Глава XLI. Драконы и змеи.
31 августа 2024 г., 17:55
— Сиди, я принесу.
Мейкар заботливо накинул на Дейнис пушистый плед и понесся к столу, где слуга расположил на серебряном подносе сладкие пирожные и чай с травами. Она хотела было сама дойти и взять то, что ей хочется, но супруг настоял на том, чтобы она не теребила себя лишний раз и спокойно грелась у камина.
Шел пятый месяц. Живот долго не выглядывал, но сейчас начал выпирать из ее повседневных платьев, поэтому пришлось сшить пару-тройку нарядов про запас. Сначала было трудно привыкнуть к тому, что теперь многое запрещалось, например, езда верхом или на драконе. Потом, когда Мейкар приучил ее к правильному распорядку дня и рациону, ей стало легче, но все также скучно и, порой, невыносимо.
Зима отступила, хоть и изредка заметала столицу белым снегом. Несмотря на то, что последняя поставка из Дорна с едой была три месяца назад, теперь их рыбаки могли беспрепятственно выходить в море и приносить хоть что-то на стол. Кораблей из Пентоса пока не было, но прилетело письмо, предупреждающее о скором прибытии. Все, казалось, шло своим чередом и с каждым днем становилось только лучше.
А каково было Дейнис, когда во всеуслышание объявили о ее беременности! Наконец-то у короля будет наследник! Малыш еще не родился, а его уже назвали Весенним принцем, потому что после этого объявления зима смягчилась и перестала душить их голодными тяготами. А сама Дейнис, пока не видя его и не слыша, полюбила его до глубины души. Она часто проводила рукой по выпуклому животу и молилась, чтобы он вырос здоровым и крепким. И чтобы это был мальчик. Почему-то она была уверена, что у нее будет наследник, хоть мейстер и не давал никаких поводов в это верить.
То же думал и Эймонд. Дейнис помнила о том дне, когда узнала о беременности, с содроганием.
Когда мейстер Симион осмотрел ее, то был счастлив, чем когда-либо. Он сходу крякнул, что она в положении, приготовил ей быстрых примочек и отправился за королем, чтобы первым застать его радостным. Заслужить его улыбку было ой как непросто, а быть тем, кто принесет хорошую весть — было почетно. Дейнис, однако, не радовалась, хотя должна была: столько времени она ждала ребенка, и вот он здесь, прямо в ее животе! Ее наоборот пробрал страх. Вдруг с ним что-то случится? Вдруг у нее снова произойдет выкидыш, и тщетная надежда превратится в ничто?
Она дотронулась до еще плоского живота, в котором зарождалась и формировалась новая жизнь, жизнь наследника Железного трона. Трепет охватил ее с головы до пят, и счастье ненадолго озарило ее сознание, пока в комнату не вошел Эймонд в сопровождении Симиона.
Дейнис обернулась к нему, столкнувшись с необычайно теплым, ласковым отцовским взглядом, но она напустила на себя равнодушие и направилась к двери. Она видела, что он протянул к ней руку — хотел дотронуться, убрать созданный между ними барьер, но Дейнис прошла мимо него так, словно его здесь не было. Словно он был иллюзией, мороком, тенью. Притаившаяся в глубине сердце злоба на его поступки вспыхнула с новой силой, и она, чтобы удержать ее в узде, решила не бередить старую рану и остаться наедине со своим маленьким кусочком счастья, который теперь придется оберегать от всех волнений и безумий внешнего мира.
С тех пор они почти не виделись, а о самочувствии дочери и наследника он узнавал через мейстера. Так было лучше для них обоих. Дейнис предпочитала тишину библиотеки и журчащую горячую воду в тазу, чтобы погреть ноги, чем его присутствие. В компании матери и сестры было куда лучше. Самостоятельная забота о Сирейле заставила ее день изо дня просить у Марис советы. Маленькая принцесса стала ей почти дочерью, о которой она заботилась, если бы та действительно была кровь от крови ее. Иногда Дейнис все же грезила о несбыточной жизни с Мейлором, а в голове мелькали назойливые мысли об их общем ребенке в виде этой чудесной девочки, но они с грохотом ударялись о реальность. По крайней мере, Дейнис утешала себя тем, что будет ей лучшей матерью, чем несостоявшаяся Элспет, которая обрекла своих детей на гибель.
И каким бы Мейлор не был хорошим отцом в ее несбывшихся мечтаниях, он не мог сравниться с Мейкаром. Дейнис из раза в раз убеждалась, что ей с ним очень повезло. Несказанно повезло. Он принял Сирейлу как свою собственную дочь и постоянно грезил о лучшей, счастливой жизни с будущим малышом. Вился под ее ногами как уж, боясь, что случится что-то плохое, но длились недели, Дейнис справлялась сама, а его вечные замечания начали ей надоедать. В конце концов она отослала его помогать в городе, и с тех пор дома стало тихо, спокойно и несколько скучно.
Марис часто захаживала к ней с Мейгорой. Девочка подрастала быстро, уже лепетала несуразные слова и неуклюже ходила. С каждым днем она все больше становилась похожей на отца, чему бабушка очень радовалась и огорчалась одновременно.
Вопрос с помолвкой Ширы и лорда Стронга вскоре тоже был решен — прошел год траура, и отец позволил отпраздновать свадьбу, когда смогут позволить средства. Сестра была счастлива, но особенно счастливой ее делал дракон.
Время шло, приходили письма, улетали вороны, но ответа от Амадеи так и не было, как бы Дейнис не захаживала в каморку мейстера с воронами или не спрашивала у слуг, какой корабль сегодня причалил к пристани и какие новости он с собой привез. Ничего — будто она испарилась, провалилась сквозь землю. Потом она и вовсе про это забыла. А еще спустя время с Дорна пришли плохие вести, напрочь выбившие все государство из колеи.
