Горящий род

      На завтрак в покои Эймонда принесли закопченную в маринаде индейку, отваренную картошку с остатками зелени, вяленое и прожаренное на утреннем костре мясо и свежие пироги с миногами. Такое изобилие еды поначалу смутило Дейнис, особенно в самый разгар зимы и во время нехватки средств, но потом отец уверил, что это вся его пища на последующие дни в Харренхолле.       — Было бы глупо переводить столько пищи на один завтрак, — в ответ усмехнулся он и отпустил служанку, ставившую кувшин с подогретым вином. — Вот мы и стали северянами за какие-то пару недель…       Дейнис уныло ковырнула вилкой картошку. Есть вообще не хотелось, но раз уж она сама напросилась к отцу с самого утра после последней ночи, было бы странно отказываться от еды. Чтобы раззадорить аппетит, она выпила теплую воду и закусила медовым бедрышком индейки. Эймонд тем временем терпеливо выбирал из предложенного, что съесть сейчас, а что потом. Казалось, что все, что занимало его, была только еда. Попробовать кусок пирога или забить желудок вином? У него был такой сосредоточенный взгляд, что Дейнис невольно потупилась, а когда отец внезапно отвлек ее, то и вовсе вздрогнула от неожиданности.       — Так о чем ты хотела поговорить? — спросил он, не отвлекаясь от внимательного процесса перекладывания мяса в тарелку.       Дейнис отодвинула от себя стакан и постучала пальцами по столу, сделанного из древесины чардрева. Если присматриваться, здесь, наверное, вся мебель была сделана из столь прочного дерева: кровать, шкафы, тумбы, стулья… оконные ставни, деревянные тазы и кресла. Сама опочивальня была достаточно просторной и вела в отдельную спальню и кабинет. Стены, расписанные разными событиями из истории как до завоевания, так и после, стали тусклыми и почти слились с местным антуражем. Стоило бы перекрасить их, да кто будет этим заниматься?       Всматриваясь в выцветшие лица неизвестных людей, Дейнис собиралась с мыслями. Разговор-то состоял не только из услышанного вчера…       — Я летала на остров Ликов, чтобы проветрить мозги, а когда вернулась, случайно подслушала разговор Элдрика и Хелейны, — протянула она, наблюдая, как взгляд отца становился все более лукавым. Теперь то, что она слышала, перестало казаться чем-то страшным и угрожающим. Раз он так к этому относится, то почему она должна волноваться? — Судя по всему, он просил ее поддержки на последнем голосовании. Он как никогда решителен посадить на трон Дейгона.       — Этому все равно не бывать, — посмеялся тот, надкусывая индейку и запивая ее терпким вином с привкусом гвоздики. — И ты нисколько меня не удивила. Я знал, что так и будет, но не думал, что орленок осмелится просить помощи у жены. Видать, дела у него идут худо.       Потом он снова откусил и снова запил. Каждый раз, когда он вгрызался в мясо, Дейнис чудилось, что он таким образом пытался выгрызть из этой бедной тушки всю жизнь, которой и так не осталось. Видимо, вместо нее представлял самого Элдрика.       — Знаешь, сколько лордов поддержало его выродка? Семь, — между едой и питьем говорил Эймонд, каждый раз деловито промокая рот полотенцем, словно за ними наблюдали. — И эти лорды приходятся его верными дружками из Долины. Семь домов против двухсот. Каковы шансы?       На его морщинистом лице показалась самая довольная улыбка, которую когда-либо видела Дейнис. Он будто кот, который заглотил жирную, лоснящуюся рыбку целиком и не подавился.       — И мне все еще не нравится, что новостей о Джейн Аррен нет, — добавил он. — Либо Элдрик плохо ищет, либо вообще этим не занимается.       — У тебя есть Стронг. Он куда надежнее, чем он.       Эймонд кивнул, соглашаясь с ее словами, в то время как Дейнис медленно продвигалась к нему с другим, более чутким и тонким вопросом. Хотелось бы вообще не ворошить это гнездо, но раз она пообещала сестре…       — И брат из него тоже хороший, — сказала она, смотря только в тарелку и прерывая разговор, наполняя рот и долго жуя для того, чтобы мысли в голове настоялись и она могла их правильно преподнести.       — Хороший, — согласился тот и прищурился.       — И, наверное, чем ближе он будет к нашей семье, тем будет лучше для нас самих же… — все так же медленно говорила Дейнис, словно лила сладкий мед в уши. Но не этого она хотела добиться, а чтобы отец понял, к чему она вела. — Он стал часто общаться с Широй. И как я уже говорила, то ночью на острове, куда я летала, застала их вместе. Они просто разговаривали, конечно же, — на этом она сделала акцент, чтобы он случайно не вспылил. — Шире он нравится.       На какой-то момент в его глазу появилось что-то вроде недоумения, но ни гнева, ни упрямого отказа там не было. Он подумал пару минут, пока Дейнис слишком тщательно пережевывала содержимое тарелки, а потом выдал:       — Если размышлять об этом в перспективе, то устроить их брак и усилить наши позиции в Речных землях было бы как нельзя кстати, но не в ближайшее время. Шире надо выдержать год траура, прежде чем она сможет вступить в новые брачные узы. Так принято и так будет справедливо по отношению к Селтигарам. Лорд Бартимос и без того поселил в сердце обиду после того, как она отказалась ехать на похороны Мейлиса, а сейчас Малый совет в шаге от того, чтобы потерять лучшего мастера над монетой, на замену которого могут уйти недели. Сама знаешь, как нужно тщательно подходить к приближенным лицам при дворе, особенно, когда они дают тебе поддержку.       — Резонно. Я сказала им обоим, чтобы они держали свои отношения в тайне, но сам понимаешь, какая Шира взбалмошная.       — Мы скоро здесь закончим, а дальше я прослежу, чтобы она и носу не высовывала из своей комнаты без моего ведома.       — «Если ты, конечно, запечатаешь все потайные ходы», — в мыслях добавила Дейнис.       Что ж, Эймонд не прогневался и даже выразил согласие на брак. Это достойно того, чтобы отметить маленькую победу выпитым вином, что она, конечно же, и сделала. И раз поводы, из-за которых она сюда пришла, были обговорены, принцесса закончила трапезу и собралась, чтобы уйти.       — Постой, — но отец остановил ее возле дверей и, без лишних колебаний, спросил: — Ты не в положении?       Ее задел не сам вопрос, а тон: нетерпеливый, требовательный. Дейнис поморщилась, но постаралась не подать виду, потому что понимала, что он был обусловлен тем, чтобы его притязания на трон были как нельзя сильнее. Но это все равно ее обидело. Власть была для него важнее, чем семья. Ей никогда не стоило об этом забывать.       — Пока нет, — коротко ответила она.       Он отвел взгляд и кивнул, отпуская ее взмахом руки. А она с облегчением вышла за дверь, будто только что спаслась от висельной петли.       Что будет, если у нее не получится? Это был не страх разочаровать отца, который бил по ее вискам и через который она давным-давно прошла, когда встала на одну ступень с ним, а страх, что их шаткая держава, от которой и без того ничего не осталось, упадет и разобьется вдребезги. Людям нужна надежда, но пока она не готова им ее дать.       И даст ли?

