово, каждый дрожащий вдох человека, который когда-то принял помощь, а потом выбрал предать. Чонгук медленно опускает взгляд на чужие руки, сведенные судорогой. Минсок не может даже нормально пошевелиться. — Кто еще? — спрашивает Чонгук тихо, вновь подняв взгляд. Минсок не сразу понимает. Или делает вид, что не понимает. — В моем доме, — уточняет Чон, чуть склонив голову набок с мертвой внимательностью. — Кто еще крыса? — Чонгук… — Имена. — Если скажу… — губы Минсока кривятся в попытке улыбнуться, но не выходит. — Ты все равно не оставишь меня в живых. Чонгук смотрит на него так долго, что тишина начинает звенеть. Не отвечает. Не обещает. Не угрожает. Просто остается перед ним неподвижным и собранным, с приговором, который уже заранее вынес по пути сюда. Минсок не выдерживает первым. Дергается в сторону взглядом, потом вновь возвращается к лицу Чонгука. Облизывает пересохшие губы, морщится от металлического привкуса во рту и опускает голову. — Джису, — наконец выдыхает предатель. — Из внутренней прислуги. Чон взгляда не отводит. Только медленно большим пальцем несколько раз скользит по костяшке, будто считает секунды. Он помнит это имя и шарфик, который когда-то отдал омеге. Что Чонгук чувствует? Ничего. С омегой он решит вопрос позже. — Дальше. — Джису… Он передавал все, что происходило в доме. Кто приходит, кто уходит. О чем говорят… — кашель сотрясает Минсока так резко, что стул под ним снова скрипит. Несколько секунд он только хрипит, будто каждое слово приходится вытаскивать с кровью. Чонгук не помогает. Лишь чуть сужает взгляд, внимательно следя за тем, как Минсок приходит в себя. — Он не хотел, — вновь продолжает предатель. — Просто глупый. Сун Хи окрутил его, соблазнил. Но ты не понимаешь, — шепчет Минсок. — Ты все еще думаешь, что у нас был выбор… — У вас был выбор. Минсок криво усмехается: — Не тогда, когда приходит Сун Хи, — мотает головой. — Ты не понимаешь разницы между вами. Ты можешь наказать. Но рядом с тобой все еще остается шанс. Возможность пережить твой гнев. Тебе можно не угодить и все еще надеяться, что ты выслушаешь, взвесишь и решишь. Сун Хи не решает, — печально хмыкнув. — Он просто приходит — и после него ничего не остается. Даже собственных рук. — Слышь, о чем они говорят? — шепчет Шкет, любопытно вытаращив глаза. — О Психе. — Так че говорят, то? — Да заткнись ты уже, блять, — шипит Дог, раздраженно дернув подбородком в сторону приятеля. — И так ни хера не слышно!.. Рука Дога, намеченная на оплеуху, взлетает сама, но не с намерением попасть, а из того самого нервного состояния, когда тело реагирует раньше головы. Шкет, уловив движение, резко уклоняется, пропуская ладонь мимо, но тут же теряет равновесие и дергается, громко ширкнув коленями по бетону со звуком, после которого любая крыса в радиусе трех метров поняла бы: всё, парни, вы приехали. Один из телохранителей, расставленных по периметру, тут же поворачивает голову. Шкет каменеет, даже перестав дышать. Всё внутри у него тут же складывается в аккуратный чемоданчик паники: сердце — отдельно, мозги — отдельно. Дог замирает рядом, все еще с поднятой рукой, не успевшей опуститься, пока охрана медленно проводит взглядом по округе, цепляя каждый участок слой за слоем: стену, бетон, тени, мусор и, кажется, их гребаное невезение. Несколько секунд внимание телохранителя держит пространство в кулаке, не позволяя двум бедовым, затаившимся альфам ни пошевелиться, ни даже переменить вес с одной ноги на другую. Шкет за эти секунды успевает мысленно похоронить себя, Дога, их общую тупость и еще раз Дога — отдельно, с подписью на памятнике: «Замахнулся не вовремя, сука». Дог же, судя по застывшей морде, тоже активно молится всем богам криминальных подворотен, чтобы этот шкаф, работающий на Чона, решил, что ему просто послышалось. Но, ничего не обнаружив — или решив, что ради двух подозрительных тараканов пока не стоит разминать шею — охранник так же бесстрастно отворачивается, возвращая взгляд туда, где на площадке продолжается напряженная беседа. — Ну ты и долбоеб, — облегченно выдыхает