***
Дейнис пеленала Сирейлу после прогулки по саду. Девочка, лежащая в коконе из соболиного меха и множества пушистых пеленок, тянула в рот все что ни попадя. Горячая ванна, принятая недавно вместе с душистыми травами, подрумянила ей пухлые щечки. Отрастающие белокурые локоны с проблеском отцовской платины щекотали ей аккуратные ушки и маленький лобик. Каждый раз Дейнис любовалась ее детской чистотой, пророча ей невероятную красоту в будущем. — После переодевания мы с тобой поужинаем, — проворковала принцесса, улыбаясь малышке. Ответом ей послужил заливистый смех. Кормилица пришла за ребенком вслед за Мейкаром. Он был отчего-то встревоженным, но перед слугами не подавал виду. Дейнис читала его как книгу, и плохое предчувствие укололо ее где-то в сердце. Она отдала Сирейлу женщине, и когда та скрылась в коридоре, махнула супругу рукой, чтобы тот поведал ей о новостях замка, пока она будет приводить себя в порядок. Мейстер предписал много всякой всячины, которую следовало пить до и после приемов пищи, и это несколько утомляло ее. Она села за столик, смешивая в ступке порошки и засушенные травы. Длинные волосы осторожно обрамляли ее бледное, осунувшееся лицо, придавая ей особый лоск: беременность всегда шла женщине к лицу. — Оберин Айронвуд прибыл сюда. Один, — выдохнул Мейкар, встревоженно стуча пальцами по столешнице. — Эймонд созвал двор в тронный зал. Что-то случилось. Дейнис видела охватившее его чело думы. Она взяла его за руку, проницательно вглядываясь в глубины его разума, зрачков, головы, будто внушая, читая мысли. Мейкар был единственным человеком, приближенным к отцу. От него она узнавала все его сокровенные тайны, строящиеся планы и цели. Не придерживалась бы она своих принципов, то оставалась бы первой приближенной короля, но поступиться ими — значило подарить отцу победу. Чего она категорически не хотела делать. — Кто-то еще был, помимо Оберина? — спросила она, замешивая получившуюся кашицу водой. — Нет. — Значит, что-то действительно важное. Мы пойдем на собрание. Она залпом выпила лекарства, удостоверилась, что платье аккуратно сидит на округлившемся животе и только потом под руку с Мейкаром вышла из покоев. Двор молниеносно стекся в тронный зал, его не пришлось уговаривать или просить. Сын дорнийской правительницы вернулся в столицу один, без сопровождающих матери, в окружении просторцев, которых выделили Хайтауэры из Хайгардена. А тем более, когда сам король не знает всех обстоятельств — это уже общественный резонанс, собрание сплетен, домыслов и слухов. Для любопытных ушей сей приезд будет полезен, а для глаз — интересен. Для королевской четы это же значило только одно — новые неприятности. Дейнис проходила мимо жителей замка. Те отступали, давая принцессе дорогу безропотно и покорно. Хрупкость, сопровождающая каждую женщину во время бремени, не касалась ее — вместо нее был стальной стержень. Многие стали замечать в некогда замкнутой, тихой девушке жесткость, появляющуюся только со зрелыми годами; королевскую статность, сопровождавшую ее плащом за плечами. Но главное в ней был дар. Дар, позволяющий ее семье предвидеть будущее. Все смотрели на нее, внимали ее поступи в надежде на то, что она знает причину сегодняшнего визита. Ах, знали бы они, что пророческие сны она не видит уже давным-давно! Переубеждать их она, однако, не собиралась — слепая вера народа еще сослужит ей службу. Она увидела отца, сидящего на троне, и мать, которой воздвигли стальное кресло на пьедестале рядом с мужем. Оно было не таким большим как трон и вряд ли когда-нибудь с ним сравнится, но Эймонд был первым, кто посчитал королеву-жену ровне себе и уделил место подле трона. С другой же стороны были поставлены два стула поменьше для дочерей. Дейнис нехотя села, хоть ей и претила мысль находиться рядом с убийцей так близко. В кругу семьи они чужие, но перед окружающими их лицами они должны держаться вместе. Шира уже была тут как тут, от нетерпения потирая ладони. Дейнис же подняла голову на Мейкара, остановившегося позади ее кресла. Тревога омрачала его думы, и она невольно передалась ей, обволакивая сердце темной пеленой. — Пригласите сира Оберина Айронвуда, — приказал Эймонд, когда двор собрался в зале и начал галдеть от ожидания. Двери открылись, впуская взъерошенного юношу. Унаследовавший все черты матери, он был точной ее копией, и хоть Дженнелин здесь не было, перед глазами Дейнис все равно стояла она. На нем был дорожный плащ, поверх которого накинули беличий мех. Одежда была просторская — такого дорнийцы не носили и даже не шили. Да и сам он весь был таким, словно его морили голодом и мучили. Убитый вид скрывала решимость его помыслов, мужество в глазах и глубокая печаль в сердце. — Ваше величество, благодарю вас, что приняли меня так быстро, насколько могли, — выпалил он на одном дыхании. Щеки его пылали, голубые глаза метали молнии, несмотря на стоящие в них капли слез. — Я с прискорбием вам сообщаю, что моя мать мертва. По залу прокатилось изумленное эхо, да и сам Эймонд, казалось, застыл от недоумения. Он обернулся к брату, который находился вместе с советниками на балконах, но тот только мотнул головой. Даже Стронг не знал о смерти Дженнелин! — Сожалею, — обычно слова скорби вырывались у Эймонда с небрежной безразличностью, но сегодня в его голосе и правда можно было услышать нотки сочувствия и жалости. — Дженнелин была дочерью своего отважного отца и оставалась оплотом перспективной дружбы Железного трона с Дорном до конца своих дней. От чего она скончалась? — В первую очередь от пыток, во вторую — от предательства, — Оберин опустил голову, будто собираясь с последними силами, и предстал перед королем и его четой с такой непосильной яростью, какая еще в нем осталась: — Когда мы с военным отрядом прибыли в Солнечное Копье, на нас напали, непокорных убили, а меня с матушкой взяли в плен. Кайл Мартелл, которого мой язык не поворачивается называть отцом, предал нас. Он вместе со своими лизоблюдами, оставшимися верными Мартеллам, собрал верные дома и повел против нас. Они взяли Айронвуд под свой контроль, так что у наших людей даже не осталось путей отступления. — Что он сделал?! — взревел Эймонд, вспыхнув так, что даже вскочил с трона. Дейнис заметила, как один из мечей порезал его внутреннюю сторону ладони, но этот порез Эймонд незаметно скрыл под рукавом рубахи. Все не сводили глаз с короля и дорнийца. Люди затаили дыхание, наблюдая за яростью дракона, которое становилось жарче с каждой минутой. — Меня разделили с матерью на долгие