***

      Дни все шли, зима крепчала, а Великий совет продолжался несмотря ни на что. И даже после половины прошедшего времени, когда основные претенденты уже были выбраны, а голоса собирались мейстерами, лорды все равно съезжались и съезжались.       Теперь Харренхолл посетили дальние жители Западных земель и Простора. Первым пришлось преодолеть большое расстояние, чтобы показаться в поле зрения возможного короля и умилостивить его суровый взгляд на их ужасную долю. Последние же единогласно выбирали своего соплеменника по крови, не забывая, что с его возвышением огромную долю лояльности получат не только Хайтауэры, но и весь Простор целиком. Конечно, кроме предателей. Те тоже по большему счету пытались умаслить претендента.       Но вот кого никто не ожидал увидеть, так это железнорожденных.       С Железных Островов прибыл некий Сэм Солт, который был одним из тех, кто поднял мятеж против власти Дальтона Грейджоя и всей его ветви. Это был худощавый мужчина с выступающими тугими мышцами под несколькими слоями рубах и засаленным плащом, словно на кости натянули кожу и пытались придать им мужественный вид. Лицо у него было испещрено шрамами и свежими отметинами. Когда люди лорда Стронга обнаружили его в Речных землях, то повели под строгим надзором целого конвейера, но если его это и смутило, то он не подал вида. Сам он смотрел на всех исподлобья, но не из-за гордости, которая обуревала всех его родичей, а из-за подбитого правого глаза, который он вечно вытирал, потому что тот слезился от яркого света огня.       Когда Эймонду доложили о его присутствии, он несказанно удивился и тут же созвал всех в главный зал. Если сам железнорожденный ступил на вражескую землю — это должно что-то значить. И не прогадал.       Сэм был не один, а вместе с другими соратниками — какими-то весьма взрослыми, какими-то слишком юными. Когда он открыл рот, из его глотки в такт движению кадыка исторглись скрипучие, словно треск дерева, слова. И пахло от него соответствующе: солью и заветревшейся рыбой.       Он сказал, что ветвь Грейджоев была свергнута, а его объявили законным верховным лордом Железных Островов, помазанным самим Утонувшим богом. Каким образом он устроил весь переворот Сэм не уточнял и сохранял угрожающую интригу, не сочетавшуюся с его внешним видом.       — Почему выбрали тебя, безымянного лорда, а не другого могущественного, например, Гудбразеров или Харлоу? — спросил Эймонд, сидя на испещренном временем троне из черного камня.       Он внимательно всматривался в Сэма все время, которое он тут стоял под наблюдением сотни пар глаз, скопившихся в зале, чтобы поглядеть на иноземца и узнать цель его визита.       — Потому что в моих жилах течет кровь Харлоу, а Гудбразеры оказались достаточно умны, чтобы встать под знамена победителя, — Солт скривил губы, показывая желтые сломанные зубы. — А всех остальных не спрашивали.       — Но сейчас ты здесь, вдалеке от дома. Как думаешь, твой трон уже поделили между собой те, кому не понравилась твоя инициатива? — улыбнулся Эймонд.       — Нет, потому что его некому делить, — Сэм махнул рукой и пригласил к себе юношей и девочек в возрасте от шести до десяти лет, которые топтались на месте от страха и непонимания. Все были закутаны в меха, словно шерстяные клубочки. — Те, кто представлял мне угрозу, были убиты, а на их места возведены молодые лорды под присмотром моих самых надежных людей. У них нет причин выступать против меня, потому что сюда я привез их родственников в качестве гостей и пообещал, что при вашем дворе они обретут счастье и свое место под солнцем его величества.       Эймонд осмотрел их, думая, что Сэм так насмехался над ним, но потом Стронг подтвердил, что это действительно дети из знатных домов. Тогда он склонил голову набок и спросил прямо, без утаек и намеков:       — Вам, железным людям, дай только повод, и вы просидите на ваших Островах хоть всю жизнь. Вам неписан ни закон, ни власть короны, ни драконы, а сейчас вы готовы преклонить колени. В чем ты нуждаешься, Сэм Солт, раз ты пошел на такой отчаянный шаг?       Но тот не испугался и ответил так же прямо:       — В защите. Я дам вам клятву верности и буду служить до самых последних дней. Железные Острова будут исправно платить налоги в казну, отправлять четверть морского улова к вам на стол, а вы взамен защищать мои интересы перед лицами тех, кто захочет меня свергнуть в возможном будущем.       — А если их предложения покажутся мне куда вкуснее, чем твои?       — Тогда вы совершите ошибку, — Сэм снова скривился в улыбке. — Потому что они не привезут вам то, что привез я.       Вперед вывели щуплого мужчину, прикрытого плащом вдвое больше него. На голове был капюшон в соленых разводах, а на ногах — ботинки вдвое больше его ног. И только когда ему открыли лицо, наружу выпали золотые, пусть и сальные волосы, а вместо мужской щетины показалось гладкое женское лицо с большими зелеными глазами.       — Тишара Ланнистер, возлюбленная Дальтона, — Сэм поднял ее за подбородок, и она невольно сжалась. Тишара была куда менее дерзкой, чем Сирелла, и куда тихой, чем Элспет. — Нашел ее в постели после того, как взял Пайк. Ценная заложница, не так ли?       Все заметили, как у Эймонда загорелся глаз. Она могла быть последней цепочкой, соединяющих ее со сбежавшими родственниками. И Сэм понимал это так же ясно, как и все остальные.       — Теперь я могу рассмотреть наше сотрудничество серьезно, — осклабился Эймонд и не ошибся.       После собрания он пригласил Сэма на разговор, в ходе которого они пришли к заключению долгой и плодоносной дружбы. Пока Эймонд не был королем официально, обыденных традиционных тонкостей, как преклонение колена, не соблюдалось, но зато они скрепили условия договора на документе.       Морскому трону запрещалось иметь более чем тридцать кораблей в военном флоте и обязали его уведомлять корону о каждом построенном корабле, чтобы в будущем, если такое случится, не дать Железным Островам возможность поддержать врага с моря, как это произошло в прошедшей войне. Все оставшиеся корабли было приказано передать на службу в Королевский флот.       Как и обещал Сэм, Острова были готовы компенсировать предательство за счет средств, откуда-то взявшихся на прежде бедных и скудных землях. Эймонд подозревал, что Дальтон нажил все эти богатства только благодаря сотрудничеству с Ланнистерами, а те всегда платят свои долги. Таким образом, Сэм пообещал своевременные сборы, а в целях компенсации в последующие десять лет ещё и выплаты репараций процентами из добытой наживы.       Несомненно, им все еще запрещалось бороздить ближайшие моря и устраивать набеги на земли Вестероса, но кто сказал, что этого нельзя делать за Узким морем? Эймонд разрешил Сэму в будущем устроить походы на дальние земли Эссоса и Летних островов, если, конечно, у них что-то выйдет.       