Дог, ощущая, как капля пота на нервяке медленно катится по пояснице с мыслями: «Братан, мы почти сдохли». — А нехер на меня замахиваться! — парирует Шкет и на автомате тянется за сигаретой, но вовремя спохватывается. Его последнюю сижку не так давно один мудак отправил в мир иной. Раздраженно рассекает кулаком воздух, потому что легкие требуют свою дозу никотина и, пыхтя, возвращает внимание к площадке, хотя вся его душа в этот момент сидит на корточках, курит воображаемую сигарету и матерится на судьбу, Дога и отсутствие нормального плана — не обязательно в таком порядке. — Ты ведь сам всё видел, — разбитыми губами тихо продолжает Минсок, чувствуя кровь во рту, но держится слишком стойко для человека, которому уже сломали достаточно, чтобы он начал молиться. — Видел, что происходит после встречи с ним. Как люди затыкаются. Как у них лица меняются. Как те, кто еще вчера был готов стоять за тебя до конца, сегодня прячут глаза и не могут скрыть, как у них руки трясутся. Это не потому, что они вдруг перестали уважать тебя, Чон… Просто уважение — слабая валюта там, где в ход идет животный ужас. — И этим ты сейчас пытаешься себя оправдать? — скулы на лице Чона впервые за все время дрогнули, выдавая, с каким трудом он удерживает себя от желания вскипятить чужие мозги одним лишь намерением. Слова звучали как громкая насмешка. Как плевок в лицо: «Ты — слабое ничтожество, неспособное защитить своих людей». — Я не оправдываюсь, — Минсок медленно качнул головой и сплюнул кровь себе под ноги. — Я тебя не предавал. Не сдавал ни твои маршруты, ни тебя самого. Только омегу, — произнес без стыда, как факт, который до сих пор не считает ошибкой. — На тот момент это не казалось высокой ценой. И не смотри на меня так, будто я должен сейчас биться башкой об пол и умолять простить меня. Я сделал выбор, и моим выбором был не ты — человек, отвечающий за судьбы многих людей, работающих на тебя. А Тэхен. Малозначимый омега. Чья потеря ничего бы не изменила для большинства. И за это ты мог бы сказать «спасибо». Сказать спасибо?.. Чонгук усмехнулся и медленно поднялся на ноги. Он мог бы разнести чужой череп о бетон прямо сейчас, мог лишь намерением заставить захрипеть на первом же слове, но ничего из этого не предпринимал. В помещении и без того слишком хорошо чувствовалось, кто здесь стоит, а кто — сидит, захлебываясь собственной кровью. — Я вытащил твою семью из ямы, где вы бы сдохли. И ты сейчас сидишь передо мной и с наглой рожей объясняешь, что просто посчитал моего омегу недостаточно важным, а меня всепрощающим? — Нет, — прохрипел Минсок в ответ. А затем выдавил слова, от которых, переглянувшись, напряглись все присутствующие, но не Чонгук: — Я посчитал тебя недостаточно страшным. Чон, опустив глаза, еле слышно хмыкнул, кивнув чему-то своему. Почесал лоб, размышляя над всеми словами, прозвучавшими в этих холодных стенах. А затем, вновь подняв взгляд, тихо произнес: — У твоей верности оказался ничтожный предел. — Верность заканчивается там, где человек понимает: платить заставят не его самого, а его детей. Его семью. Тех, кого он не сможет защитить! — неожиданно выкрикнул Минсок. Веревки на запястьях натянулись до скрипа, когда он рванулся вперед всем корпусом вместе со стулом, будто хотел сорваться с места и наброситься на Чонгука. В свете прожекторов в его глазах блеснула влага, скрывающая в себе и ярость, и отчаянье. — Ты спас мою семью из грязи, да! Вытащил нас! Дал шанс! Да! — Минсок снова дернулся, веревки натянулись, стул опасно качнулся, но удержал равновесие. — И именно поэтому я слишком хорошо знал, что мне есть что терять! Ты никогда этого не поймешь! У тебя нет детей, ради которых ты предашь весь мир, лишь бы они жили! Мне не стыдно, слышишь?! — на последнем слове он подался вперед так резко, что слюна брызнула с губ. Вены на шее вздулись, он задышал как загнанный зверь. — Ты не знаешь, кем является Сун Хи. Даже не представляешь. Ни один альфа не справится с ним, даже ты! Я защищал свою семью так, как умел. И мне не стыдно, понятно тебе?! Чонгук смотрел на