A (high pitch) cry for help.

Для безопасного и веселого путешествия нужно быть готовым. Но это была вовсе не поездка, в конце концов, когда вы отправляетесь в поездку, у вас есть конечный пункт назначения. Изуку не знал, куда идти. Он всегда слышал - без дома тяжело. Но попасть в тюрьму было бы еще хуже, верно? Поэтому Изуку сделал единственное, что пришло ему в голову — начал собираться. Он действительно хотел провести один чертов день, прежде чем покинуть дом навсегда. Он наполнил единственный имевшийся у него мешок, ярко-желтый, который ему подарила мать, когда еще любила его, он был весь грязный, и он изо всех сил старался залепить его клеем, но одна сторона всё-равно была порвана. Он взял семейную фотографию, блокноты с рисунками героев, цветные карандаши и все героические атрибуты, которые только мог туда поместить, большую часть из них в любом случае составляла одежда, так что она пригодится. Не то чтобы он действительно думал о практичности, потому что ему всего шесть лет. Оставив сумку у входа, он, как мог, вытер лицо старой тряпкой и пошел своей дорогой. Сначала он хотел навестить Ниму, надеясь съесть что-нибудь и помочь ей, чем мог. И он сделал. Глаза пожилой женщины чуть не пролили слезу или две, когда она снова увидела его. Она всегда была такой доброй и заботливой, не задавала никаких вопросов и позволяла ему записывать все, что он хотел сказать, даже учила его новым словам и показывала некоторые из своих любимых карточных игр. Он очень надеялся, что всегда сможет навещать ее. Изуку был слишком молод, чтобы понять, но она попыталась присмотреть за ним, случайно пролив сладкий чай на его рубашку и предложив постирать ее для него, попросила его помыть руки, когда они стали липкими от печенья, тайком положив пластыри в его карманы, попросила его позволить ей расчесать ему волосы, но на этом он поставил линию. Только его мама расчесывала ему волосы, даже если она больше этого не делала, он просто не был готов позволить кому-то еще прикасаться к ним. Нима так сильно хотела, чтобы Изуку остался еще, но была достаточно счастлива, зная, что он пообещал вернуться за закусками. Следующее о чем он позаботится – еда, но он решил сначала положить в сумку фруктовые и зерновые батончики, которые Нима дала ему. Они выглядели так хорошо! Но он уже поел и все равно не мог переварить столько. Как только зашел в свой жилой комплекс, он почувствовал всем своим существом, что что-то происходит, это должно было быть его подсказкой, чтобы уйти, но он все равно поднялся по лестнице в свою квартиру. Широко открытая дверь заставила его сглотнуть, звук толкаемых вещей доносился из дома. Воры? Нет, они не будут такими очевидными. Он вспомнил, что произошло в последний раз, когда он обнаружил, что дверь открыта. Он хотел, чтобы он ошибался. Он не ошибся. Шум исходил из комнаты его родителей, так что, не задумываясь, он попытался схватить свою сумку, но звук движущихся вещей прекратился, как только он это сделал. Здесь был Хисаши, он выглядел совсем по-другому, чем Изуку помнил, из-за небритого лица и спутанных волос он выглядел на десять лет старше. Они смотрят друг на друга, оба ошеломлены, один зол, а другой напуган. — Не говори ни слова!.. — он не смог закончить свои слова, вместо этого наблюдая, как его сын дрожит в ногах. Мужчина развернулся и быстро пошел в ванную. Больше шума. Он сразу понял, что у него в руках, и очень сожалел, что не ушел, когда у него была такая возможность. Чувство потери было чувством, которое он помнил. Хисаши схватил его за руку и сильно потянул. Почти подняв его в воздух, он почувствовал, что тоже вырос на тонну, не было никакой возможности оставаться спокойным. Это было намного сильнее, чем в его снах, и намного злее. — Я больше не буду рисковать. Это был первый раз, когда он действительно