Со стороны короны будут приняты все меры, чтобы устроить лучшие брачные союзы прибывшим заложникам и безопасность Сэма и его будущей семьи. В случае угрозы его власти корона будет обязана защитить его интересы, и наоборот. Те железнорожденные, которые помогали Люсии Ланнистер и ее сторонникам в перевороте на Севере, могут быть беспрепятственно взяты короной для оглашения наказания за их предательство и помощь в организации кровавых смертей Кригана и Рикона Старков. Этому Сэм не противился и даже согласился. Но на брачный союз, который он рассчитывал после рождения их детей, получил отказ. Эймонду хоть и было выгодно приблизить себе дальнего сторонника, но для его потенциального внука или внучки этот брак мог быть опасным, учитывая, что на Островах обитали самые отчаянные дикари. Условились только на военных и торговых соглашениях.       Тишара была передана Стронгу, чтобы тот вывел ее на чистую воду, но как таковой информации она не сказала. Судя по всему, ей не поведали, куда сбежала ее семья. Тогда Эймонд приказал отрезать ей волосы и отправить их вместе с ее украшениями в Винтерфелл для предостережения, чтобы ее сестра, последняя из всех оставшаяся недоступной короне, отступилась от своих амбиций и добровольно сдалась. Но какой будет ответ — покажет только время.       Вскоре, отдав свой голос и голоса своих сторонников за Эймонда, Сэм и его делегация отправились обратно к морю, чтобы сесть на корабль. А новое внимание в Харренхолле переключилось на неких бастардов, которые решили попытать счастья в этой неравной борьбе.       Первым был Геймон Белокурый — так он себя называл благодаря серебру волос, действительно походящих на платину Таргариенов. Но это все, что объединяло его с королевской династией. Не успел он объявить себя сыном Эйгона Второго, как его тут же схватили и скормили Сиракс. Таким же несчастным был и некий Тристан Труфайр, назвавшим себя бастардом Визериса Мирного. Он был немолодым, в отличие от Геймона, в его волосах и бороде блестели серебристые локоны, а глаза были мутного, но приближенного цвета к сирени, но это не дало ему шанса стать претендентом. Его тоже отдали на съедение дракону.       Сейчас мало всего народ желал неизвестных бастардов на троне, у которых, как минимум, не было опыта в ведении политики, а как максимум — крыльев. Совет еще пару раз сталкивался с попытками вклиниться в процесс и посоревноваться за Железный трон, но показательные ужины Сиракс быстро отбили у остальных желание показываться Эймонду на глаз. Все знали, что результат будет очевиден — трон его, а за власть он готов отдать самую большую цену.       Когда собрали все голоса присутствующих и огласили их на последнем собрании, уже никто не сомневался, кто одержал победу. Дейнис присутствовала на этом событии и во всех деталях увидела лицо отца, засиявшее от радости и лакомого кусочка победы, только ей от этого легче не стало. Появилось чувство тревоги, которое всегда сопровождало ее во время войны и особенно усилилось после молчаливого ухода Арренов.       Те, хоть и пытались, так и не смогли переманить на свою сторону голосующих. Кто-то боялся, что Одноглазый узнает и накажет их, а кто-то помнил, что совершил Элдрик в прошлом. Оставшись ни с чем, они уехали раньше всех и затаили обиду. Снова. И лишь одни боги ведали, что они придумали на этот раз.       Но на это никто не обратил внимание. Наверное, в душах людей поселилось что-то вроде надежды на лучшее. Наконец на троне сильнейший, а не слабый духом и разумом! Как бы хотелось Дейнис думать так же, забыть обо всех сомнениях и довериться Эймонду, но увы — слепой она никогда не была.       После столь длительных дней, проведенных в Харренхолле, Дейнис долго не могла привыкнуть к обыденным кирпичным стенам Красного замка и его маленьким габаритам. Они вернулись сюда сразу же после оглашения результатов и попали словно в другой мир. Харренхолл был страшным и зловещим, а столица — разрушенная, но не сломленная, родная. Никто даже не спрашивал, кто стал новым королем — все и так это знали, даже обычные жители, что уж говорить про остальные дома. Однако Эймонд все равно распорядился, чтобы вороны отнесли эту весть во все концы Вестероса. Он упивался своей победой и теперь вел себя, как полноправный король.       Когда возник вопрос о коронации, он сразу отмел все шансы пышно ее отпраздновать — как бы он ни хотел роскоши, какая была у его отца и брата, к сожалению, средства не позволяли. Ни пира, ни раздачи подарков для горожан не будет — только возложение короны и один круг в небе над городом. Да и Марис была не против. Вот уж кто вообще никак не относился к новому титулу и суматохе, так это она. Марис вполне спокойно и безэмоционально восприняла новость о коронации и довольно устало согласилась на шитье нового платья для скромного празднества, хоть и не хотела лишний раз тратить на это свои сбережения.       Через две недели, когда новость о помазании принца Эймонда в Драконьем Логове как нового полноправного государя была объявлена во всеуслышание, ей доставили прекрасный наряд из темно-синей парчи с шелковыми оборками из охры и яшмы. Драгоценных камней было довольно мало, они окропляли подол словно маленькие капельки дождя, но тем не менее в этом платье матушка была прекрасна как никогда.       Дейнис и Шира поправляли ей высокий воротник и укладывали чёрные волосы так, чтобы они не падали на лоб и лежали ровной волной на плечах, но они были настолько длинные, что то и дело выбивались из прически и янтарных заколок. Они решили, что будет лучше убрать часть локонов сеточкой, а часть распустить. Открылась длинная бледная шея, которая все равно будет укрыта под меховым воротом плаща. Рукава тоже поправили, на тонкие запястья нацепили браслеты, а на пальцы — кольца.       Процесс подготовки к коронации был неспешным и успокаивающим. Дейнис, почему-то, сразу вспомнила, как мать готовила их с сестрой к свадебным церемониям. Тогда у всех был воодушевленный настрой и никто даже не думал, что их будут ждать такие громогласные потери… теперь же коронация была надеждой для всех, но только не для Дейнис. Как тогда, перед свадьбой, она чувствовала себя в клетке, так и сейчас ничего не изменилось.       — Ты очень красивая, мамочка, глаз не оторвать, — промурлыкала Шира, которая в последнее время стала покладистей, несмотря на то, что отец многое ей запретил в пределах замка. На ее веснушчатых щеках блестел розовый румянец, а глаза искрились, как блики на водной глади. — Сегодня будет самая великолепная коронация.       — Не лучше, чем коронация Джейхейриса, — отозвалась та с каким-то печальным, тоскливым вздохом. — Она была построена на костях и трупах. Бедный мальчик испугался толпы, но все равно храбро шел навстречу смерти.       — Сегодняшняя ей не уступает, — тихо заметила Дейнис, чем приковала к себе хмурый взгляд Ширы, которая, наверное, радовалась больше всех, если не считать отца.       — Главное дать народу то, что он хочет — мир, а остальное неважно, — Марис с натянутой улыбкой дотронулась до Дейнис и поцеловала обеих в лоб, после чего, шурша юбками, прошла до зеркала.       После они отправились в Драконье Логово, куда стеклось все оставшееся поселение столицы. Люди вокруг были куда воодушевленней, чем королевская семья, и Дейнис позавидовала им. Они, возможно, не до конца понимают, какая рука будет ими править.       Дейнис моргнула и поправила подол темно-синего платья. Может, она слишком критично к нему относится? Несправедливо после всего того, что он сделал? Эймонд выиграл войну! Только благодаря ему они все живы! Почему сейчас, когда королевство и все они больше всего в нем нуждаются, она его отвергает?       