месяцы, — продолжил Оберин, выдавливая слова через воспоминания в своей голове, от которых по телу пробегали мурашки. — Кайл закрыл все порты и дороги, изолируя Дорн со всех сторон. Первое время он делал вид, будто все как прежде, и отправлял вам поставки еды, но только для того, чтобы накопить силы. Теперь, когда он и его союзники подчинили себе весь Дорн обратно, он может бросить вам вызов. — Однако он струсил, иначе эту новость сообщил бы он сам, а не вы, — рыкнул Эймонд. — Возможно, я был слишком хорошего о нем мнения, ваше величество… новость о расколе Семи королевств и отделении Дорна должен был высказать во всеуслышание он, но раз ему не хватило на это смелости, то сообщаю об этом я, — Оберин обернулся к слушателям и более громко повторил: — Кайл отказался подчиняться новому королю и сделал Дорн независимым под предводительством Мартеллов! Ропот, крики, вздохи раздались со всех сторон. Шира ругнулась, Марис закрыла рот рукой, отец сжимал подлокотники трона, и только Дейнис наблюдала за всем этим с упрямым молчанием, будто она уже об этом знала или давно догадывалась. В голове была лишь одна мысль, и именно ее она произнесла, когда спал гомон: — Милорд, что стало с моей сестрой Беатрис? Она находилась вместе с супругом в Солнечном Копье и скоро должна была вернуться домой в Звено. Что стало с Беатрис? Оберин с отвращением поднял губы, словно гадюка, готовившаяся напасть и задушить одними словами: — Она стала новой супругой Кайла и сейчас носит под сердцем его дитя — настоящего наследника, как он его называл. — Что стало с моим сыном? — внезапно подал голос Гвейн Рокстон, до этого не произнесший ни слова. — Его убили. Беатрис этому поспособствовала. Эта подколодная змея после своего приезда начала подначивать Кайла к восстанию. Ее рукой были совершены все зверские убийства сторонников моей матери. Именно она собрала вокруг себя совет, способный взять под контроль весь Дорн. — Девчонка глупа и не могла этого сделать, — отрезал Эймонд. — Моя дочь не имеет даже дракона, о чем тут говорить про интриги и заговоры. — Дракона она не имеет, это верно, но у нее за пазухой целая яма змей, и свой яд она выливает так же умело, как дракон — огонь, — говорил Оберин совсем как взрослый мужчина, а не юноша, который потерял дом, родителей и свою главную опору. — Можете мне не верить, но я стал свидетелем смерти моей матери. Кайл долго не хотел ее убивать, если бы не Беатрис и ее новость про свое положение. Тогда-то его больше ничего не останавливало от ее казни. А меня держали в заложниках на случай, если кто-то из ее союзников пойдет против. Помогли мне последние силы, оставшиеся в замке. Оттуда меня провели до Простора, где я нашел пристанище в Хайгардене. Спасибо Бриндону Хайтауэру. Эймонд был в настоящей ярости. Если сначала он старался давить в себе безудержную волну мести, то сейчас был готов выплеснуть ее на всех, кто его окружал. Кайл, которого он видел своими глазами, посмел пойти против короны! Держал жену в темнице! Сына посадил под стражу! Объявил Дорн независимым, отказался от власти короны! Все ждали его решения, все были готовы внемлить его ответу. Даже Дейнис затаила дыхание, хоть и заведомо знала ответ. — Змея возомнила себя драконом, — сказал Эймонд в тот день, который запомнили как новое начало долголетнего конфликта. — Только у нее нет ни крыльев, ни огня — лишь клыки и яд. И этот яд я собираюсь засунуть ей в глотку. Я объявляю Дорну войну! Решение, которое он принял, было импульсивным. Глупым. Безрассудным. Какая война, когда королевства еще не оправились после последнего танца драконов? Когда еды еле-еле хватало на голодные рты в столице и на королевский стол? Когда в провинциях умирают люди от болезней и голода? Когда драконы только-только зализали раны и еще не были готовы вступить в новое сражение? Он встал с трона и вместе с десницей и Оберином и направился в Малый зал обговаривать действия с советом. Короля проводили тихими шепотками, чтобы не навлечь на себя его гнев. Гнев, который много лет назад был направлен на Дорн один раз, а теперь и второй. Как узнала Дейнис от Мейкара, совет отговаривал Эймонда от поспешных действий, но лишь один его друг оставался безропотным и молчаливым. Гвейн Рокстон, старый товарищ и верный десница, не любил медлить и осторожничать, но не прислушаться к советам остальных храбрых мужей было глупо. Если смерть единственного сына сломила его, то виду он не подал и до конца дней своих оставался верен разуму и долгу своему, чем чувствам. Он предложил разведать обстановку с помощью людей Стронга и отправить Кайлу послание с целью добиться мирных переговоров. Тот был по натуре слабым и трусливым, за его спиной стояло целое собрание эгоистов, преследующих собственные интересы, и их нужно было уничтожить, пока дело не стало совсем худо. Так и поступили. Письмо было отправлено и вороном, и гонцом, но ответ не понравился никому. Кайл послал целый бочонок кишащих ядовитых змей, бросив вызов не только Эймонду, но и всем остальным королевствам. В глубине бочонка лежал свиток, пропитавшийся змеиным ядом. На нем было написано только два слова: «За мою мать». Рассказ Оберина и правда был верным, раз сама Беатрис написала послание отцу-королю и подтвердила все слухи и домыслы. То была самая настоящая пощечина, удар, плевок в лицо Таргариенам и всей их династии. Война между отцом, бросившим ребенка на произвол судьбы, лишивший его матери, и дочерью, которая использовала свою ненависть для своего возвышения. — «Вы предложили переговоры, и вот что из этого вышло», — тихо прорычал Эймонд в тот день, будто тигр, готовящийся к прыжку. — «Дракон не говорит — он сжигает. Я отправлюсь в Дорн и превращу его пески в пекло». На этот раз его никто не переубеждал. Были только не высказанные страхи, мольбы и просьбы. Когда государство страдает, король должен быть во главе, но когда кто-то бросает ему вызов, ему остается только на него ответить. И как было принято испокон веков у Таргариенов — отвечать огнем и кровью. Собирать армию было затратно по времени и ресурсам. Было принято отправить драконов, но рисковать последними выжившими Эймонд не хотел. Оставался один молодняк, который должен был пригодиться, если кто-то из «черных» осмелится вернуться, поэтому он отправился сам. Король верхом на самом крупном оседланном драконе, как в старые добрые, и его верный друг Рокстон, который не раз помогал ему в молодости, будучи юнцом без опыта, но с огромным сердцем. В прошлый раз король потерял в песках Вхагар и на долгие