него молча, не перебивая крики, эхом ударяющиеся о стены. Даже моргнул не сразу. Минсок действительно верил в то, что говорил. И в этом, пожалуй, была самая жалкая часть. Он не знал. Не знал, что Сун Хи был не единственным альфой с особенностью. Не знал, что сила, о которой он говорил с таким ужасом и религиозным трепетом, уже стояла прямо сейчас перед ним — спокойная и не нуждающаяся в доказательствах. Но в отличие от Сун Хи Чон никогда не размахивал своей природой в полную силу перед каждым, кто оказывался против него. Избегал её намеренно, чтобы не подсесть на нее, как на иглу. Не пользовался аурой там, где можно было обойтись выдержкой, словом или обычными возможностями успешного человека. Потому что у всего есть цена. Чем чаще Чон прибегал к абсолютной власти своей особенной природы, тем труднее становилось отказываться от нее. Сначала казалось, что он контролирует ее. Но каждый раз соблазн становился сильнее, а причины — все убедительнее. В какой-то момент сила переставала быть последним средством и становилась его первым желанием. И Чон слишком хорошо понимал: если позволить этой природе владеть собой, однажды уже не останется уверенности, кто на самом деле принимает решения — он сам или зверь внутри, привыкший получать все без сопротивления. Чонгук не винил Минсока за незнание. Но это никак не затмевало его предательство. — Скорее всего, ты задавался вопросом: почему все выбирают предавать тебя. Я отвечу тебе, — подводя черту, произнес Минсок сорванным голосом. — Потому что твой гнев можно пережить. А гнев Сун Хи — нет. Чонгук лишь улыбнулся. Он действительно слишком часто проявлял милосердие, позволяя собственному гневу угасать на полпути. Смотрел сейчас на живое тело перед собой и думал, что некоторые ошибки вовсе не требуют исправления. Их просто нужно оставлять в памяти других. Живыми или мертвыми — уже не важно. — Я услышал тебя, — его шепот разрезает пространство. А после... тишина. Гробовая. Мрачная. Неотвратимая. Чонгук смотрит на насторожившегося Минсока без выражения и лишних движений. И только глаза… Глаза постепенно начинают меняться, выдавая нечто поднимающееся из глубины. Зелень радужки становится плотнее, хризолитовый оттенок темнеет у самого зрачка, сначала едва заметно, а затем всё гуще, медленно расползаясь тонкими прожилками к краям. Черный начинает пожирать цвет целиком, живыми трещинами расползающимися по радужке, пока от прежней зелени не остается только узкий ободок. — Ты выбрал предательство, чтобы выжить, — произносит Чонгук. Его голос, низкий, бархатно-глухой и пугающе спокойный, пока он продолжает неотрывно удерживать свой тяжелый, гипнотизирующий взгляд на Минсоке, который уже отчаянно и шумно начинает задыхаться, тщетно пытаясь сделать хотя бы один спасительный вдох. В этом удушающем кратком безмолвии Чонгук едва заметно наклоняет голову набок и тихо заканчивает: — Как жаль, что смерть тоже умеет выбирать. Воздух наливается давлением. Нечто подавляющее, неправильное в своей невозможной силе резко касается каждого из охраны. Вдавливается в кожу, проходит сквозь ребра, сквозь позвоночник, добираясь до самого нутра. Мышцы немеют, сердце сбивается с ритма, замирает на долю секунды — и с новой силой бьется уже не в груди, а где-то в висках и в подрагивающих пальцах. Двое из телохранителей, стоящих ближе всех к Чонгуку, непроизвольно отступают назад на полшага, даже не осознав движения. В висках разгорается жжение — сначала терпимое, а затем все сильнее и сильнее, будто раскаленные иглы вонзаются в лоб и давят на глаза изнутри. Колени подламываются сами. Мужчины, матерясь сквозь зубы, тяжело падают на пол, хватаясь за голову обеими руками, словно это может удержать череп от того, чтобы треснуть. Трое других — последних, стоящих там, куда аура Чонгука дотянулась лишь краем, инстинктивно тянутся к оружию, рефлекторно хватаясь за рукояти, забыв, на кого работают. В голове остается только унизительное в своей простоте желание — защититься от источника угрозы, который даже не двинулся с места. Никто из них не мог предположить, кем