Точка возврата

Хруст бетонной крошки под ногами. Запах крови. Много крови. Остывшее тело неподвижным куском плоти лежит на полу возле чужих ног, все еще привязанное к стулу, завалившемуся набок. Пальцы сохраняют уродливую память о судорогах, царапавших воздух в попытке ухватиться хоть за что-нибудь: за жизнь, за прощение, за ложь, которую предатель не успел придумать достаточно убедительной. Одна нога застряла между ножками стула, другая вытянута в сторону, пяткой оставляя на полу темный смазанный след, словно тело пыталось отползти уже после того, как разум давно погас. Щеки, подбородок, губы, шея покрыты кровавыми витиеватыми полосами, ранее стекавшими из уголков глаз, носа, рта и ушей. Кровь успела подсохнуть неровными дорожками, запечься у губ, застыть под нижней челюстью, превратив лицо в пугающую картину. Стеклянные застывшие глаза широко раскрыты, в них осталось слишком много последнего ужаса и слишком мало человека, чтобы Юнги захотел туда смотреть. Он и не смотрит. Юнги смотрит на того, чья спина бесстрашно предлагает себя дулу, чей безразличный, лишенный эмоций голос разбивает затянувшуюся тишину. — Снова выстрелишь? Чонгук, не оборачиваясь на вошедшего, лениво выпускает никотиновый дым, возвышаясь над телом. Сизая полоска, выскользнув из приоткрытых губ, тянется вверх, расползаясь перед лицом и на мгновение скрывая резкий профиль, освещенный прожекторами. Шрам на шее иллюзорно зудит — напоминает о прошлом, вознамерившемся вернуться. Чон, не выпуская сигарету, тянется к нему большим пальцем и слегка чешет, будто это всего лишь старый укус, а не след того, что когда-то почти стоило ему жизни. — Выстрелю, — в пальце, гладящем курок, сомнений нет. Ствол смотрит в спину Чонгука так честно, как не смотрят даже в глаза. — В этот раз ты звучишь увереннее, — все еще не оборачиваясь, выдыхает Чонгук с ленивой насмешкой. — Готов поспорить, и рука не дрожит. — Не дрожит, — кивает Юнги, а сам следит. За каждым движением следит. Со стороны Чонгук выглядит спокойным: плечи, расслабленно опущенные, дыхание, остающееся ровным, пальцы, неторопливо удерживающие сигарету. В движениях ни вспышки злости, ни единого признака срыва, о котором так эмоционально докладывали по телефону. Но даже не двигаясь, не повышая голоса и не глядя на него, Чон все равно заставляет пространство подчиняться себе. Аура, окутывающая его, продолжает жить, затуманивать разум своего хозяина, заставляет его стоять среди крови и бетона с непроницаемым лицом человека, переставшего отличать контроль от разрушения. Юнги, несмотря на приличное расстояние между ними, все равно ощущает ее в груди. Ощущает, как она заползает под ребра, сжимает сердце невидимыми черными руками и пытается подчинить его волю себе. От этого скулы едва заметно дергаются, но он не боится. Не подчиняется. Напротив — делает короткий шаг ближе, и аура Чонгука мгновенно встречает его, как тяжелая стена с привкусом крови на языке. Не подпускает. Требует держаться подальше. — Не подходи, — голос Чонгука впервые теряет свою ленивую растянутость, становясь жестче, с открытым предупреждением. В нем проскальзывают нотки, которых Юнги не слышал давно, нечто похожее на заботу, замаскированную под приказ. — Ты не хочешь. Поверь. Юнги не знает, кто именно сейчас преграждает ему путь: тот, кого он любил как брата, или тот, кого ненавидел каждой клеткой тела. Любой другой альфа уже отступил бы. Любой другой начал бы ломаться, прогибаться под этим давлением, захлебываться чужой волей, но только не Юнги. Инстинкты, взвывшие где-то глубоко внутри, требуют одного: шагнуть назад, опустить оружие, склонить голову и рухнуть на колени. Подчиниться. Признать чужую силу. Признать чужое превосходство. Но Юнги не сдается. Упрямо остается собой. С предательски трезвым намерением — вытащить Чонгука на поверхность — делает осторожные медленные шаги, разрешая себе становиться частью пространства, причиняющего физическую боль. — Так уверен, что и на этот раз сможешь вытащить меня? — вновь затяжка, вновь тихий медленный выдох. Сигарета падает