восемнадцать лет лишился крыльев. Какие на этот раз их будут ждать потери? Эймонд оставлял замок и столицу на Малый совет, а Дейнис и нерожденного внука — на Мейкара. Небольшой конный отряд с Оберином и Гвейном уже выехал задолго до вылета Эймонда, чтобы побыстрее добраться до Дорнийских марок. Сам отец еще готовился к вылету. Блюстители уже оседлали Сиракс к полету, совсем скоро он присоединится к своей верной помощнице в небе и сделает тот же путь, что много лет назад. Дейнис тревожилась. Она подозревала, что бочонок со змеями был способом заманить Эймонда в ловушку, на которую он повелся в пору своей импульсивной натуры, но остановить его не могла. И, кажется, даже не хотела. Еще она не хотела признаваться самой себе, что отец получает все то, что заслужил. Судьба Беатрис сложилась слишком горько, чтобы она так просто могла отпустить надругательства над собой, убийство матери и буквальное изгнание из дома. Какой бы противной и вредной она ни была по отношению к Дейнис, она все равно оставалась ее кровной сестрой, которая точно так же, как и она, имела право на месть их общему врагу — отцу. Но тем не менее некогда преданное дочернее сердце все равно позволяло ей волноваться за судьбу Эймонда и уповать на удачу. Государство нуждалось в короле, и какая-то маленькая часть ее — тоже, пусть она и прятала ее в глубине своей души и рационального разума. Поэтому когда отец зашел к ней в комнату, она заставила себя держать лицо и не дрогнуть от его неожиданного приветствия: — Когда я вернусь, он уже будет совсем большим, — произнёс он с кривой полуулыбкой, затворяя за собой дверь. Это было ласковое, приятное приветствие и меж тем грустное прощание; не высказанная тоска от их отдаления друг от друга. Она обернулась к нему в пол оборота, сохраняя холодную статность и отстраненность. Его теплая надежда нисколько ее не тронула; к его мечтаниям о внуке она оставалась далекой и неприступной, словно хотела, чтобы еще нерожденный малыш был для него чужим. — Если вернешься, — в ответ проговорила она, отворачиваясь к окну, вид которого выходил на Логово. — Вернусь. Я подчинил себе Дорн в первый раз, получится и во второй. Уверенность, с которой он говорил, была для Дейнис привычной, но в нее она не верила. — На этот раз все по-другому. Тебе придется столкнуться со своей собственной дочерью и армией ее нового муженька, — фыркнула она, сохраняя иронию ситуации, словно назревавшая война была лишь шуткой для нее после всех горестей пережитого. — Они знают драконов и сделают все, чтобы их убить, а ты летишь один, будто тогдашний двадцатилетний юнец или завоеватель. — Ты видела что-то во сне? — вместо оправданий спросил он, и Дейнис в который раз стиснула зубы, заскрежетала, скрывая раздражение. — Нет. Ты же знаешь, я ничего не вижу. — Значит, нечего бояться. Он ослеп на один глаз, но казалось, что на все оба. Что ж, если ему впору отмахиваться от их главной проблемы — так тому и быть. Она услышала его шаги, приближающиеся к ней, и отступила от окна, чтобы не дать отцу до себя дотронуться. Она боялась, что если он коснется ее, то все пропадет. Спадет ее отчужденная пелена ненависти и злости, вернется прежняя Дейнис, любившая его безотказно, преданно и глубоко. Но к ее удивлению этого не случилось. Эймонд коснулся ее плеч, а все то, что творилось у нее внутри, осталось тяжелым камнем в желудке и горле. — Ты уже должна была понять за все эти месяцы, что я делал все это ради того, чтобы мы ни в чем не нуждались, — сказал он, обводя глазом роскошь комнаты, словно богатствами он пытался оправдать свои действия. — Чтобы твой сын сидел на троне и повелевал миром. Чтобы больше никто не усомнился в нашей законности, как было двадцать лет назад и сейчас. Все эти люди — наши пешки, их можно кидать куда вздумается, мы же — другой сорт. — В том и проблема, Эймонд, — она высвободилась из его хватки и поставила перед собой преграду в виде имени, произнесенного с холодом, а не пониманием. — Ты пользуешься людским ресурсом, а потом удивляешься, почему он бросает тебе вызов. Ты нанес Беатрис глубокую рану, и она отправила тебе ответ в виде восставшего Дорна. — Но ты?.. — он, казалось, вообще не слышал ее и даже не хотел прислушиваться. Искреннее недоумение отразилось на его сморщившемся лице, и он смотрел на дочь умоляюще, поразительно жалостливо, чего она, кажется, никогда в нем не видела. — Что сделал тебе я? Действительно, что сделал он сам, из-за чего Дейнис начала его ненавидеть? Была ли проблема в убийстве Эйгона, или что-то крылось намного глубже? — Ты решил надеть корону и сделать нашу семью королями, чтобы защитить, — прошипела она, чувствуя в животе шевеления ребенка, словно он слышал и внимал каждому ее слову. — И сам того не ведая положил наши головы на плаху. Висенья не остановится ни перед чем, чтобы попытаться посадить на трон либо своего брата, либо дочь, а последняя, находясь в близи к нам, будет лакомым куском для новых козней. Если у меня будет сын, над его головой уже заведомо будет нанесен меч, и мне придется всю оставшуюся жизнь жить в страхе за него, как твоя мать, когда родила тебя и братьев. В его единственном глазу блеснула слеза, но он незаметно смахнул ее той же самой рукой, на которой багровой ниточкой тянулась царапина, оставленная троном. Дейнис многозначительно перевела взгляд с его лица на его порез: — Даже трон тебя не принимает. — А если королем был бы Эйгон, что тогда? — не услышав ее последних брошенных слов, спросил он. — Во главе снова бы сидел ребенок, за него правил бы совет, который подотрет ему задницу после каждой ошибки. Он настолько к этому привыкнет, что перестанет принимать решения самостоятельно. Мы снова вернемся назад во времена юности Джейхейриса. Тебе бы этого хотелось — наблюдать, как наша страна катится в упадок, а враг набирает силу? Дейнис не смогла ответить, потому что он был прав. Во всем. На чаше весов с одной стороны была поставлена судьба Вестероса, а с другой — судьба ее нерожденных детей. И кого было жаль больше? Чьи жизни оцениваются дороже? — Королевская династия всегда была расходным материалом, — безжалостно подытожил Эймонд. — Мы живем, чтобы служить людям, а они живут, чтобы служить нам. Когда они забывают это, мы должны им напомнить. — И что ты сделаешь с Беатрис, когда встретишь ее? — Поступлю так же, как с ее матерью. Сорняк в виде Мартеллов нужно срубить до последнего. Дейнис иного ответа и не ждала. Покачав головой, она прошлась до диванчика и с тяжестью села, предоставив отцу выбор — либо уйти, либо остаться. Он и сам не знал, что делать, и на прощание проговорил, как-то потупившись: — Назови его… — Не Мейгор, — отрезала она. — Пусть у него будет судьба счастливей, чем у всех тех, кто носил это имя. Эймонд поджал губы, но ничего не бросил в ответ. Он и забыл, что Дейнис была его копией, его вторым «я» и знала его как облупленного. И почему-то улыбнулся этой мысли, как никогда до этого, когда покидал ее покои. В последний раз.***