на самом деле был Чонгук. Слишком опасный, слишком редкий вид альфы, чтобы додуматься, что один из таких живет с ними в одном городе и сейчас стоит перед ними с неподвижным лицом и глазами, в которых больше нет света. Но у всего есть своя цена. Чонгук никогда не мог контролировать свою природу, выходящую за черту. Эту зависимость, что страшнее наркотиков. Лишь раз коснешься ее — всевластной, безграничной, и мосты, ведущие обратно, обрушиваются с грохотом. Он чувствует, как утрачивает контроль. Но вместе с тем понимание продолжает ласкать разум: одно движение — и можно сломать. Один вдох — и можно заставить ползти. Один взгляд — и можно лишить воли. Мысль должна ужасать, но вместо ужаса приходит только глубокое удовольствие, от которого слишком тяжело отказаться. Уголок губ Чонгука едва заметно дергается в чем-то куда более жутком, чем улыбка, и Минсок резко, сквозь болезненный хрип, схаркивает густую темную кровь, заполнившую рот. Финал предателя — не вспышка жестокости, а показательный урок для всех присутствующих, кто был достаточно жив, чтобы запомнить: Чон Чонгука нельзя переждать. Нельзя пересидеть его ярость. Нельзя продать его омегу, прикрывшись страхом, и получить шанс на прощение. Больше нельзя. И урок усвоен всеми до последнего содрогания. — Покинуть здание, — внезапно срывается с губ Чона еле слышимый, холодный приказ. Он не смотрит на своих людей, в мгновение устремившихся к выходу: кто — спотыкаясь и задыхаясь, цепляясь ладонями за стены, кто — падая на колени и тут же вскакивая. Один врезается плечом в другого, сбивает его с ног, но даже не оборачивается; второй прижимает руку к горлу, пытаясь вдохнуть. А Чон не ослабляет ауру. Не может. И, возможно, сейчас уже не хочет. Но они — его подчиненные. Те, кто выполнял приказы, кто стоял рядом, кто, даже не понимая всей правды, всё равно находились под его покровительством. И именно поэтому он выталкивает их прочь не руками, а приказом. Заставляет спасаться от него самого. Потому что если они останутся еще хоть на несколько минут, урок перестанет быть уроком.

Он станет казнью.

Альфы выбираются ползком, потому что ноги уже не держат, пока Чонгук продолжает стоять в эпицентре собственной невыносимой ауры. Пространство вокруг него всё еще кажется искривленным под весом его присутствия, но теперь эта сила больше не гонится за альфами. Она остается внутри, запираясь вместе с ним самим. Вместе с ним и Минсоком. Один из телохранителей, оказавшись на улице сперва делает жадный вдох, а после, привалившись плечом к автомобильной двери, достает телефон и торопливо листает контакты. Нужно позвонить. Сейчас же. Наконец он находит нужное имя и нажимает вызов. — Да, — раздается голос, без лишних приветствий. — Что случилось? — Господин, Мин… — альфа пытается продышаться. — У нас проблема. — Какая? — Господин Чон… Его переклинило. Он… — взгляд то и дело возвращается к зданию. — Кажется, он опасен для окружающих. Мы не знаем, что делать. Если он захочет вернуться в особняк, боюсь многие могут пострадать, включая пожилых омег и... — Где он сейчас? — недослушав, перебивает Юнги. — На объекте. Внутри. — Один? — С Минсоком. — Сколько вас на ногах? Альфа оглядывается. Из пятерых человек, включая его самого, один напарник сидит на земле, вытирая кровь, начавшуюся из-за чрезмерного давления. Второй блюет себе под ноги. Третий жадно пьет воду из бутылки и следом выливает остатки себе на голову и шею, чтобы снизить жар. — Двое. Может, трое, — наконец отвечает альфа. — Понял. Ничего не делайте. Ждите меня. — Господин, Мин… — Что еще? Телохранитель снова смотрит на своих напарников. — Поспешите… Он правда не похож на себя. — Знаю, — произносит глухо Юнги, понимая, о чем ему говорят. — Я еду. И связь обрывается. — Дог, мне… мне хреново, — вжимаясь плечом в стену, шепчет Шкет, жмурясь. — В ушах давит, — его лицо бледнеет, пальцы судорожно впиваются в собственное горло, по которому скатывается капля пота. Дог моргает. Один раз. Второй. Но все же заставляет себя оторвать оцепеневшего взгляда от Чона. — Эй, — хрипло