пытался отбиться от него, он тряс руками перед лицом, низко опустив голову, чтобы не показывать лицо и рот, но вскоре рука оторвалась от его руки и набрала горсть его воздуха, заставляя его поднять глаза на его уровень. — Грязная маленькая крыса. — это был едва различимый шепот, но он его услышал. Характерный лязг металла был всем, что он мог услышать, прежде чем ему заткнули намордник. Он знал, что устройство все еще в доме, поэтому никогда не пользовался главной ванной, слишком боялся делить с ней одно пространство. Изуку начал тихо плакать, побежденный, пока Хисаши устанавливал намордник, он натягивал кожаные ремни, металлический привкус наполнял его рот, а щеки горели, чем сильнее он тянул. Он не мог этого избежать, он был в отчаянии, злился на себя. Он хотел, чтобы его отец вернул все слезы, которые он выплакал, он хотел, чтобы он сам надел орудие пытки и посмотрел, на что это похоже. Чистое унижение преследовало его, пока его волокли к входной двери. Его дыхание стало тяжелее, а рыдания были очень болезненными. Он так усердно тренировался, чтобы больше не использовать его. Он приложил усилия, чтобы быть хорошим. Он ненавидел его. В тот момент он понял, что ненавидит своего отца. Он позволил себе это. Его отец был злодеем. Герой признает его усилия, они признают. Сотриголова наклеивал наклейки, когда его рисунки были более подробными. Он понимал его. —Уходи! — его вытолкнули за дверь, он приземлился задницей вперед. — Ты здесь не живешь! Уходи! Блять! Прочь! Быстрее! — его сумка была брошена в него, вещи разбросаны на лестнице. Рыдая и трясясь, как осиновый лист, он встал, но его пинком спустили с лестницы. Высокий мужчина возвышался над ним, пыхтя пластиковыми пакетами, полными вещей. —Как ты можешь еще приходить сюда! После всего, что ты сделал! — к этому времени он уже кричал, спускаясь по лестнице и даже не взглянув на него второй раз. — Черт возьми! Неудивительно, что никто не хочет арендовать эту крысиную нору! Мужчина продолжал говорить сам с собой, выкрикивая оскорбления направо и налево, он ушел, сел в когда-то семейную машину и уехал. Он остался там, сначала потому, что у него так сильно болел живот, а потом потому, что из-за плача он не мог нормально видеть. Потребовалось несколько минут, но в конце концов его разум переключился на автопилот. Его тело стерло боль, и он почувствовал, что онемел. Это случалось нечасто, но когда это случалось, он никогда не мог четко вспомнить время между «сном». Это случалось один или два раза в школе, но учителя не обращали на это внимания, и он не стал спорить. Вероятно, это симптом его проклятия, верно? Вещь за вещью, все было снова помещено в рюкзак, шаг за шагом, это было похоже на сон или на жизнь в чужом теле. Он не мог сказать, но пошел прямо к мусорному контейнеру, вероятно, потому что не смог пройти дальше, и сел там, даже не осознавая, что все еще плачет. Как долго он был там? ----------------------------------------------------------------------------- Айзава даже не должен был быть на дежурстве той ночью. Его вызвали на смену в более спокойной части города, и, ну, они призвали, потому что он, как известно, всегда брал на себя больше, чем следовало бы. По пути домой он получил сообщение от Наомасы. Оно короткое, но настолько желанное, что вызывает на его лице кислую полуулыбку. ¨У нас достаточно, чтобы начать вытаскивать его.