под ноги, рассыпав на бетоне короткую злую искру. — Нет. Но отсюда таким ты не выйдешь, — ответ слишком честный. И именно поэтому Чонгук наконец поворачивается, но не из страха перед пулей, а из уважения к человеку, который ее выпустит, если придется. Как сделал это однажды. Когда их взгляды встречаются, Юнги, сглотнув, видит полностью потемневшие глаза. Такие же черные, как три года назад. Такие же бездонные. Такие же чужие. Тогда, с пальцем, сведенным судорогой на спусковом крючке, он уже смотрел в них поверх дрожащего прицела. Смотрел в тот самый день, когда вместе с Юбином опустили в могилу и его собственное сердце. После похорон Чон не сказал ни слова. Не задержавшись в коридоре, не позволив чужим рукам коснуться себя, он просто прошел в комнату омеги и тихо закрыл за собой дверь. Будто не исчезал за ней живым человеком, а сам ложился в ту же пустоту, из которой уже нельзя было выбраться. Часы тикали. Минуты ползли. Все ждали, сами не понимая чего. Крика. Звука разбитого стекла. Хоть чего-нибудь — любого признака, подтверждающего, что он все еще там. Что за закрытой дверью не только тишина. Что Чон, запершийся в комнате мертвого омеги, все еще дышит. Все еще живой. А потом — взрыв. Не огнем. Не пламенем, рванувшим наружу и пожирающим стены. Нет. Аура вырвалась как мощная невидимая буря, как голодное, слепое от ярости существо, стремительно расползающееся по этажу. В ней не было ни боли, ни отчаяния — только чистая ненависть, движимая одной-единственной целью: уничтожить Сун Хи. Найти, настигнуть, раздавить тварь, виновную в смерти омеги, стереть ее из этого мира так, чтобы от нее не осталось даже имени. Воздух стал тяжелым, как мокрая земля, которой засыпали гроб. Прислуга на этажах падала на колени, хватаясь за горло. Кто-то сипел, силясь втянуть хоть глоток воздуха, и этот сип напоминал звук, с которым рвется влажная ткань. Кто-то пытался отползти, скребя ладонями по полу, пока Чонгук уверенно спускался по лестнице, не обращая внимания на хаос, созданный его же руками. Он не видел людей, не слышал их, не замечал, как его собственная сила ломает тех, кто остался в доме, пригибая их к полу, выворачивая изнутри страхом, давлением, от которого трещали ребра и темнело в глазах. Это был первый раз, когда он позволил себе быть тем, кем он был на самом деле. Юнги, стоявший в фойе, резко вскинул голову — и его взгляд сразу метнулся на этаж. Не к Чонгуку. К Шину. Сперва омега едва заметно покачнулся, будто тело еще пыталось отрицать происходящее. Его пальцы дрогнули, судорожно скользнув по перилам в поисках опоры, но та словно исчезла из-под ладони. Ногти, с тихим скрежетом пройдясь по лакированной поверхности, сорвались вниз вместе с бессильно обмякшей рукой. Шин сделал короткий, слишком надломленный вдох, грудь резко приподнялась под одеждой и не смогла опуститься спокойно, когда воздух, словно превратившись в осколки стекла, резанул изнутри. Его глаза, расширившиеся от боли и непонимания, все еще были устремлены на Чонгука. И в них не было обвинения. Даже тогда — не было. Пожилой омега, бывший единственным человеком, рядом с которым Чонгук ещё в детстве мог быть просто мальчишкой, прячущим лицо в мягких складках его одежды, сейчас умирал под напором его беспощадной ауры. Тот самый человек, учивший его держать спину прямо и не склонять головы, но гладивший по волосам, когда никто не видел. Тот, чье имя Чонгук всегда произносил с теплой, детской любовью и привязанностью, прямо сейчас задыхался, сломленный силой, которую сам альфа уже не мог удержать. — Чон… гу… — имя сорвалось с губ хрипом, оборвавшись на последнем слоге. Старческие колени, не выдержав, подломились. Тело, резко осев вниз, ударилось плечом о перила, затем — о край ступени, и тяжело покатилось по лестнице, глухо ударяясь о твердую поверхность. В этот момент у Юнги внутри все оборвалось. Стук собственного сердца слишком больно и громко бился в висках. Он рванулся к лестнице, уже готовый броситься к Шину, но тут же застыл, наткнувшись взглядом на Чонгука. Потому что там, у лестницы, стоял