выдыхает он и крепко хватает Шкета за плечо, чтобы тот почувствовал опору. — На меня смотри. Шкет пытается открыть глаза, но тут же зажмуривается сильнее. — Не могу. — Можешь, — Дог сам не узнает свой слишком севший голос. — Слушай меня. Дыши. Он бы заслонил приятеля собой от Чона, если бы в этом был смысл. Но невозможно закрыть человека от того, что давит не снаружи, а сразу изнутри. — Вдох. Медленно. — Дог… — Вдох, я сказал, — пытается помочь Дог, хотя самому тоже плохо. Его мутит, мышцы в плечах забились камнем. Каждый нерв в теле орет, что нужно опустить голову, подчиниться и ползти к ногам Чона. Но из-за дальности их расположения остается ничтожная лазейка для сопротивления. — Тебя тоже накрыло, да? — еле слышно шепчет Шкет. — Заткнись. — Ты улыбаешься. Уголок губ Дога действительно дернулся вверх. От восхищения. От понимания, что наконец-то нашелся тот, кто способен встать напротив Сун Хи на равных. Не очередная жертва. Не тот, кого можно сломать, заставить склонить голову. А настоящий противник. Может быть, даже чудовищнее. Тот, в ком нет внутренних тормозов. Если Сун Хи — монстр, привыкший держать всех за горло, то Чонгук — тот, кто способен сжать пальцы сильнее. И не отпустить. Но у всего есть своя цена. Утрата контроля. Потеря себя.

Приятно…

Как же Чонгуку приятно чувствовать ее — необъятную, опьяняющую, поднимающуюся из самой сердцевины костей. Где-то на самом краю сознания еще остается тихий голос, напоминающий: нельзя. Нельзя давить сильнее. Нельзя терять связь с реальностью. Нельзя чувствовать удовлетворение. Но этот голос слишком слаб. Слишком человеческий. А человеческого в Чонгуке с каждой секундой все меньше. Рядом нет никого, кто бы смог его остановить.

Кто бы смог вернуть обратно.

А Минсок в аду. В истинном аду. Уже свалившийся на пол вместе со стулом, сгибается пополам настолько, насколько позволяют путы, пока внутренние органы горят на костре. Веревки впиваются в запястья, ногти скребут по подлокотникам, ломаясь до мяса, но альфа даже не чувствует боли в руках — его рвет густым потоком. Кровь вырывается из горла сквозь бесшумный крик влажным, булькающим звуком и капает на пол. Позвоночник наливается раскаленным свинцом. Вены жгут кожу. Горло режет стеклом. Зрачки расширяются до предела, пытаясь уловить хоть что-то, но зрение, наоборот, сужается: края помещения темнеют, звуки становятся глуше, будто альфа медленно уходит под воду и слышит уже не собственный хрип, а лишь искаженный гул. И среди всего этого распада, среди боли, крови и судорог, остается лишь одна мысль — немая, невозможная просьба, чтобы прохрипеть ее вслух: Позволь мне вдохнуть. Хотя бы раз.

***

— Юнги, что случилось? Кто звонил? Тэхен стоит посреди комнаты виллы, расположенной посреди частной базы отдыха, до которой они с альфой все же добрались. В легких свободных брюках и тонкой белой рубашке, небрежно расстегнутой у ворота; влажные после душа волосы чуть завиваются, а в руках он все еще держит полотенце, давно перестав его чувствовать. Он смотрит, как Юнги мелькает у холодильника, открывает морозильную камеру, проверяет лед, и с каким-то странным удовлетворением кивает сам себе. И от этого Тэхену становится по-настоящему не по себе. Потому что Мин Юнги не стал бы суетиться без причины и уж тем более не стал бы проверять лед среди ночи просто так. За панорамными окнами бушующее море слилось с небом, став чернильно-черным. Ветер тянул с побережья соль и резкий запах рухнувшего на землю дождя. Тэхен чувствовал его даже здесь, сквозь стекло, или, может, это просто кожа помнила ту же тревогу, что разливалась по комнате. Где-то за горизонтом молния ослепительно распорола небо, и омега вздрогнул. — С объекта, — наконец коротко отвечает Мин, проходя мимо Тэхена, направляясь за ключами, лежащими на столике, и чувствуя, как тот разворачивается вслед за ним. Голос у альфы ровный, чересчур ровный. Тот самый голос, которым он разговаривает с подчиненными. Но Тэхен видит больше. Видит, как Мин промахивается пальцами по связке ключей — всего на долю секунды, но