После вылета Эймонда столица, да и все королевства, погрузились в сон в ожидании его возвращения и новой победы, которые разбудят их, чтобы все вернулось на круги своя. Дейнис этого чувства не разделяла, она наоборот вдохнула в себя новый глоток жизни. Будто своим присутствием в замке отец сковывал ее, а сейчас она расправила крылья и пользовалась всеми благами своего положения. Сначала она вернулась к чтению, денно и нощно роясь в библиотеке в поисках интересных фолиантов, а после иногда сопровождала Ширу до Логова, чтобы приглядеть за ее полетами, с каждой тренировкой становившихся лучше и искуснее. В один из таких дней к ней подошел блюститель и напомнил про кладку Сиракс, которую та отложила незадолго до своего вылета. Дейнис вздумалось выбрать яйцо для сына и остальных детишек и попросила привести их в замок. Визерра и Лейна давно хотели погостить, вот и будет новый повод вытащить их из дома. Через пару дней они прибыли на корабле в сопровождении Деймона на Лунной Плясунье. Дейнис встретила их в замке и радостно организовала уютные посиделки у себя в покоях. Рэйтан и Аргентис, братья-близнецы Визерры, росли как на дрожжах. Светленькие и крепенькие, они разговаривали на своем детском языке с Дейроном вдвое младше их. Лейна опекала сына, словно он был хрупкой игрушкой, и не зря — мальчик действительно был меньше всех остальных детей и выглядел несколько болезненно. Благодаря изоляции Сумеречного Дола, зимняя горячка не достала его. Лейна говаривала, что Семеро смилостивились над ее потерями и решили не отбирать последнего ценного ей существа. После того, как принесли Сирейлу и Мейгору, покои принцессы по-настоящему превратились в самую что ни на есть детскую спальню. Полы, застеленные мягкими коврами, были сплошь забиты игрушками, и только тяжелая чугунная переноска стояла неподвижно подле ног Дейнис, храня в себе жаркое тепло драконьего чрева для новых яиц — будущего их дома. — Кладка получилась обширной и довольно крупной, — говорила она, пока блюститель откидывал тяжелую крышку. — Я еще никогда не видела таких больших яиц. — Они размером с осиное гнездо, и тяжелые, наверное, — ужаснулась Лейна. — А что, если и драконы будут такими? Как дети смогут ими управлять? — Главное, чтобы их связь была крепка, а на остальное плевать, — Визерра с восторгом осмотрела яйца и коснулась одного. — Очень горячие… Дейнис внимательно осмотрела скорлупу каждого на наличие неосторожной царапины или скола, но, на удивление, все из них были настолько каменными, что и в руке не подержишь — тяжелые, словно металл, да еще и раскаленные от огня жаровни. Казалось, что они пульсировали и вздувались изнутри. В каждом яичке стучало маленькое сердце зародышей, которые ждали часа, чтобы появиться на свет для своих маленьких всадников. — Я возьму вот эти, — Визерра показала блюстителю на бирюзовое и черно-серое яйцо. — Переложите их в отдельную переноску. Старик кивнул и дал двум юношам взять тяжелую ношу. — Они напоминают мне о море, — с тоской проговорила подруга, когда яйца унесли к ней в покои. — Я надеюсь, хоть у моих малышей и будут драконы, но о мореплавании они не забудут. Тоска, слышимая в каждом ее слове, была проникнута глубокой любовью к ее убитому мужу. Хоть она пробыла с ним недолго, но чувства искрящейся вспышкой не давали забыть о Рэйтане. Дейнис хоть и пыталась помочь ей отвлечься, но подруга никогда не заменит человека, что подарил ей самое сокровенное и хрупкое — детей. Когда Дрифтмарк достроят, Визерра с радостью туда вернется, и тогда Дейнис навсегда забудет про беззаботные встречи в столице. За островом нужно пристально приглядывать, и кто, если не Визерра, сможет это сделать? Другая проблема — позволит ли Эймонд взять племяннице верховенство над островом как регент, пока наследники не подрастут? Об этом задумываться нужно было уже сейчас, иначе после Визерра потеряет не только независимость, но и дом. Лейна же выбрала яйцо цвета слоновой кости, под стать расцветке Жемчужины. Оно было поменьше, чем все остальные, но такое же тяжелое. Пришла очередь Дейнис. — Темно-синий для тебя, сынок, — проворковала она, поглаживая одной рукой живот, а другой скорлупу. — Зеленый с желтыми крапинками будет принадлежать Сирейле, а последний… — она запнулась, глядя на темно-багровое, словно кровь, яйцо и перевела взгляд на Мейгору, единственную оставшуюся без зверя. — …пусть останется. Визерра и Лейна поняли ее заминку и ничего не сказали. Дарить девочке-бастарду дракона — означало признать ее Таргариеном, равную законным детям их династии. Эймонд не сделал этого на законодательном уровне сейчас, — не сделает и потом. Но перед Дейнис вставало другое препятствие — ее настоящее происхождение. Она каждый раз забывала, что никто, кроме нее, не знал об этой страшной тайне. Было тяжело одной хранить столь ценный, сколь и тяжелый секрет, но открыть его она не могла. Возможно, она совершает ошибку, не даря Мейгоре дракона, потому что она всего лишь ребенок, девочка, оставшаяся без родителей, которая не понимала, что ставит под угрозу нерожденного сына Дейнис. Но инстинкт матери кричал ей об обратном. Вот, что чувствовала ее бабушка, когда родились ее сыновья — угрозу от наследницы. Только Рейниру объявили будущей королевой во всеуслышание, а Мейгору — тайно, перед двумя живыми лицами, которые стояли на доске войны друг против друга. — «С возрастом она превратится в последнее связующее нас с «черными» звено…» — напомнила себе Дейнис. — «И если она узнает о себе правду, то захочет попытаться вернуть себе отнятое. Этого нельзя допустить. Нельзя, чтобы девочка докопалась до истины». Последнее яйцо оставили в переноске — за ним скоро должен был прийти блюститель. Подруги же вскоре оставили Дейнис, забрав детей. Она отпустила кормилиц и сама уложила девочек в колыбели. Новое яйцо Сирейлы осталось с ней, а вот с Мейгорой… она долго стояла подле жаровни, поставленную рядом с кроваткой, вглядываясь и в детское лицо, и багровую скорлупу. Красный — цвет ее предков, но не ее семьи, а семьи Висеньи. В этом был какой-то тайный знак, посланный