именно он. Неподвижный. С тем самым мертвенно-ледяным взглядом, безразличным ко всему. Шин умирал. А Чонгуку, ослепшему от горя и ярости настолько, что он больше не различал своих и чужих, было плевать. Плевать на всех. — Чонгук… — выдавил Юнги сиплым, сорванным голосом, с тем самым хрипом, какой секунду назад прозвучал у Шина — за мгновение до того, как тот рухнул. — Посмотри, что ты делаешь, — прошептал он, указывая дрожащей рукой на Шина. Палец дрожал так сильно, что очертания лежащего омеги расплывались перед глазами, двоились, троились, будто сама реальность не выдерживала происходящего и трескалась по швам. Чонгук даже головы не повернул. Позади него, совсем рядом, прямо за широкой, уверенной спиной — той самой, что непременно согнулась бы в три погибели, осознай он хоть на миг, что творит, — лежал на ступенях омега. Лежала частичка его сердца, глухо, надсадно постанывая, цепляясь за воздух слабыми, прерывистыми вдохами. — Прекрати всё это! — сквозь густой туман в голове донёсся крик. Юнги кричал. Кричал так громко, что готов был сорвать голос до крови, лишь бы достучаться. Но слова не доходили до альфы, разбиваясь о глухую, непробиваемую стену боли, ненависти и жажды отомстить — слепой и безжалостной, пожирающей все на своем пути. Мин сделал шаг вперед, и тут же тонкая ниточка крови поползла из носа. Капля, металлическая на вкус, сорвалась вниз, упала на губу. Он машинально стер ее тыльной стороной ладони, не осознавая этого жеста. — Прекрати! — снова взгляд на Шина. На его побледневшее, осунувшееся лицо. На губы омеги, уже потемневшие той самой синевой смерти, которая подбиралась к нему всё ближе, жадно облизывая сухие старческие щёки и ложась холодной тенью под запавшими глазами. — Остановись же, черт! Юнги видел перед собой не монстра, а человека, которого боль загнала слишком далеко, и не знал, что ему делать в этой безвыходной ситуации. Мысли разрывались, сталкиваясь друг с другом и не находя ни одного решения. Он хотел остановить безумие, расползающееся вокруг, хотел спасти Шина, стоявшего уже на самой грани, но не мог позволить Чонгуку покинуть стены особняка. Не потому, что хотел спасти Сун Хи — этого ублюдка. Если бы всё было проще, если бы за его смертью не последовало ничего, кроме оглушающей тишины, Юнги сам бы открыл перед Чонгуком дверь, отступив в сторону и позволив ему уйти. Но всё было не так. Чон шел не просто за местью. Он шел туда, откуда, переступив черту, уже не смог бы вернуться. — Не заставляй меня, — прошептал Мин, медленно опуская руку к оружию, спрятанному за поясом. Пальцы, дрожавшие так сильно, что почти не слушались, не сразу сомкнулись на рукояти. — Не заставляй. Чонгук услышал щелчок. — Остановись, — рука дрожала, пистолет, пляшущий в пальцах, то и дело уводил ствол в сторону, но Юнги, стиснув зубы, заставил себя выпрямить локоть. Пальцы немели, запястье наливалось свинцом, однако он все равно держал оружие, направленное на Чонгука. Курок под указательным пальцем казался пугающе легким, будто созданным для того, чтобы одно движение оборвало все. — Я выстрелю. Чон смотрел на дуло. Смотрел в его черную пропасть, не отводя взгляда и не чувствуя страха. — Клянусь, я выстрелю! Будто не слыша ни сорванного голоса, ни дрожащего металла, Чонгук сделал шаг. — Ты должен остаться здесь и всё прекратить! — выкрикнул Юнги, вскидывая пистолет выше. Ствол резко дернулся вверх, и на одно короткое мгновение, несмотря на то что прицел был направлен в плечо, Юнги показалось, будто он целится Чонгуку прямо в лицо — в эти пустые, черные глаза. — Ты должен, мать твою, остаться и прекратить! Юнги знал: если выпустить безумца на улицу, вся охрана поляжет в бессмысленной попытке помешать тому покинуть особняк. Чонгук снова двинулся вперед. — Не вынуждай меня, Чон! — Не стой на моем пути. — Не двигайся! — сорвался Юнги, чувствуя, как вспотевшие пальцы скользят по рукояти. — Я выстрелю, Гук. Богом клянусь, я выстрелю! Не вынуждай меня! — Отойди, — прорычал Чонгук и, не отводя взгляда, сделал еще один шаг.

Окна в доме содрогнулись.