Может хватит думать, что все плохо?       Она попыталась отмахнуться от навязчивой тревоги и полностью сосредоточиться на церемонии.       Вот они вышли прямо у входа, и стража провела их к выстроенному пьедесталу, на котором развевалось знамя не с золотым драконом, а с голубым. Сначала сапфировый принц, теперь король. Эпоха золотого дракона прошла и канула в лету. Настала новая, более сильная и могущественная, и оттого страшная. От вида этого ледяного рисунка Дейнис всю перетрясло с головы до пят.       На ней самой символ отца — синий цвет. Раньше она любила голубой, но будто теперь, после всего пережитого, носить его казалось чем-то неправильным, нелепым. Те юные времена прошли, наступили более суровые и сложные. Потакая плохой погоде, холоду и морозу в своем сердце и разуме, с этого дня и до конца их она облачилась в темные цвета своего дома, находя в них броню.       Народ собирался. Он ждал в нетерпении, изнывая от завываний ветра. Во времена коронации Джея Логово было полным до краев, над возвышением ребенка приехали посмотреть почти со всех концов света, чтобы стать свидетелями столь редкого и величественного события, а сейчас… почти никого. Только члены совета, их маленькая семья без Хелейны и Эйнара, которые остались в замке, чтобы лишний раз не тревожить народ, и подданные. Было в этом что-то несуразное, чужое, неправильное. В Дейнис снова проснулся страх пристального внимания множества людей к ее персоне. Каждый раз, переводя взгляд вниз, она видела устремленные на нее головы. Было ли это любопытством или недоверием — говорили только шепотки, проносящиеся по Логову и исчезающие в свистах бушующей зимней метели:       «Дейнис Сновидица, пророчица. Возвысилась сама и потянула за собой отца. Действительно Таргариены были богами, или только один из них?» Таргариены давно не были богами. Единственное, что их возвышало, это драконы, которые оказались такими же смертными, как и люди. Но народу это необязательно знать. Пусть думают, что королевская династия сильна как никогда, а с новостью о возможном пополнении и вовсе позабудут о страхах за наследие.       Десница, Гвейн Рокстон, вышел первый, объявляя во всеуслышание волю Великого Совета сто пятьдесят первого года. Формальности, которые соблюдали, были давно всем известны, но их слушали и внимали, поглощали так, словно сказанные слова были горячей пищей. Когда вышел Эймонд все внимание было приковано только к нему.       Дейнис и остальные наблюдали за ним со стороны, пока он и Марис стояли напротив септона и десницы. Отец был довольным. Устремленные на него тысячи глаз являлись для него усладой, наградой за все муки, которые он пережил со времен юношества, когда мечты о троне только-только зарождались в нем. Но они имели привычку сбываться, и, к его счастью, боги наделили его достаточной удачей.       — По воле Великого совета и богов, принц Эймонд Таргариен нарекается королем, первым своего имени! — прогремел септон под рокот толпы, и вместе с ним его голос унесся под купол, оставляя в вытесанных из камня стенах этот день и эти слова. Он взял корону Завоевателя и возложил ее на чело нареченного, продолжая говорить: — Королем андалов, ройнаров и первых людей, владыкой Семи Королевств и защитником государства!       Под такие же громкие возгласы на Марис возложили корону, некогда принадлежавшую сначала Алисенте, потом Хелейне, а после нее — Джейхейре. Эймонд пообещал сделать ей новую, более подходящую, но в другое время, когда все затихнет и уйдет зима. Марис не возражала — ей, собственно, было всё равно. Свой новый титул королевы она приняла гордо, холодно и величественно, взирая на людей снизу с кроткой улыбкой, но стальным, безразличным взглядом. Вряд ли когда-нибудь она могла подумать, что сможет возвыситься до такого статуса, да и, наверное, даже никогда не представляла. Эймонд поцеловал руку жене и сделал шаг вперед, принимая поздравления людей, купаясь в лучах славы, наслаждаясь их радостью.       И все захлопали, в унисон крича их имена — новые вписанные имена в книгу истории и их династии. Имена, сулящие надежду.       Дейнис захлопала вместе со всеми, стараясь не смотреть на лицо отца, которое засияло под натиском холодного камня его новой долгожданной короны. Сапфир в глазнице гордо и величественно блестел при свете факелов и почти не казался страшным. Черное Пламя, висящее на поясе, добавляло его образу статности. Законности. А дракон — устрашение.       Когда к заднему двору Логова привели Сиракс, и Эймонд с Марис поднялись в небо, люди внизу по привычке ужаснулись и начали в панике бежать в укрытие. Вместо воодушевленного полета вокруг столицы получился разожженный хаос страха из воспоминаний прошлого. Драконы оставили на душах людей слишком огромный отпечаток, от которого теперь будет сложно избавиться.       Но еще больший отпечаток на сердце Дейнис останется после коронации. Потому что избавились не все сложности, с которыми ей придется столкнуться.

***

      Эймонд приоткрыл дверь в королевские покои. В лицо дунул прохладный ветер и стылый запах прошлого.       Здесь никого не было, только он один. Слуг и стражу он отпустил, чтобы вдоволь насладиться тем, что ему причиталось. А именно — новой властью и новыми покоями.       Этот пол, эти стены и гобелены… войдя в опочивальню, он невольно вздрогнул, представив перед собой брата, который много лет назад возлежал, строил планы, кутил и пытался править именно здесь. Казалось, что здешние ковры сплошь пропитались золотым арборским — его любимым напитком, а к ботинкам лип сладкий мед, пролитый в пьяном угаре. Только мебель давным-давно сменили на новую, еще когда Джей был совсем маленьким, а с его смертью и вовсе многое поменялось и переставилось. Раньше здесь была целая корзина с игрушками для Эйнара, но ее перенесли в покои Хелейны, где он теперь жил. И запах Джея совсем испарился, оставив после себя почти неуловимый след, будто его здесь никогда и не было. Будто вся его жизнь была лишь фантазией Эймонда.       Он прошел в спальню. Служанки застелили свежее белье и зажгли новые свечи. Сундуки с вещами уже стояли возле шкафов, которые потом разберут по полочкам и навсегда укоренят здесь его присутствие.       По его жилам разлилось что-то наподобие удовлетворения. Спокойствия. Он достиг своих целей — избавился от врагов, защитил семью, забрал корону. Для этого ему понадобилось выждать двадцать лет, пока не сдох его отец, а сестра не была убита, еще двадцать на Драконьем Камне, где он хоронил себя заживо, и еще два года в жестокой и кровавой войне. Он оставался одним из многих, кто пережил первый Танец Драконов из их семьи, а теперь почти единственным после второго. Ему должно было быть одиноко, а голову — мучить кошмары, но, к его исчезнувшей совести, все, что он чувствовал — радость и справедливость. Корона, наконец, перешла к тому, кто ее больше всего достоин.       Позади раздался шелест юбок, и он машинально обернулся на звук здоровой стороной лица. Это всего лишь была Марис. Перебирая оборками платья, она прошла к нему в комнату и встала рядом. Он чувствовал ее горячее дыхание возле своего плеча, и на душе стало еще теплее. Пока вокруг царила холодная зима, у него в сердце цвела весна.       — После стольких страданий это малое, что ты заслужил, — проговорила она, оглядывая здешнюю нескромную обитель.       Знала бы она, на какие зверства он шел, чтобы они стояли здесь сейчас… заслужил ли он это после всего того, что сделал?       Железный трон на протяжении долгих лет занимали слабаки, узурпаторы и жестокой души люди, чем он хуже или лучше их? Пусть уж он будет таким, чем тем, кто правит слабовольной рукой и надеется на милость богов.       — Габариты не те, что на Драконьем Камне, но уютнее. Я думаю, что быстро к этому привыкну, — Марис прошествовала до кровати, прикасаясь к невесомому балдахину, а потом сняла с головы корону и положила на тумбу подле свечей.       Сотни мелких драгоценных камней на платье заискрились под натиском ласкового света, когда она расстегнула воротник. Он не ошибся, когда заказал столь царственный наряд для жены себе под стать. Синий был не ее цвет, но охра, огибающая ее стан, шла ей к лицу больше. И пусть ее покрывали первые морщинки старости, немилосердно преследующей всех обреченных, с ними она смотрелась еще краше.       Эймонд снял с пояса меч, а следом за ним — корону, чтобы беспрепятственно подойти к ней и уткнуться носом в шею. Он без труда прижал ее к себе, пусть и мелкие побрякушки впивались в его кожу и кости — это малое, что могло ему помешать.       — Я ждал всего этого еще с того момента, когда умер отец… прошло столько лет, и теперь это мое, — он смотрел на алые рубины, вставленные в валирийскую сталь. В них отражалось его худое, изможденное годами и трудностями лицо, но огрубевшее после стольких испытаний. — Мое… неужели судьба может дарить тебе то, что ты желаешь больше всего на свете?       Марис дотронулась до его волос, задумчиво перебирая белые локоны, выбившиеся из его хвоста на затылке, но ничего не сказала. Это было его ликование, его победа. Все, чего она желала сама — спокойствие. И если Эймонд мог ей это дать, то так тому и быть. Скорбь по сыну еще мучила ее ночами, но с появлением внучки печаль и она сама перешли на второй план. Как и новоявленная корона, которую она не желала.       — И что теперь? — спросила она, отстранившись от него и посмотрев в глаз.       Что теперь будет после избавления врагов? После того, как Люцерис умер, а его движение перестало иметь силу? После того, как самая важная цель в его жизни была выполнена, и теперь оставалось только не дать королевству рухнуть?       — Буду править, — сказал он, всматриваясь в ее глубокие карие глаза, казавшиеся совсем черными. — Так, как не мог до этого мой брат и племянник. Держава под моей рукой станет сильнее, чем когда либо.       — Для этого нужны драконы, — заметила Марис. — И деньги.       — Драконы будут, — горячо пообещал он. — Блюстители сказали, что Сиракс облюбовала себе самое дальнее место под Логовом и стала совсем ленивой. Возможно, скоро она отложит новую кладку. При всех потерях у нас все равно остается больше драконов, чем у отпрысков Рейниры. С деньгами разберемся позже, когда все враги короны падут окончательно.       — А что будет с Мейгорой?       — Она будет расти здесь, под нашим присмотром. Ты займешься ее воспитанием, а после подыщем ей хорошую партию.       — Я не об этом. Получит ли она твою фамилию?       Эймонд как-то странно взглянул на нее, будто не ожидал столь каверзного вопроса, ответ на который витал в воздухе и, казалось, был очевиден всем.       — Это рискованно. Нам не нужен третий Танец из-за женщины, которую обошли в наследовании.       Марис отвернулась, обдумывая про себя все за и против, и, наверное, все же согласилась с его доводами. Будет лучше, если девочка окажется как можно дальше от трона и будет жить счастливую жизнь.       Только если сейчас это решение принималось с целью уберечь будущего наследника Дейнис, то годы спустя оно нанесет непоправимый урон всем.

***

      Проходили месяцы, тянувшиеся так медленно и тоскливо, что казалось, будто зима длилась уже долгие годы. Появились болезни, которые орудовали в городах и поселениях наравне с голодом и нищетой. Эта зима была самой жестокой из всех, какие были запечатлены в истории. Она унесла с собой десятки тысяч людей, похоронила последние головы скота и уже вошла в царские покои, стоя на пороге с открытыми объятиями. Болеть начали даже в Красном замке. Эймонд отселил всех зараженных в самое дальнее крыло, и это замедлило распространение простуды и горячки. По крайней мере, его семью это не коснулось. Но Малый совет лишился лорда Эльмо Талли. Его тело отправили в Риверран, который теперь наследовал Кермит, коего и пригласил во двор Эймонд занять пост отца. А следом за Эльмо, леча больных вопреки страху, скончался и мейстер Орвиль. Из Цитадели приехал новый служащий, мейстер Симион, который не уступал предшественнику в умениях и был намного изворотливей в силу своего молодого возраста.       Несмотря на скорбные потери, стучащие в двери каждого дома, на политическом поприще Эймонда настигали победы.       Люсия Ланнистер, получив локоны и драгоценности последней сестры, не отказалась от своего решения сдаться на милость нового короля и продолжила отсиживаться в Винтерфелле. Ее вассалы, поняв, что помощи с юга ждать не стоит, сами собрали небольшое войско и застали Люсию врасплох. Ее советников убили, саму ее взяли в плен, а над малышом Брандоном поставили регента в лице лорда Карстарка, оказавшегося ближним и последним его родственником. Об этом Эймонд узнал только тогда, когда в столицу пожаловала маленькая делегация северян, состоящая из самих Карстарков вместе с телом Люсии, которая скончалась на полпути из-за лихорадки. Он присягнул новому королю, и Эймонд позволил ему остаться во главе Севера, пока не подрастет Брандон. Так последнее королевство, отказавшееся склонить колено, было завоевано вновь.       Несмотря на смерть, разгуливающую прямо перед носом Сапфирового короля, его вознесение было стремительным, а власть, текущая в руки, как довольный ручей в русло моря, — всеобъемлющей. Дейнис наблюдала за ним издали, все еще тоскуя от того, что не ведает будущее и совершенно не знает, как ей быть. Она дала отцу шанс, и он им воспользовался, чтобы привести Вестерос к более-менее стабильной жизни, но одно жестокое событие навсегда перечеркнуло ее слепые надежды.       То была глубокая ночь. Она прозябала ее под шерстяным одеялом в жарких объятьях Мейкара, которые не спасали ее от цепких когтей холода. Да и отчего-то не спалось — перед сном она почти ничего не съела, вот и желудок бесновался от мучавшего его голода. Чтобы экономить запасы, десницей было принято ограничить приемы пищи, так что если бы она захотела, то на кухню никак бы не попала. А может, дело было не в голоде.       На ужине отец и Стронг о чем-то горячо шептались, но от нее их тайны были сокрыты. Она заметила лишь вспыхнувший глаз Эймонда и тревогу его брата. Было в этом что-то зловещее. Обычно государственные дела занимали большую часть их общения, и они не смущались обсуждать их при членах семьи, но здесь как будто была тайна, которую никто не должен был знать. А когда такое происходит — обязательно жди беды. И чутье Дейнис ее не подвело.       