промахивается. Как задерживает ладонь на столешнице, будто ему нужно за что-то ухватиться, прежде чем двинуться дальше. Как угол его челюсти становится жестче. — Объекта? — переспрашивает Тэхен, шагая за альфой босыми ступнями по полу. — Это из-за Чонгука? Юнги не отвечает сразу. Всего какая-то секунда, может быть, меньше. Но Тэхену ее хватает, чтобы внутри все похолодело от осознания, которое больше не является ложным предчувствием: что-то случилось. Что-то серьезное. Если бы все было в порядке, Мин отмахнулся бы. Сказал бы «рабочее», «не бери в голову», «ложись спать». Он всегда обрывал тревогу на корню. А сейчас не обрывал. — Да, — Юнги, даже не оглядываясь, чувствует эту маленькую мгновенную остановку в чужих легких. Подхватывает ключи и, ничего не объясняя, поспешно идет к дверям, будто за промедление придется платить чужими телами. А может, так оно и было. — Что с ним? — Тэхен держится уверенно, ничем не показывает, как в груди дрогнуло, а руки крепче сжали полотенце. — Сорвался, — Юнги опускается возле дверей, быстро находит ботинки, всовывает ногу в первый, не развязывая шнурки до конца. Тэхен плохо понимает, что именно сейчас происходит. «Сорвался» прозвучало не как нечто безобидное. Это «сорвался» не равно «разозлился». Не равно «потерял терпение». Не равно «накричал» или «сломал что-то». Это слово стояло рядом с другим — «опасно». — Что значит — сорвался? — Ким уже начинает раздражаться из-за немногословности, которую ему приходится буквально вытягивать из альфы, всегда уходящего в свою скорлупу и не пускающего никого внутрь. Тэхен делает еще шаг к Юнги, полотенце наконец выскальзывает из его пальцев и падает на пол. Он даже не смотрит вниз. Все внимание приковано к Мину: к его согнутой спине, к напряженным пальцам, к коротким движениям, с которыми тот затягивает шнурки. — Юнги, объясни уже наконец. — Не сейчас, — Мин дергает шнурок сильнее, чем нужно, выдавая свою нервозность. Упирается ладонью в колено, делает короткий вдох через нос и только потом поднимается. Он уже чувствует то самое упрямство омеги, от которого заранее стискивает зубы. Чувствует, и все равно не смотрит на него. — Я еду с тобой, — огорошивает омега. — Нет, — резко отвечает Юнги до того, как Тэхен успевает закончить движение к спальне, где лежат его вещи, чтобы переодеться для выхода. Альфа берет с тумбы телефон, проверяет экран. Несколько пропущенных уведомлений и одно новое сообщение. — Что значит «нет»? — сквозь зубы цедит Тэхен. — Значит, ты остаешься здесь, — бескомпромиссно. — Юнги… — Ты омега! А Чонгук сейчас нестабилен! — срывается альфа на грубый рык. Чужая бестолковость уже успела изрядно ему опостылеть. — Если он увидит тебя, может решить, что ты угроза. Или что тебя нужно подчинить прямо там, на глазах у всех. Ты не знаешь, чем это закончится. Никто не знает. И не тешь себя надеждой, что всё будет как в сказке: ты улыбнешься — и Чонгук сразу смягчится. Так не будет. Тэхен молчит. Не потому, что согласен. А потому что это уродливая правда. — Послушай меня, — низко говорит Юнги, стараясь вложить в голос не приказ, а просьбу: понять, наконец, услышать. — Ты нужен здесь. Я привезу его в более адекватном состоянии. Обещаю. Но там… сейчас… ты ничем… ему… не поможешь, — по слогам доносит он до омеги, замечая, как тот уже собирается возразить. — Уйми свое эго, Тэхен, — Мин предупреждающе выставляет палец вперед и острым взглядом буквально пригвождает его к месту. — Твоя ошибочная уверенность в том, что ты для него неприкосновенен, сейчас никому не всралась. Слова мужчины для Тэхена не складываются в спокойную картину, только в одну простую, невыносимую мысль: там плохо. Там настолько плохо, что Юнги не тратит время даже на подробные объяснения. И все равно спрашивает: — Почему лёд? Мин устало проводит ладонью по лицу и тянется к дверной ручке. — Ты проверил лёд. Зачем? — не сдается Тэхен, крикнув в спину уже уходящему альфе. Но ответа не следует. Только звук замка. Только хлопок двери, оставляющий с тишиной, оборванным дыханием и чувством, что самое страшное еще впереди.