Чон резко отшатнулся назад. Потом сделал еще один неловкий шаг, растерянно отступая и не понимая, что произошло. Прижав ладонь к ране, пульсирующей жаром в каком-то миллиметре от сонной артерии, где пуля прошла по касательной, разорвав кожу, он вновь пошатнулся, и теплая кровь заструилась между пальцами. Пистолет, выскользнув из чужих рук, полетел на пол вслед за рухнувшим с хрипом Чонгуком. И только тогда в его глазах появилась ясность. Только тогда до разума дошел чужой шепот: — Я должен был. Вспоминая былое, Мин, сжав челюсть так крепко, что на скулах проступили желваки, смещает пистолет на несколько сантиметров правее. И Чонгук это замечает. Замечает сразу, не моргнув, будто все это время только и ждал подобного движения. Только теперь под прицелом вовсе не плечо. Дуло знает свою цель. Оно, неподвижное в чужой руке, смотрит туда, где сейчас бьется почерневшее сердце. — Снова скажешь, что должен? — склонив голову, чуть ласково улыбается Чонгук. — Удобное слово, правда? За ним так легко спрятать собственное желание, выдав его за необходимость. — Ты знал. Ты знал, что тебе нельзя использовать ауру. И все равно это сделал, конченый придурок. Спусти всё на тормоза, — Мин не отступает, изо всех сил стараясь не вслушиваться в чужие слова, не позволять им цепляться за сознание. — По-хорошему прошу. История вновь повторялась. Возвращалась в той же грязи и с теми же ранами, загоняя обоих туда, откуда они едва выбрались. — Ты все еще стоишь на ногах только потому, что я тебе это позволяю, — Чонгук, сделав шаг вперед, прищуривается, сужая черный взгляд. — Позволяю уйти отсюда и больше мне не мешать. — Не мешать в чем? — Юнги, вскинув бровь, крепче сжимает пистолет во вспотевшей ладони. — Поехать к воротам Сун Хи? Силушку почувствовал? Тащишься от нее, да? Вижу, что тащишься, — кивает он, скользнув взглядом по Чонгуку так, будто без труда считывает этот чужой, опасный азарт. — Вот только ты не Рэмбо. Забор не перепрыгнешь. А за решетку угодишь с легкостью. — Ты повторяешься, — хмыкает Чон, убирая руки в карманы, отчетливо понимая: все это он уже слышал. Почти слово в слово. Три года назад. — Лицемеришь. Он замолкает лишь на секунду, чуть склоняя голову набок; взгляд не отводит, держит ровно, давая Юнги время услышать не только сказанное вслух, но и то, что стоит за ним, проступая в паузе между их дыханием. — Ты ведь не обо мне печешься, — продолжает Чонгук и едва заметно улыбается, уловив, как во взгляде напротив на миг вспыхивает непонимание. — Тебя не волнует, что со мной будет, если я поеду туда. Ты просто не хочешь, чтобы я его убивал. Не хочешь, чтобы мы с Тэхеном шли на прием. Не хочешь, чтобы Сун Хи сел. Юнги сглатывает, когда слышит ядовитое зерно правды, все эти годы прорастающие внутри него. — Ты хочешь другого, — Чонгук медленно облизывает губу, не сводя с него глаз. Разглядывает Юнги внимательнее, будто наконец увидел перед собой не помеху, а собственное отражение. — Ты хочешь сам его прикончить. Правда. Та самая частичная правда, которую Юнги вслух никогда не признает. Та самая необратимая часть его личной истории, которая уже прописана им самим. — Довольно заговаривать мне зубы, — Мин даже вспотел от чужих слов. Старательно уходит от темы, опасно-близко подошедшую к истине его мотивов. — Нажимай на свою внутреннюю кнопочку или что ты там делаешь, и поедем к Тэхену. Пляж, вилла, море, чайки и вся эта романтичная херня, которая вам обоим не всралась на самом-то деле. Но при нынешнем раскладе — это лучшее для тебя решение. — Личную жизнь мне решил устроить? — Меня не волнует, чем вы будете там заниматься, Чонгук, — устало вздыхает Юнги, не забывая держать альфу на мушке. Рука уже знатно затекла. — Пить чай на веранде, орать друг на друга или трахаться: мне плевать. Я хочу чтобы ты ушел в тень. Вы оба. И, чтобы ты пришел в себя. Давай, Чонгук… заканчивай. Уже светает. Все устали, а мне тебя еще везти. Снаружи и правда светало, но ливень не утихал. Тучи не расползались. Словно навсегда нависли над их головами. — Ты чокнутый, если думаешь, что я поеду, — парирует Чон, каким-то задним, звериным чутьем уже понимая, чем для Тэхена обернется его появление на вилле. Он не оставит на омеге ни единого живого места. Не справится с собой в том состоянии, в котором находится. Даже остановившись, даже заставив себя отступить и перестать