кем-то свыше. — Я постараюсь, чтобы ты росла в любви и заботе и никогда не знала желания познать свою мать, — прошептала она, глядя в настоящие глаза брата на милом лице Мейгоры. — Твой отец хотел бы этого. Ради него я постараюсь, чтобы ты стала ближе к трону, но не путем войны. Я помолвлю тебя с моим сыном. Ты не будешь полноценной королевой, но будешь управлять государством вместе с ним, — она говорила будто не с ребенком, а с осознанным человеком, словно оправдывалась перед братом в ее лице. — Не будет никаких восстаний и войн за престол, две линии одной династии объединятся в одну и навсегда исчерпают долголетний конфликт благодаря тебе, моя девочка. Внезапно раздался треск скорлупы. Дейнис мгновенно обернулась к переноске, увидев, что по яйцу пошли глубокие трещины. Она затаила дыхание, наблюдая за тем, как головка дракона начала вылезать из разбитой каменной оболочки. Ящер и правда был больше, чем остальные драконы, рожденные до этого. Больше и мощнее. Словно кровавый змей, он расправил перепончатые крылья, вытянул длинную шею с маленькими изогнутыми рожками и вцепился коготками в деревянные ножки кровати. Ящер взобрался в колыбель быстро и юрко и обвился вокруг Мейгоры, которая радостно сжала его в своих детских тисках. Тот начал испускать из крохотной пасти легкий дымок, от которого его новая всадница зачихала, и вскоре оба в унисон заснули. Дейнис сморщилась, но не противилась судьбе. Значит, Мейгоре было суждено стать всадницей. — Такой же, как Караксес когда-то, — сказал блюститель, вернувшийся за переноской и увидевший вылупившегося дракона. — Второй кровавый змей. А все знают, за кого сражался и как умер Караксес. Дейнис не хотела бы повторения этого.***
Дорн не хотел покоряться Эймонду. Вид его дракона больше не внушал того страха, как когда-то, а дорнийцы, понявшие свою силу и непобедимость перед драконом, начали бунтовать и в открытую бросать вызов. Больше не было той мощи Таргариенов, все знали, как тяжело проходила зима в Королевской Гавани и послевоенное зализывание ран. Некогда грозность и мощность одноглазого короля теперь стала лишь очередной преградой на пути дорнийцев, которые боролись за свою независимость. Верных домов Айронвудам оставалось мало — буквально единицы, которые бежали в Простор просить помощи, и все равно Кайл успел перебить почти каждого, а их замки присвоить себе или отдать преданным крысам у себя под боком. Все оказалось сложнее, чем Эймонд себе представлял. Куда сложнее. И даже мощь Сиракс, его главного преимущества, не уменьшала проблем. Небольшой отряд, состоящий из бежавших сторонников Дженнелин, преклонил колено перед Оберином и поклялся служить до конца своих дней. Верные люди никогда не помешают в военном походе, но даже при таком раскладе у них нет шансов против всей армии в Солнечном Копье. Эймонд не хотел сдаваться так просто. Сиракс сжигала замки, их войска осаждали города и деревни, набирая в свои ряды святое воинство, которое когда-то набирала сама Дженнелин. С каждой павшей крепостью Эймонд оставлял Кайлу послание — обнаженных людей, висящих на стенах для клювов стервятников, и сотни сожженных трупов, которые потом утонут в песках. Не повиновавшихся ждала смерть. Склонивших колено — жизнь. А преданных с начала и до конца — почести и хвала. Эймонд пристально набирал в себе сообщники самых лучших лордов, какие решили оказать содействие против политики неумехи Кайла и его новой жены-шлюхи. Шпионы Стронга тоже давали свои плоды, пусть и в меньших количествах, чем в столице. Именно они донесли до него, что в Копье строят десятки скорпионов. Лететь в город и подставлять собственную шею Эймонд, конечно же, не хотел, а посему решил — сначала уничтожить орудия, а потом влетать — трюк, который он проделал когда-то давно и намеревался его повторить. Мартеллы знали, что он идет. Его атака с неба не будет неожиданной, но нападение с земли, осада города и укоренившийся в народе хаос — более чем сослужит ему преимуществом. Месяцы текли слишком быстро, но и они были богаты на результат. Когда их ряды пополнились еще на пару тысяч, а в пустыне стало на несколько разрушенных замков больше, король решил действовать. Трусость Кайла была ему на руку — он не выпускал из Копья ни одного солдата, чтобы помочь народу перед ликом дракона, и теперь его же люди обозлились на своего правителя за бездействие. Объединив силы и вояк, и деревенских добровольцев, Эймонд шел в самое сердце Дорна, где намеревался покончить с предателями раз и навсегда. В тот день его армия напала на Солнечное Копье глубоко ночью, когда узкая полоса месяца была тусклее чем обычно. Оберин знал свой родной дом как свои пять пальцев и хотел было повести людей сам, но Эймонд отказал ему и оставил наблюдать. Единственный наследник Айронвудов должен жить, ему не место на поле боя. Дорнийцы, однако, знали сами, что делать, и уже к рассвету Солнечное Копье пылало на горизонте под первыми лучами солнца огнём и кровью. Удостоверившись издалека, что скорпионы на крышах зданий и на стенах были уничтожены, Эймонд взлетел в небо и под ласковыми лучами утра позволил Сиракс пролететь над золотыми куполами крепости и уничтожить последние видимые для них орудия. На нем были доспехи из валирийской стали и корона Завоевателя, чтобы все знали, кто возьмет сегодня Солнечное Копье. Грязно-желтая чешуя дракона блеснула на солнце темным золотом, но огонь его был куда краше и ярче. Сиракс беспрепятственно села во дворе, растоптав некогда восстановленные после приземления Вхагар фонтаны и сады, и протяжно зарычала, приветствуя завоевателя, возвратившегося с новой победой. Эймонд прищурился, прикрывая лицо от яркого света тыльной стороной ладони, и спустился с седла вниз. Замок был опустошенным. Ни единой души. Будто стены окаменели, а люди превратились в мраморные статуи, которые огибали роскошный двор с другой стороны. Это его насторожило, но он решил, что его солдаты сейчас зачищают коридоры и ищут Кайла. Гвейн должен быть где-то среди них, и скоро он сюда ворвется. Однако от него не ускользало ощущение, будто здесь он явно не один. Вытащив Черное Пламя, он зашагал к распахнутым внутрь дверям, а позже услышал доносившиеся изнутри крики и визги. Он хотел было рвануть навстречу опасности, но его остановила внезапная стрела, впившаяся ему в голень. Он вскрикнул и упал на колено; корона свалилась с его величественного чела на землю и покатилась к вратам. Пронзившая его боль была невыносимой, он чувствовал, как стальной наконечник впивается ему прямо