¨ С одной стороны, сама мысль о том, что ему потребовалось всего несколько дней, чтобы найти доказательства пренебрежения, разозлила его, с другой стороны, он был просто счастлив, что наконец-то смог забрать ребенка из этого места. Это был один из тех случаев, которые он хотел увидеть от начала до конца, по возможности постараться поговорить с тем, кто его примет, будь то другой родственник или приемная семья. Однако было что-то, что просто не казалось правильным. Айзава точно знал, что Наомаса хорошо справлялся со своей работой, но в то же время он знал, что если его ребенок сможет его обнаружить, он совершенно точно узнает о присутствии детектива. Ментальный образ зеленого, параноидального по поводу того, что за ним следят ребёнка, был похож на проглатывание камня. Он не хотел думать о том, что ему будет страшно за пределами своего дома, когда он, вероятно, не чувствовал себя в нем в безопасности. Если бы дело было закрыто, то не было бы ничего плохого в том, что он сам проверил бы состояние малыша, верно? Просто для спокойствия.По пути туда он не мог остановить бешено колотящееся сердце, его пульс зашкаливал, когда он подходил ближе с каждой секундой. И там не было ничего, что могло бы его успокоить. Место было полностью захламлено наизнанку, как будто торнадо вошел в эту квартиру. Ряд бумаг, одежды и других случайных вещей проложили путь от нижнего этажа к главной двери. Дверь была широко открыта, он мог видеть ее с крыши соседнего здания. Айзава старался сохранять хладнокровие, он мог распознать это как место преступления или какое-то место драки. Он быстро отправил Хизаши текстовое сообщение о своем местонахождении, чтобы не предупреждать детектива, который, скорее всего, сейчас не на работе. Он вошел. С оружием в руках и наготове на случай возможной перепалки. Это был первый (и, может быть, последний) раз, когда он увидел это место изнутри. Это было отвратительно. Вещи повсюду, тошнотворный запах тухлой еды и грязи, на потолке определенно был какой-то грибок, а пол был липким и забрызган… бобами? Свет тоже не работал, неужели он жил в таких условиях? Очистка дома не заняла много времени, там никого не было и нигде не было никаких следов ребенка. В какой-то момент в одной из комнат явно были дети, он мог не тратить лишнюю секунду, когда узнал ребенка на картинке, тогда он выглядел как нормальный ребенок, но намного меньше. Что, черт возьми, случилось? Его рука начала покалывать от осознания того, что с ребенком могло что-то случиться, ощущение желчи, подступающей к горлу, стало почти невыносимым при виде единственной капли темно-красной жидкости прямо за дверью. А потом еще один. И другой. Он ходил взад-вперед в надежде увидеть что-то еще, но после шести или семи падений больше ничего не было. Капли крови были редкими и далеко друг от друга, что было хорошо, по крайней мере, не было обильного кровотечения, но, тем не менее, он очень забеспокоился. Его ребенок был там, один, и, возможно, пострадал в 4 утра. Капли указывали на путь, который находился в открытом пространстве, не имея возможности сузить его, Айзава разочаровался в себе. — Должно быть хоть что-то... Что-то было. Он знал ребенка. Если и был кто-то, способный найти его, то это был он. Его телефон зазвонил, но он проигнорировал его. Сначала он пошел в любимое место ребенка. Здание на крыше. Ничего такого. Мешочек с желе, который все еще был там, ощущался как удар в живот. Следующим было укрытие, откуда он наблюдал за ним. Ничего такого. Шагая вокруг ,черноволосый герой не хотел признавать, что в любой момент у него случится приступ паники. На это не было времени. Ему нужно было успокоить дыхание. Он выходил из-под контроля, становясь громче с каждой минутой. Все громче, и громче, и громче, Только это было не его дыхание. Знакомое чувство, которое он ощутил в ту ночь, когда ребенок открыл дверь. Словно воздух был плотным и тихим, только теперь он был плотным и громким. Это должен был быть он. Это мог быть только он. Не рассчитывая своих движений, он активировал свою причуду, бесполезно, так как он еще не мог видеть ребенка. Его сердце было у него во рту, пытаясь выпрыгнуть, а глаза стали такими сухими, что зудели. Там, рядом с огромной желтой