ублажать внутреннего зверя, он всё равно не совладает с тем, что уже кипит в крови. За срывом обязательно последует жесткий болезненный откат. Отчасти еще и поэтому ему не хочется отпускать ауру. Ломка лишь усилит желание, заставляя его цепляться за любую возможность заглушить ее чем-то теплым и опасно приятным. Стоит только вспомнить запах кожи, мягкость волос, стройность чужого тела, уже однажды изученного ладонями под теплыми струями душа, — и внутри снова поднимается то самое темное и жадное, от чего Чон едва ли сможет себя удержать. В голове, одна за другой, вспыхивают картинки. Не воспоминания, а предчувствия, от которых мутит рассудок сильнее. Тэхен, прижатый к стене. Сбитое дыхание. Его испуганный взгляд из-под растрепанной челки. Тихие умоляющие слова, которые Чон не разберет, потому что в ушах будет грохотать кровь. Он видит собственные грубые, бесконтрольные руки, оставляющие синяки на тех местах, где их быть не должно. Слышит собственный низкий, принуждающий голос, от которого потом самому захочется содрать с себя кожу. Чувствует мягкость кожи на чужой шее, сквозь которую проходят его беспощадные клыки. И это не просто кошмар. Это то, на что он способен, если окажется рядом. Если вдохнет глубже. И Чонгук солжет, если скажет, что его зверь прямо сейчас этого не жаждет. — Либо мы выйдем вдвоем, либо только я, — жестко чеканит Юнги, продолжая настаивать на своем. — Думаешь, не раздавлю тебя, как мошку? — Не страшно. Пулю выпустить успею, — Юнги делает шаг ближе, снова выравнивая прицел. — Только взгляни на себя, — презрительно кривится. — Сейчас ты не лучше того, кому хочешь отомстить. Такой же выродок. Мин видит, что попал. Не просто задел — ударил ровно туда, куда целился. Видит, как у Чонгука напрягаются скулы, как взгляд, жесткий и собранный, на короткое мгновение дрогнет, выдавая трещину в броне. И Юнги цепляется за нее, за этот едва заметный сбой, понимая: другого шанса может не быть. Ему нужно подойти ближе. Достаточно близко, чтобы провернуть задуманное. Слишком далеко — и он не успеет. Слишком рано — Чонгук поймет. Один неверный шаг, один лишний взгляд, брошенный на руку, один неправильный вдох — и все закончится раньше, чем Юнги успеет нажать на спуск. Поэтому он говорит. Продолжает говорить, медленно сокращая расстояние между ними, втягивая Чонгука в разговор, заставляя слушать, злиться, реагировать. Отвлекает. — Если тебе так нравится жить в шкуре, от которой ты сейчас млеешь, мешать не стану, — произносит он, делая шаг вперед. Чонгук смотрит на него исподлобья, сжимая и разжимая пальцы в карманах. — Но это место станет последним, что ты увидишь, — Юнги делает еще один шаг, не позволяя голосу выдать свое волнение. — Повторю: я не выпущу тебя отсюда таким. — Я не такой, как он, — голос Чонгука уже звучит напряженно, с заметной злостью и раздражением. Весь внешний контроль посыпался под ноги. И это хорошо — думает Юнги. Злость лучше, чем холодная сосредоточенность. Раздражение лучше, чем инстинкт, отточенный до рефлекса. Пока внимание Чонгука смещается с собственной ауры на острые слова, бьющие по эго и цепляющие больнее любой прямой угрозы, Юнги подходит все ближе, шаг за шагом втискиваясь в опасную дистанцию. — Я — не Сун Хи! Юнги замечает, как у Чонгука дергается жилка на шее, как напряжение проступает в каждом движении, и продолжает давить — ровно туда же, без жалости: — Я бы сейчас поспорил. «Ближе, засранец. Подойди ближе. Ну же…» — Я — не он! — прорычал Чон, вытащив руки из карманов, сжав их в кулаки. Он не хотел приближаться к Юнги. Не хотел причинять ему боль. С первых минут, как тот появился на объекте, Чонгук мог его приструнить, буквально задавив. Но не стал. Приказывал себе этого не делать. Он все ещё его любил. — Вас отличает друг от друга не так уж и многое, — хмыкает Юнги, нарочно испытывая чужое терпение, натягивая его до предела. — Он владеет аурой, как инструментом. А ты жаждешь ее, как дозу. Ты просто наркоман, Чон. И ничего больше. И это был последний аккорд. Чонгук, сорвавшись с места с низким, надломленным рыком, устремляется к альфе, сметая последние остатки самообладания. Вот оно. Мгновение. Оружие, до этого спокойно лежавшее в руке, отбрасывается на пол. Рука Юнги, скользнув за спину, возвращается уже через мгновение, и в его пальцах, холодно блеснув, появляется новый пистолет.