Она бережно убрала руку супруга со своего бедра и оделась потеплее, держа курс в покои отца. Если она спросит у него прямо, вряд ли он скроет от нее свои новые заговоры. Он ведь ей доверял так же сильно, если не больше, как брату или деснице. Последнему, наверное, меньше, потому что Рокстон не был посвящен в переговоры за ужином, а значит, это нечто должно быть сокрыто ото всех.       Подойдя к королевскому крылу, которое она вспоминала только с содроганием, оказалось, что в покоях его не было. Стража сказала, что они разминулись с Дейнис на какие-то пару минут.       — И куда он направился? — допытывалась она.       — Нам это неизвестно, ваша светлость.       Что ж, даже стража не ведает, где их король.       — И вы отпустили короля без своего сопровождения?       — С его величеством был лорд Стронг.       Тогда это меняло дело.       Не зная, где еще искать отца, Дейнис спустилась в коридоры и принялась думать. Из-за отсутствия слуг, которые теперь жили как можно дальше от них, замок казался опустевшим и одиноким. Мороз пробегал по коже каждый раз, когда она слышала звуки позади себя, оказавшимися всего лишь завыванием ветра в ставнях или скрипом дверей. Но вот детский плач она услышала отчетливей многих — громкий крик раздался дальше по коридору и тут же затих.       Мейгора? Нет, она была у матери в покоях. Тогда откуда в замке новорожденный?       Дейнис кинулась на звук и столкнулась лицом к лицу с кормилицей, держащей в руках кулек с ребенком. Та испугалась внезапной встречи с принцессой и потупилась, склонив голову.       — Откуда ты его взяла? — прищурилась Дейнис, откидывая меховое покрывало, чтобы взглянуть на детское лицо. — Я не знаю служанок, которые бы были в положении. Отвечай, я все равно тебя не трону.       — Ваш отец… его величество приказал мне позаботиться о ней. Милорд Стронг вызвал меня сегодня ночью и взял с меня клятву никому не говорить, но если я как-то провинилась, если я навлекла на себя ваш гнев…       — Тихо, молчи, — она успокоила ее вырывающиеся всхлипы, чтобы ненароком не привлечь незваное внимание. — Где они?       — Кто, принцесса?..       — Мой отец и его брат.       — В подземельях с драконами…       — Можешь идти.       Кормилица вжала голову в плечи и, покрепче обняв ребенка, пошла прочь. Дейнис же повернула в другую сторону и спустилась знакомой дорогой до подземелий, где хранились все черепа убитых драконов как до, так и после обеих войн. Останки отправлялись сюда со всех концов света в память о былом. Сюда же приволокли и Пламенную Мечту, последнего крупного дракона, уступающего, разве что, Балериону и Вхагар. Она возвышалась у самого входа, потому что больше не нашлось места. Она, словно приветствующий символ, смотрела на гостей глубокими пустыми глазницами. До сих пор казалось, что сейчас она оживет и снова взлетит ввысь.       Ни охраны, ни сопровождающих отца здесь не оказалось. Зато дальше послышались знакомые голоса и чьи-то горькие всхлипы.       Дейнис подкралась ближе. Ночная тень колонн и черепов скрывала ее от посторонних глаз. Она затаила дыхание и всмотрелась в силуэты, освещаемые тусклыми факелами. Напротив черепа Балериона возвышался Эймонд, положивший руки на рукоять меча. Рядом с ним, ссутулившись, стоял Стронг. Дейнис пришлось выйти из укрытия, чтобы рассмотреть остальных незванных гостей, а увидев, ужаснулась.       Здесь был мальчик, вытирающий слезы рукавами грязного кафтана и сдерживающий рыдания — малыш Эйгон, а вместе с ним на коленях склонился в три погибели Титос Ланнистер с ожогами по всему телу. Часть головы была полностью лысой, кожа сплавилась и сморщилась, будто от долгого пребывания в воде. Одет он был в обычную полотняную рубаху и прижимал к себе последнюю ценную вещь — свой меч с рукоятью льва, которым он хвастался так давно, что Дейнис уже и забыла про тот разговор.       — …и где теперь вся ваша остальная шайка? — протянул Эймонд, глядя на пойманных заложников с холодным снисхождением. Он не удосужился даже успокоить ребенка, казалось, что ему было всё равно на его испуг. — Где скрывается? Куда направляется?       Но Титос был слишком поглощен собственной болью, какую ему доставлял каждый сделанный вздох, чтобы что-то ответить. Очевидно, его вытащили прямо с кровати и не дали опомниться. При каких обстоятельствах они были схвачены, если остальные Ланнистеры успели скрыться? Неужели они могли оставить бедняжку Эйгона без защиты и дать шпионам Стронга его схватить?       — Отвечай! — рявкнул Эймонд, и его голос пронесся по всему залу.       Ребенок только-только успокоился и опять зарыдал с двойным усердием, вжимаясь в Титоса маленькими ручками.       Дейнис не выдержала. Отец был слишком скор на гнев и непредсказуем. И вся эта ситуация ей совершенно не нравилась.       Она вышла из своего укрытия, заставив Эймонда удивиться, а Стронга сделать вид, что все идет по плану.       — Ты же видишь, что он не способен говорить, зачем мучить и его, и ребенка? — накинулась она на него, подавая руки Эйгону, но тот испугался и спрятался за спину своего последнего спасителя.       — Тебя здесь вообще не должно было быть, — в ответ бросил он, с неизменным холодом наблюдая за ее стараниями успокоить мальчика. — Но раз ты все равно пришла, то мне нечего от тебя скрывать, — после чего он поравнялся с ней и присел на корточки, чтобы взглянуть в изуродованное лицо пленника. — Я даю тебе последний шанс ответить.       Дейнис отшатнулась, будто гнев и ненависть от него разили чем-то едким, ядовитым. Ей впервые стало страшно в его присутствии.       — М-мы… должны были осесть в Лис-се… — прохрипел Титос, поднимая голову. Его взгляд был опустошенным и застеленным пеленой боли. — В последнем укрытии Рогаре… пока вы н-нас не поймали… сейчас я не знаю, где они могут быть…       Судя по всему, этого было вполне достаточно, чтобы удовлетворить жажду Эймонда. Он отступил от Ланнистера на шаг, а потом вытащил из ножен Черное Пламя. Голова Титоса отлетела мгновенно; кровь от нее обрызгала лицо Эйгона и подол ночного платья Дейнис. Она даже не успела закрыть глаза малышу, чтобы тот не увидел все ужасы убийства. Изуродованное огнем Вараксеса чело покатилось прочь, а тело упало навзничь. Из мертвенной хватки обожженных рук был освобожден только меч и подан Стронгу с равнодушными словами:       — Передай его в мастерскую, пусть скуют новую рукоять. Я подарю его Шире. Она наверняка обрадуется, когда узнает, что человек, который над ней насмехался, теперь мертв.       Дейнис с округлившимися глазами наблюдала за отцом и не могла понять — говорил он всерьез или так шутил? В каждом его движении, в каждом его действии было что-то инородное и чужое. Она не узнавала его. Не узнавала в нем того человека, которого помнила всю свою жизнь, на глазах которого росла и училась заплетать ему косы, вместе с ним читала книги в его кабинете и хвасталась маме каждому новому выученному валирийскому слову.       — Ты побледнела, — заметил он, недоуменно подняв бровь и тут же насторожившись: — Ты искала меня? Тебе кто-то сказал, что я здесь?       — Как они вообще здесь оказались? — спросила она, цедя сквозь зубы слова и глядя на него не то с упреком, не то со страхом.       — Мои люди со Ступеней увидели, как несколько кораблей пересекали Летнее море, — отозвался Стронг, убирая меч. — Когда их корабли высадились в Лисе, была послана погоня и совершена атака. Дом Рогаре разгромили, Лисандро убили, а этих двух вместе с принцессой Сирейлой взяли в плен. Лореон и его сестра скрылись, а Джоханна Ланнистер была случайно застрелена.       А, возможно, и не случайно. Эймонду незачем держать у себя старуху, которая не представляла ценности ни ему, ни короне. Выкуп за нее он бы вряд ли получил — ценными были только сведения, но если она и знала что-то, то не сдала бы своих детей даже под страхом смерти. Получить наследных принца и принцессу было намного важнее. Теперь у Железного трона была надежда на лучшего правителя, ведь вернулся законный и самый близкий к покойному Джейхейрису претендент. Пусть и тот, кого Ланнистеры хотели возвести на престол в обход самого Джея.       — Важнее сейчас то, что перед нами наследник Железного трона, — протянул Эймонд, глядя на мальчика, который взирал на них со своего маленького роста огромными глазенками. Он был истощен долгим плаванием и очень напуган.       Эймонд достал из кармана платок и подал его Эйгону. На его лице отразилась нежная улыбка, так не подходящая его образу. И если Дейнис подозревала, что за ней могло что-то скрываться, то малыш нет. Он протянул дрожащую руку за платком и вытер себе лицо от крови и слез.       — И что теперь? — опасливо спросила Дейнис. — Ты передашь ему корону?       Эймонд обернулся на нее с таким удивлением, словно она сказала бред в порыве горячки.       — Милая, я думал, ты знаешь меня очень хорошо, чтобы не говорить такую чепуху, — и вновь его улыбка, полная неестественной слащавости.       Внезапно Эйгон закашлял. Сначала тихо, потом все громче и отрывистей. Его щеки посинели, глаза вмиг стали красными. Он изводился в таком жестоком кашле, будто хотел избавиться от собственных легких. Дейнис кинулась к нему и начала было стучать по спине, наивно полагая, что он просто подавился, но ему становилось все хуже. Малыш откинулся на спину, все его тело пронзили судороги и спустя пару минут мучений он умер. Бледный, как молоко, и синий, как смерть. Дейнис ужаснулась тому, как сильно он был похож сейчас на своего отца.       Платок, которым тот вытирал личико, был в крови, но она отчетливо увидела следы порошка — яда, который вдохнул Эйгон по незнанию.       — Никакого наследника Железного трона больше нет. Корона всецело принадлежит мне и моим потомкам, — холодно проговорил отец, не одобряя ее добросовестного порыва спасти ребенка узурпаторов. — Я не позволю неоперившемуся птенцу снова занять престол и пустить все на самотек. Только под моей стальной рукой держава будет такой же могущественной, как при Эйгоне Завоевателе.       Дейнис встала на ноги, пошатываясь то ли от усталости, то ли от пронзившего ее льда, звучащего в родном голосе.       — Тела брось в Черноводную, и сам избавься от свидетелей, — приказал он брату, собираясь уходить.       Гнев заклокотал в ее глотке, услышав небрежные слова, полные равнодушия. Неужели перед ней стоял человек, который в один момент с благоговением ожидал рождение первенца, а в другой — жестокий убийца детей? Она могла простить ему все что угодно, но не убийство наследия Мейлора, от которого и так ничего не осталось.       — Ты убил невинного ребенка! — крикнула Дейнис ему вслед.       Тот остановился, но не повернулся.       — Я думала, тебе можно доверить страну в это нелегкое время! — она продолжала гневаться, бессильно сжимая пальцы. Слезы скопились в один большой ком, мешающий ей говорить, но она продолжала, даже несмотря на Стронга, который внимал каждому сказанному слову. Отец не любил слезы. И она ему их не покажет — только ненависть. — Ты помог нам выиграть, создал безупречную тактику, смог отстоять столицу, и тебе всего этого мало! Тебе мало признания народа, его любви, его почестей! Тебе мало даже власти! Ты трус! Ты жалкий трус, который боится маленького мальчика, способного забрать его корону! Ты не король и никогда им не станешь.       Она обессилела, но нашла в себе храбрость подойти к нему и встать лицом к лицу. Его маленькая копия стояла здесь, перед ним, и готовилась встретить не только удар, но и смерть. Смерть от руки собственного отца. Если он не остановился даже перед ребенком, то перед ней — тем более, какой бы любимицей она ни была.       А он смотрел на нее, сморщив лицо так, словно его ударили. Он смотрел и думал, почему он упустил момент, позволивший дочери усомниться в нем, в его абсолютной силе и могуществе. Усомниться в его любви. Обида глубоко в душе залегла в его груди, и ему впервые стало мерзко, вязко и душно находиться здесь, под ее яростным взглядом, так напоминавшим его самого и Мейгора в их последнюю ссору.       Тот тоже назвал его жалким трусом. Неужели Эймонд действительно таким был?       — Потому что убийцы родичей не могут быть хорошими королями, — прошептала она так тихо, чтобы это услышал только он. — И ты никогда не станешь истинным наследником Железного трона даже после избавления от всех претендентов. Я любила тебя, но моя любовь к тебе была слепа. Теперь я поняла, чего стоит твоя любовь.       Она отступила на шаг, упиваясь тем, какую горечь и растерянность смогла поселить в его голове, с какой печалью и опустошением он глядел ей вслед, когда та уходила, и о чем он думал все эти дни и проходившие словно в пелене месяцы.       От него отвернулась собственная дочь, его опора, его главная сила, и все ради чего? Ради кусков железа, которыми он обвивает себя в защитный кокон?       То была не только ссора. То был настоящий раскол.       С тех пор, видя, какими холодными стали отношения короля и его дочери, никто недоумевал почему. Между ними залегла огромная и глубокая пропасть, не способная более никогда затянуться. О причинах умалчивали, и в их семье появилась негласная традиция: видеть отсутствие Дейнис на каждом совете и семейном ужине.       Эйгон, Титос и люди, которые их видели, пропали так же бесследно, как и появились. Про неожиданно появившуюся Сирейлу сочинили легенду, в которой ее брат и все семейство Ланнистеров сгинули в затонувшем корабле во время шторма, а ее успели выхватить еще до отплытия корабля. Ходили лишь страшные слухи о том, что Эймонд и его брат сами приказали потопить корабль, а иногда злыми языками создавались байки, будто всех поймали в заложники и умертвили в подвалах замка. Частично они были правы, но Дейнис, даже если бы и хотела, не рассеивала эти слухи.       Про появившийся новенький меч у Ширы сначала шептались, но никто не доходил умом, что ранее он принадлежал бывшему белому плащу и сыну Тиланда. Рукоять поменяли на голову дракона, а кузнеца, занимавшегося этим, после этого никто не видел.       И хоть Эймонд правил умело и ловко, Дейнис все равно стояла на своем. Ему никогда не стать великим королем, каким он хотел, и она знала об этом также ясно, как солнце восходит на востоке и садится на западе. Он уже вписал себя в историю, но оставил на своих страницах лишь жестокие деяния, совершенные им по глупости в молодости и по кровожадности в зрелости.       Но историю, как все знают, пишут победители. Только их страницы навсегда будут запятнаны кровью.