тканью, свернулся большой пучок волос, который, как он знал, был им. Айзава выпустил весь воздух, который, как он сам не знал, он держал, воздух раздавался эхом, хотя они находились на открытом пространстве. Он активировал свою причуду. Малыш не шевелился ни в малейшей степени, но воздух снова казался тихим. — Ребенок? Шота изо всех сил старался, чтобы его голос был ровным и спокойным, чтобы передать его ему. Он был почти уверен, что ребенок был немым, а не глухим, но были сомнения, что он не был ни тем, ни другим. Он не отреагировал. Подойдя ближе, но медленно, он присел на корточки, чтобы быть на его высоте, сохраняя безопасное расстояние, чтобы не испугать его. Он не мог видеть никаких немедленных травм, но он также почти ничего не видел из-за отсутствия уличных фонарей и из-за того, что малыш прятал лицо между коленями. Он дважды стучал по поверхности рядом с собой, чтобы привлечь внимание, когда на его муже не было слухового аппарата. Тоже ничего. Он моргнул, на этот раз воздух оставался нормальным. Он молился какому-то неизвестному богу, чтобы ребенок не потерял сознание, а то и похуже. Набравшись смелости и потеряв несколько лет жизни, он решил похлопать его по плечу, ровно настолько, чтобы он хотя бы поднял голову. Ничего такого. Это был его сигнал стать серьезным. Он подошел ближе и без малейшей силы положил обе руки на плечи ребенка, когда тот снова не среагировал, он прикоснулся к его лицу и поднял голову, чтобы проверить его. И тут он почувствовал намордник. Устройство, которое он знал наизусть и ненавидел всем сердцем. На парне был намордник, ремни потерялись в его кудрях. Этот был ржавым и глубоко вдавливался в щеки ребенка, немного крови уже сочилось, и он мог поспорить, что повреждения будут еще больше, когда он сможет его снять. И он бодрствовал, бодрствовал, должен был быть в сознании. Только не реагировал ни на что. Его глаза были опухшими и красными, но больше бросалось то, что они были стеклянными. — Малыш? Малыш, ты меня слышишь? — его глаза даже не двигались, он просто медленно моргал. Даже у Бога заболело сердце при его виде. Одной рукой он взял свой телефон и позвонил мужу, телефон застрял между его плечом и ухом, чтобы использовать обе руки, пытаясь понять, как вытащить его из кожано-металлического замка. На второй звонок он взял трубку. — Кыш! Какого черта! Я беспокоюсь здесь! Почему ты- — Ребенок у меня. Он полностью дезориентирован, я имею в виду не совсем в сознании, — он тяжело сглотнул, — Заши, я знаю, тебе тяжело, но на нем намордник, и мне нужна твоя помощь. Если ты не хочешь видеть наморд- — Я в трех минутах ходьбы, он ранен? — его голос стал серьезным, и Боже, он был лучшим для Шоты. — Думаю, да, — он не мог сдержать дрожь в голосе. Он просто не мог снять эту чертову штуку. — Хорошо, оставайся с ним, я привожу машину и звоню Цукаучи. — линия оборвалась. Пока он ждал своего мужа, он попытался быстро проверить другие раны, Айзава решил оставить намордник в покое, чтобы не тянуть его и не рисковать получить больше повреждений, но в его состоянии ребенок вообще не реагировал на его прикосновение, поэтому, он поднял его. Он был таким легким и маленьким, поэтому Шота делал большие усилия, чтобы не двигать его слишком сильно, опасаясь причинить ему еще большую боль. На третьей минуте Хизаши очень неправильно припарковал машину на тротуаре, хлопнув дверью и побежав к ним. Он попытался скрыть вздрагивание при виде намордника и просто открыл им пассажирскую дверь. По сигналу Айзавы он также взял желтый рюкзак и положил его на заднее сиденье. Как только Хизаши поехал прямо в больницу, никто не задавал вопросов, и Айзава не мог не заметить, что в какой-то момент парень схватился за конец его захватного оружия, как будто от этого зависела его жизнь. Предстояла долгая и мучительная ночь.