в кость. Сиракс взревела вместе с ним и собралась накрыть его крыльями, но откуда ни возьмись выкатили скорпионы и начали ее обстреливать. Безжалостно. Жестоко. Одна стрела впилась ей в лапу, другая — в плечо. Сиракс дыхнула огнем и уничтожила находящиеся скорпионы поблизости, а потом попыталась оттолкнуться от земли, чтобы взлететь, но последняя стрела прилетела ей прямо в шею, под рогами. — Нет! — вскрикнул Эймонд, в панике и отчаянии пытаясь вытащить из себя стрелу и помочь ей, но было уже поздно. Он почувствовал головокружение и слабость в мышцах. Кровь вытекала из него обильным фонтаном, но не так, как у Сиракс. Она обессилела и упала прямо на землю; поток бурой крови убавлялся из ее тела с каждой секундой. Крылья расправились и застыли в тупом, сонном положении. Голова накренилась и рухнула — уже навсегда. Без шанса на выживание. Сиракс была убита. Делая натужные усилия, Эймонд боролся сам с собой. Схватив клинок стальной хваткой, он попытался доползти до дверей, позвать на помощь, но с каждым разом перед глазом появлялась пелена — то ли это была смерть, то ли сон, но ему стало необыкновенно спокойно, биение сердца стало реже, и он остался лежать на земле без сознания. Очнулся он от потока ледяной воды, брызнувшей в лицо. Перед глазом все помутнело, а силуэты людей казались размытыми, будто призраки. К горлу подступила тошнота, но он подавил ее, начав глубоко дышать. Чтобы понять, где он находился, Эймонд покрутил головой и обвел глазом все пространство, пока не заметил впереди Кайла, стоящего возле позолоченного трона, где возвышалась Беатрис. Там, где некогда сидел он перед убийством Алиандры Мартелл. Он не ошибся: его привязали к стулу прямо по среди тронного зала. Под ногами блестела выложенная мозаика, запачкавшаяся его кровью вперемешку с водой. Рану на ноге небрежно перевязали только ради того, чтобы он не умер так быстро. Видимо, в стреле был несильно действующий яд с сонным эффектом, иначе он бы сейчас уже корчился от боли изнутри. — Очнулся, наконец, — насмешливо проговорила Беатрис, взирая на него с высоты кресла, обитого бархатом и инкрустированного драгоценными камнями по спинке, ножкам и подлокотникам. В ее руках была корона, рубины которой она ласково потирала кончиками пальцев. Сосредоточив на дочери все свое внимание, он позабыл и о Кайле, Сиракс, и о его войске, которое должно было взять штурмом Солнечное Копье. В его сознании была только Беатрис — эта юркая, вредная девочка, во всем копирующая свою мать и презиравшая его, своего создателя. Ребенок греха и ненависти. Только теперь это была не та девушка, которую он встречал в столице на похоронах Мейлора. То была принцесса Дорна, настоящая Мартелл, истинная леди Солнечного Копья. Шелковое красное платье обволакивало ее миниатюрный силуэт и округлившийся живот. Правду говорил Оберин — она в положении и скоро должна была родить. — Я знала, что ты заглотишь такую простую наживку и решишь возомнить себя былым завоевателем, — продолжила она, тяжело поднимаясь с места — с этим ей помог Кайл, которого она тут же оттолкнула властным движением руки, и он покорно повиновался, жадно следя за каждым движением ее ловкого бедра. — Только хватку растерял. В твои годы надо на мягком кресле сидеть, а не натирать костями холодный трон. А еще лучше — гнить под землей. Она упивалась властью, ей нравилось держать чужие жизни у себя в руках. Вот кто был его настоящей копией — она. Дочь, которая была для него никем, которую он отослал из своего дома, слилась с ним одним целым. У нее была красота матери, но ум отца, а это была горючая, смертоносная смесь. — Что с моими людьми? — прохрипел он, поняв, что ничего, кроме этого, сказать не сможет. — Мертвы, — улыбнулась она. С каждым шагом браслеты на ее тонких ручках бряцали и цокали. — Все до одного. Ты заведомо проиграл, решив использовать ту же тактику, что в прошлый раз. Наивный, тупой, жалкий Эймонд Таргариен. На ее смуглых ножках, на светлых пяточках по-королевски сидели позолоченные босоножки, которые отдавались легким эхом по тронному залу после каждого шага. Она подходила к нему, как кошка к добыче, даже несмотря на некоторую нерасторопность в движениях из-за крупного живота. Дразнила его короной, крутя в руках как дешевую безделушку — впрочем, для нее она такой и была. — И ты еще называешь себя королем, — неприязненно фыркнула она, обводя его кругом. — Король без короны, король на троне из лжи. Я слышала про Великий совет — настоящий блеф. Твои королевства настолько отчаялись, что решили сделать своим правителем слепого старца без наследников. Если бы Мейгор был жив… — тут ее голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки и ожесточила свой взгляд черных глаз. — Неважно. Пусто об этом говорить. Ты повинен в его смерти, ровно как и в моей судьбе. Как в судьбе моей бедной матери, оторванной от чрева родины. Но ты за все заплатишь. За всю мою боль и унижение, за брак с просторским идиотом, который перед своей смертью визжал как свинья — за все заплатишь. Смерти твоей мне будет мало, но, пожалуй, это единственная цена, которую ты можешь мне заплатить. Каждое ее слово отдавалось болью в его простреленной ноге — та боль была схожа с мигренью, которую он испытывал не так давно, когда еще жил на Драконьем Камне. Увидев, что он сморщился, Беатрис довольно улыбнулась: — Стрела была обмазана ядом. Тем самым, который вливала тебе в напитки Корианна, когда еще была жива. Те боли должны были тебя сразить, но она не учла того, что скоро станет трупом. Теперь Эймонд понял все. Вот почему он все эти годы испытывал боль, вот почему после его отъезда из замка в столицу она прекратилась. Корианна убивала его медленно, но только ее дочь закончит начатое. Беатрис, довольная собой, отвернулась и направилась к трону, надев на свою маленькую голову с виду тяжелую ношу из рубинов. То была не слабая девочка, подчиняющаяся воле отца, — то была женщина в полной своей власти, умная, хитрая и коварная. Такой, какой не была ее мать, но сестра. Алиандра умерла в этом зале от руки Эймонда. Что ж, теперь пришла его очередь. — Яд добавлен в том количестве, которым можно убить десятерых. Он действует долго… долго, но мучительно, — протянула Беатрис, садясь на мягкие подушки, подложенные Кайлом. — Но мне хватит терпения выждать и увидеть, как ты умираешь. — Дорогая, может лучше проводить тебя в покои, чтобы ты отдохнула? — заботливо проворковал Кайл, обеспокоенный бессонной ночью, от которой у Беатрис могло быть плохое самочувствие. Было видно, что