***

      Зимняя горячка продолжала свирепствовать как вне замка, так и в нем самом. Каждый день приходили вести о смертях в чертогах знати и деревнях. Голод наряду с болезнью делал свое дело, и скоро весь Вестерос превратился в одну сплошную могилу для несчастных.       Было предпринято много мер, чтобы королевская чета не заразилась, а их народ не умирал страшной смертью. Лорд Стронг послал гонцов в Эссос с целью раздобыть лечебные средства и как можно больше еды. В первую очередь они отправились в Пентос. Амадея, которой Дейнис послала письмо, до сих пор не ответила, но она надеялась, что та приедет сюда вместе с посланной делегацией.       Сама Дейнис невероятно похудела, но какой бы слабой здоровьем она ни была, смерть не спешила прибирать ее к рукам. Бывало, ее иногда знобило или кусок пищи не лез в горло, но в остальном она чувствовала себя бодрее, чем все остальные. Мейкар, например, не находил себе места без дела, а помогать в город его не пускали. Шира тоже противилась отцовскому режиму и все порывалась отправиться в Логово, полетать на Утро, тогда как Марис находила спокойствие в четырех стенах и полностью занялась внучкой.       Иногда Дейнис занимали письма, отправленные Визеррой из Сумеречного Дола. Подруга рассказывала, с каким успехом росли ее мальчики и малыш Лейны. Скоро им понадобятся драконьи яйца, и Дейнис пообещала, что когда Сиракс отложит кладку, она непременно сохранит им пару штук.       Иногда, думая о драконьем наследии, она представляла, как сама кладет яйцо в колыбель своему будущему малышу. Было страшно думать, для каких целей будет рожден ее ребенок, и одновременно сладостно, когда она представляла все прелести материнства. Но радостных вестей о беременности не было, и Дейнис совсем отчаялась.       Были лишь новости о смертях, которые преследовали их семью неустанно. И этот период не сделался исключением.       Болезнь унесла принца Эйнара, которого не успел спасти мейстер Симион. Хелейна, радовавшаяся появлению Сирейлы, снова впала в неустанное горе. Теперь от Джейхейриса не осталось даже этого маленького следа. Его линия навсегда растворилась в воздухе пеплом. И как бы сильно она не пыталась снова встать на ноги и жить хотя бы ради милой внучки, горячка перечеркнула все ее планы и заставила слечь в постель.       Дейнис знала о том, что Хелейна помутилась рассудком и готовилась отдать богам душу. Ее не давали никому навещать, чтобы болезнь внезапно не перекинулась на другого человека, поэтому каково же было удивление Дейнис, когда ранним утром мейстер разбудил ее и попросил прийти к больной.       — Она попросила только и только вас, — беспокойно шептал он, чтобы не разбудить Мейкара рядом. — Три дня она лежала в бреду, но сегодня к ней внезапно вернулось сознание. Такое бывает, когда боги готовы прибрать человека к себе, так что поторопитесь.       Повинуясь его тревоге, Дейнис накинула на себя первое, что попалось под руку, и вышла в коридор, оставив сопровождение у дверей в покои вдовствующей королевы.       Внутри была тишина, прерываемая лишь редкими хрипами и тяжелым кашлем. Сопение, издаваемое Хелейной, завернутой в одеяла, окутывало здешнюю обитель предсмертными объятьями, пеленой, которая простирается над умирающим и ждёт его часа. Свежий морозный воздух, проникающий сюда через щели в оконных ставнях, не растворял болезненные миазмы. Чем дальше Дейнис углублялась в комнату с бледным рассветным блеском, проникающим сквозь тяжелые зелёные портьеры, тем отчетливей ее нос улавливал запах пота, смешанный с горьким привкусом трав, а слух — шепот, слетающий с бледных, обкусанных губ больной.       Хелейна лежала на спине, открыв взор на ее исхудавшее тело, выглядывающее через незастегнутые пуговицы ночного платья. Волосы будто посерели, сбились в колтуны из-за долгого отсутствия гребней служанок, заострились скулы, вздулись вены на лбу. Рядом лежали платки, сплошь испачканные кровью от ее долгих, тяжелых кашлей. Сейчас она просто сопела, трудно вдыхая спертый воздух заложенным носом. На столе лежала склянка с остатками макового молока на дне — видимо, мейстер напоил ее, чтобы ей было легче выложить душу перед своим последним гостем.       Дейнис осторожно села в кресло, заботливо приготовленное Симионом перед ее приходом, и дотронулась до холодной руки тети. Она действительно была уже практически трупом. От прежней женщины, пышущей здоровьем и блеском от жизни Долины, не осталось и следа. Сейчас, возле ее кровати, должны были сидеть супруг и сын, и от этой мысли жгучая неприязнь к Арренам в ней только усилилась. Им донесли весть о том, что она слегла, а они даже не удостоили вниманием клочок бумаги!       Ей было жаль эту женщину, оставшуюся одинокую в своем горе почти без всей семьи. Даже брат — последнее звено, соединяющее ее с реальностью, — не навещал ее. После стольких испытаний, выпавших на долю Дейнис, ей совершенно не хотелось на нее злиться. Остались лишь жалость, сочувствие и семейное тепло, которое она готова была ей дать и проводить ее в иной мир.       Ее ласковое прикосновение к Хелейне не ободрило ее; та будто была в самой глубокой дреме, поэтому она негромко сказала:       — Я здесь. Я пришла.       Тетушка вздрогнула и с трудом повернула к ней голову. Тонкая шея, казалось, вот-вот сломается под натиском тяжелой головы, а распахнутые глаза выпадут из орбит. Хелейна захрипела, и Дейнис испугалась, что опоздала.       — Пришла… — прохрипела больная, пошевелив рукой и нащупав пальцы племянницы. Несвойственной ей сталью она схватила ее запястье пальцами — скорее, костями, обтянутыми кожей — и с трудом заговорила: — Я была во многом не права. Я думала… думала, что поступаю правильно… мне жаль… стыдно…       Дейнис пересела к ней на кровать, бережно накрыв ее ладони своими. Хелейна наблюдала за этим с неподдельным удивлением и настороженностью, будто боялась, что сейчас та в порыве мести сломает ей руки.       — Я прощаю, — сказала Дейнис вместо этого, не тая ни злобу, ни ненависть. — Ты делала все, чтобы спасти своих детей. Прости меня, что я не справилась с этим, что не до конца воспользовалась своим даром. Они не должны были умереть так рано и такими жестокими смертями…       Взгляд Хелейны, полный невысказанной боли и печали, прояснился, и Дейнис на мгновенье показалось, что она не была на пороге смерти, а лишь простудилась и готовилась на следующий день встать с постели. Вмиг ее осунувшееся лицо стало снова нежным, приветливым, и теплое прикосновение зимнего солнца сквозь занавески лизнуло ее впалые щеки и подарило бледный румянец.       Бабушка Алисента рассказывала, что Хелейна с самого детства была милой девочкой, но замкнутой. Иногда говорила несуразные вещи, но в остальном была тихой и доброй, чем ее братья. Дейнис было интересно, каков же стал переломный момент, раз она решила избавиться от собственного мужа? Почему подумала, что с глупцом Элдриком ей будет лучше? Почему решила оставить детей без внимания, а после спохватилась о них, когда было поздно?       В этой голове творились самые странные и страшные вещи, но Дейнис, почему-то, решила ей раскрыться. Ведь она тоже странная. У нее тоже есть дар. И они обе — особенные.       — Я любила Мейлора, — улыбнулась она и взглянула вдаль, в окно, словно хотела увидеть проносящуюся над городом Цереру. — Очень сильно. Любила той любовью, которая пишется в книжках об отважных рыцарях. Его смерть многое перечеркнула в моей жизни. Но чем больше я теряла, тем холоднее становилось мое сердце, и сейчас я почти ничего не чувствую. Так, наверное, и должно быть, да?       Хелейна дрогнула головой, словно в кивке, и глубоко вздохнула. Долгий кашель, сотрясающий все ее тело, потратил почти все ее мизерные силы.       — Это еще не конец, — ее хватка стала сильнее. — Я уже говорила тебе, зачем мне нужна была твоя гибель. Со смертью сновидца все его видения станут ничем… я видела это еще десятки лет назад до твоего рождения… ты была послана богами, чтобы спасти нашу династию, но ее же и погубить… тебе предстоит пережить еще много смертей, и эта война — лишь одна из многих, с которыми ты столкнешься в будущем. Лишь в твоих руках предотвратить падение нашей семьи. В твоих.       После неустанной бессвязной речи она долго плевалась кровью, и Дейнис не гнушалась вытирать ей рот и поить теплой водой с мёдом. Ее страшные слова были во многом непонятны, но, наверное, таков был удел всех тех, кто видел будущее.       Было ли ей страшно от того, какие невзгоды ждали ее впереди? Неясно. Одно лишь она знала точно — в ее силах спасти их династию. Боги послали на землю вторую Дейнис Сновидицу, но не для предвидения Рока Валирии, а для чего-то хуже.       Хелейна же ослабела совсем и еще долго несла всякий бред, который Дейнис не была способна разобрать. А когда солнце достигло апогея, она затихла уже навсегда.       Грустную новость Дейнис сообщила семье после того, как приказала принцессу Сирейлу унести к ней в покои. Больше о ней некому было заботиться, и Дейнис решила в память о Мейлоре и Хелейне растить малышку как собственную дочь.       Боги, однако, были к ней благосклонны и подарили ей надежду.       Через пару месяцев, когда грозные удары зимы отошли, и мороз сжалился над голодным и обедневшим народом, мейстер сообщил королю радостную новость — Дейнис была беременна.