Щелчок.

Из дула срываются два тонких провода, коротко сверкнувшие в свете прожекторов. Металлические контакты, впившись в Чонгука сквозь ткань на груди, прошибают током все тело. Он не может вздохнуть. Будто кто-то, схватив раскаленной рукой его позвоночник, дернул все нервы разом, заставляя тело выгнуться в судорожном, неконтролируемом рывке. Мышцы свело так резко, что челюсть сомкнулась до хруста, а пальцы, скрючиваясь, вцепились в пустоту, не находя опоры. Он дернулся вперед по инерции, все еще пытаясь добраться до Юнги, но ноги уже не слушались. Колени, подломившись, ударили слабостью снизу, плечи повело в сторону, и вся его давящая аура, дрогнув, треснула по краям. В ушах зазвенело, мир пошатнулся, перевернулся и распался на короткие, рваные фрагменты. Пол. Лицо Юнги, стирающего пот с виска свободной рукой. Тонкие провода, натянутые между ними. И голос, троящийся, распадающийся на осколки где-то за гранью сознания, уже ускользающего в темноту: — Я должен был, друг. «Друг». Такое теплое слово для того, кто «ненавидел». И такое холодное — для того, кто столько лет ждал услышать его снова.

***

— Подготовь холодную ванну. — Он в порядке? — Тэхен, не находя себе места, вышагивал по комнате из угла в угол, нервно сжимая телефон, из которого доносился напряженный голос Юнги и глухой шум машины, несущейся на большой скорости. — Почти, — бросает Юнги, скользнув взглядом к Чонгуку, сидящему на переднем сиденье в мутном, полусознательном состоянии. Капли пота, собираясь у линии роста волос, стекают по его виску и шее. Ломка — мучительная жесткая ломка — терзает его изнутри, выворачивает суставы, хрустит костями. Его трясет. Губы снова и снова еле слышно шевелятся, боясь потерять единственно-важную сейчас мысль. — Нельзя… Мне… нельзя… к… Тэ… х, — бешеный жар пожирает. Его ломает, безжалостно ломает. Всё — как тогда. Как три года назад. — Увези меня… куда угодно… только не к нему… Я… н… смогу… останов… — Уймись, тигр. У тебя сил не хватит даже на то, чтобы из машины выползти, — недовольно бормочет Юнги, бросив быстрый взгляд в сторону бредящего альфы. Он не понимал, чего тот так боялся. Аура стихла, погаснув после разряда, и оставила после себя лишь неприятные, но знакомые последствия. Ничего страшного — переживет. Вилла — единственное безопасное место для альфы, где он сможет спокойно оклематься, без лишних глаз, без шепота за спиной и без риска, что уже на следующий день подробности его состояния окажутся на первых полосах СМИ. Всем рот не заткнешь, особенно тем, кто в особняке относительно недавно. С людьми, оказавшимися на объекте в гуще событий, он лично разберется. Без насилия и угроз. В каждом из них ещё жила верность. Крепче сжав телефон, Мин, удерживая руль одной рукой, снова обращается к омеге: — Тэхен, слышишь меня? — Да, но плохо. Ты пропадаешь. — Принеси еще льда из соседнего домика, — четко, слегка приказным тоном говорит Юнги, то и дело разрываясь между дорогой и Чонгуком, продолжающим что-то неразборчиво шептать, проваливаясь в беспамятство и снова выныривая обратно. — Мы скоро будем. Звонок завершился. Надеясь, что омега поможет остудить лихорадку, поможет альфе справиться, Юнги давил на газ почти до упора, сжимая челюсти и не замечая, как стрелка спидометра ползет выше. По глупости не понимая, что везёт Чонгука не к облегчению — а в самое сердце пожара.