он души не чаял в своей племяннице: смотрел на нее так, как преданная собака; махни ей рукой, и она бросится даже под огонь дракона. Таким не то, что управлять легко, — а приказывать жить и дышать. — Нет, — отрезала та, не обратив на него никакого внимания. — Я предпочитаю вдоволь насладиться мучениями своего отца. Папочка, может хоть на убийственном поприще будешь мной доволен? Она засмеялась, но этот смех был пронизан глубокой обидой и кровавой местью. Не было в нем тех же скромных ноток Дейнис или игривых Ширы. Он заставлял его дрожать, и дрожать от страха. Впервые Эймонд испытал панику. Отчаяние от того, что он не вернется домой, не увидит дочерей и Марис, трона, к которому долго шел. Вся власть его оборвется здесь, в далекой пустыне, рядом с телом Сиракс. Но внезапно его голову пронзил другой вопрос, схожий со сталью кинжала. Какой же он отец, раз думает о власти даже здесь, на краю жизни? Права была Дейнис насчет него. Все он делал ради себя одного. И за это поплатился. Из голени боль переместилась в коленный сустав и начала давить со всех сторон, сверлить во все кости, заставляла кровь кипеть. Зуд просочился из ноги в мышцы, оттуда — по рукам и груди, заставляя легкие задыхаться от нехватки воздуха. А затем она добралась и до его головы, попеременно стреляя в позвоночник. Он скорчился от невыносимой ломоты, не смирился со смертью и начал орать во все горло, рыпаясь на стуле, пытаясь освободиться, убить всех вокруг, сбежать отсюда: — Что ты хочешь?! Чего тебе надо?! Я все сделаю! Дорн твой! Беатрис улыбалась, но его щедрость ее нисколько не затронула. Она даже не моргнула, когда он повалился на пол, в лужу собственной крови. Жжение добралось до его головы быстрее, чем он ожидал — сначала в мозг, смешивая его извилины в фарш, потом в пустой глаз. Пустая глазница начала отталкивать сапфир, некогда покоящийся на месте глазного яблока. Отточенные грани драгоценного камня в миг превратились в острые сколы, которые давили внутри. Эймонд заморгал, все перед ним помутилось, начало обволакиваться черной пеленой. А потом переместилась в суставы челюсти и свела с ума все его нутро. Если бы все происходило снаружи, он бы это пережил, но изнутри… процесс был необратим и смертелен. В конце концов его сердце не выдержало. Он долго корчился на полу, захлебываясь в собственной слюне и внутривенных спазмах, но и это было не вечным. Беатрис поднялась с трона, медленно подойдя к застывшему, скрюченному в судорогах телу, и толкнула безупречной ножкой отца. Тот не ответил. На ее лице не отразилось ничего, кроме свершившийся казни, возмездия, справедливости. Наслаждение и удовольствие от того, что она стала палачом своего создателя грели ее сердце. — Достаньте мне его сапфир, — приказала она, уходя из зала. — А тело бросьте в море. Дейнис проснулась в поту. Сердце колотилось бешено, мучительно и болезненно. В горле пересохло так, что она перестала чувствовать свой язык. На дворе была глубокая ночь. Рядом спал Мейкар, его рука бережно обнимала ее сзади. На миг ей захотелось разбудить его и рассказать про сон, найти в его нежных словах утешение и покой, но тревога заставила ее осторожно убрать его руку и встать с постели. Удалось ей это тяжело: живот уже был большим, скоро придет срок рожать. Вразвалку, укутавшись в меховую накидку, она дошла до столика и налила себе выпить, а позже зажгла маленькую свечу, чтобы не оставаться в страшной мгле одной, и перевела дыхание. Сон был слишком реалистичным, слишком правдивым. Вещим. К ней вернулся ее дар, оставивший ее на долгие месяцы. Отцу грозила опасность, а она ничем не сможет ему помочь! Не сможет оседлать дракона и полететь за ним! Вмиг от ее стальной стены, возведенной между ними, ничего не осталось. Она почувствовала стыд, горечь, страх. Любовь. Каким бы он ни был, он оставался ее отцом. Неужели она может его ненавидеть? Слезы начали застилать ей глаза, и судорожный всхлип вырвался из приоткрытого рта. Ей хотелось остаться в своем горе, будто Эймонд уже умер, одной — в этом она чувствовала покой, но ее малыш, драгоценный малыш вторил ее рыданиям тихим толчком под сердцем. Она нежно погладила свой живот, убеждая его, что все хорошо. Но ничего уже не будет хорошо. Или будет? Сны, обычно, предвещают будущее, у нее оставалось немного времени, чтобы его спасти. Нужно лишь поднять мейстера, весь совет, весь замок и начать действовать: отправить воронов, гонцов, драконов, но спасти его, отговорить от нападения. Нужно лишь… Внезапный сквозняк задул зажженную свечу, и Дейнис вздрогнула. Все двери и окна были закрыты, кто бы мог сюда войти на ночь глядя? Всех слуг она отпустила и никого не звала. Страх сковал ее легкие, и на какой-то момент она забыла, как дышать, следя за комнатой затуманенным, беспомощным взором. Кто бы это ни был — предупреждать о своем приходе он не намеревался. — Мейкар! — зашипела она, подходя к постели. — Вставай! У нас в комнате кто-то есть! Тот сонно застонал, открывая глаза. Ее слова он воспринял, скорее, как остатки от страшного сна. — Тебе кошмар приснился? Все хорошо, ложись, я с тобой… И потянул ее в постель, но она отказалась, тогда он заснул. Но ложиться она не хотела. Неужели он не замечает присутствие другого человека? Внезапно чья-то рука в кожаных перчатках схватила ее за лицо и заткнуло рот. Она забрыкалась и замычала. Мейкар насторожился и приоткрыл глаза. Сон как рукой сняло. — Оставайся в постели, иначе я ее прирежу, — проговорил противный скрежещущий голос и подставил клинок к ее горлу. Спасения не было. Дейнис вновь прочувствовала последние минутки жизни отца, и ей стало не по себе. Если там он был один, то здесь она носила в себе дитя. Две жизни за одну — высокая цена. — Отпусти ее, — медленно попросил Мейкар, оставаясь в постели по велению убийцы, но готовясь в случае чего сражаться голыми руками. — Проси что хочешь, только не причини ей вреда. — Как раз за этим меня и наняли, — усмехнулся тот, но не успел он занести над головой Дейнис клинок, как его огребли по голове чем-то тяжелым. Хватка его расслабилась, он выпустил девушку, а сам повалился без сознания на пол. Мейкар бросился к Дейнис, но та ничего не поняла из его слов, криков страже и мейстеру. Ее охватило облегчение и меж тем слезы радости. Перед ней стояла Амадея с кочергой в руках. Наемница Стронга сделала ловкий, насмешливый реверанс и сняла с лица темный платок. Красные глаза блеснули при лунном свете серебром. — Вот как меня встречает Вестерос, — усмехнулась она. — А я думала, здесь все поменялось.
