Бродячие идолы

Неясный грех ты обратил

В мир поразившее злодейство…

Потемок Тартара теперь

Желай для своего позора,

Иль птицей сделаться желай,

И ввысь от этой оскверненной

Тобою улететь земли.

Еврипид, «Ипполит». Явление шестнадцатое, 1288-1293.

Вурнье постепенно терял последние крупицы рассудка. Явь смешалась с реальностью настолько плотно и органично, что даже знающий человек на его месте бы замешкался. Он брел в потёмках, не разбирая дороги, иногда спотыкаясь и падая, держась за стены, что сейчас не могли казаться надежной опорой. Парень упал еще раз — ему казалось, что он надолго потерял сознание, хотя на деле прошло не более десятка секунд. С трудом он поднялся на ноги — но местность перестала быть знакомой. Вурнье словно оказался поглощен зыбучими песками, в которых тихо стучали различные механизмы. Тьма и разруха сменились на ярко освещенные, чистые коридоры. Они были типичны для любого корабля соединения, но что-то необъятное, бесконечно странное подсказывало — сейчас Семён находится на «Авроре». Была ли это интуиция, или же ему удалось рассмотреть под ослепительно белым имперским гербом три цифры, порядковый номер корабля — неизвестно. Он слышал голос — негромкий, ужасно теплый, принадлежавший девушке. Вурнье сразу же узнал его — и тяжело вздохнул, одновременно и с облегчением, и с ужасом. Вполне вероятно, сейчас придется оправдываться за свое бездействие. За то, что не получилось спасти от столь ужасной смерти. За свою бесполезность и беспомощность. Полковник не сразу решился пойти вперед, в том направлении, откуда его звали. Одинокий, вытянутый в длину коридор, куда более неестественный, чем те реальные, что он мог вспомнить на том самом авианосце, время от времени начинал разветвляться на множество неотличимых друг от друга. Голос становился громче — и звучал словно отовсюду. Семён, будучи весьма опытным пилотом, понимал, что не может сейчас доверять своей логике — следовало положиться на интуицию. Та сейчас не в пример громче вопила, что следовало повернуть на самый левый путь — и парень, доверившись, медленно побрел туда, держась за стены. Где-то через пару минут долгого пути в никуда его окатило воспоминаниями былых времен — и волна эта была настолько высока и холодна, что укрыла с головой, заставляя потерять сознание. И на его задворках эхом звучал чей-то монотонный диалог — растянутый, словно зажеванная магнитофонная запись, в которой нельзя было опознать людей по голосам. — Говорят, мы вместе с самим Великим князем отправляемся в Герат. Как тебе новости? — Туда идет вся наша авиагруппа? Вурнье ни за что бы не смог опознать в этом человеке себя, настолько сухо и блекло он звучал сейчас. — Верно, верно! Слушай, Лапа, ты никогда не задумывался, чтобы перебазировать всю свою эскадрилью на «Аврору»? Знакомые словечки едва не привели парня обратно в сознание — даже в полуобморочном состоянии все связанные с ними ассоциации будоражили его. Только один человек мог осмелиться назвать Семёна именно так. Вурнье из прошлого тяжело вздохнул. Кажется, он в этот момент лишь покачал головой. А настоящий был с ним сейчас полностью солидарен — хотя в силу пережитого вполне бы мог и дополнить это ярким проявлением эмоций. — Да полно тебе, думаю, Бехсмейеру с его пташками на «Пандоре» будет куда комфортнее. А ты вроде человек неприхотливый, тебе и на таком небольшом корабле было бы в самый раз… а Кирова, думаю, тоже бы согласилась, не так ли? — Катя?.. Честно признаться, я иногда даже не знаю, о чем она вообще думает. От неё никаких эмоций не добьешься… Я поговорю с ней, Жень. — Хорошо! — буквально на секунду Семёну показалось, словно через брешь очищенного от эмоций диалога смогла пробиться искренняя радость, — В таком случае я подам эту идею Бехсмейеру. — А капитаны авианосцев на такое что, глаза закрыли бы? — Могу и с ними поболтать, не вопрос, — девушка громко засмеялась, и сейчас этот смех звучал воистину зловеще, — Что не сделаешь ради того, чтобы видеть тебя чаще, а? Диалог резко прервался. Эмоции снова приобрели прежний цвет, и они уже перестали казаться настолько холодными, дабы обрубить все ощущения. Парень нехотя встал на ноги — воспоминания схлынули обратно, оставляя его один на один с ноющей головной болью. Место, которое Вурнье успел запомнить перед тем, как потерять сознание, изменилось. Бескрайний, узкий коридор уступил место полуосвещенному ангару, в котором беспорядочно расположились самолёты. Звуки во множестве своем угасли. В тишине только громко отзывались шаги полковника по металлическим полам да монотонное гудение то и дело мерцающих ламп. Семён, глубоко вздохнув, с уверенностью шагнул в полутьму — и лишь тогда начал различать вкрадчивый и неразборчивый шепот множества людей. Он обернулся по сторонам, пытаясь рассмотреть возможные источники шума — но не нашел их. В ангаре не было ни души. Казалось, словно сейчас едва слышимый гомон исходил от всего, что наполняло это помещение. Лётчик подошел к одному из самолетов — он был вполне ему знаком. Истребители, среди пилотов и техников получившие обозначение «семёрка», являлись вполне универсальной платформой для использования самого различного оружия. Птенцы «Авроры» в изобилии несли на себе ракеты типа «воздух-воздух». Пташки «Пандоры» нередко, если ситуация была не из легких, поступали так же — но в основном работали облегченными комплексами радиопомех и противорадарными ракетами. Начищенный до блеска самолёт всем своим видом словно смотрел куда-то далеко вперед. Он был готов сорваться с места в любой момент, подобно гончей, взмыть в воздух — и нутром Вурнье чувствовал, что все эти машины к этому были вполне способны. Исправные, чистые, без каких-либо видимых повреждений — мечта, которую летный состав «Пантеона» лелеял уже достаточно долго, но которую так и не смогли дождаться. Семён в какой-то момент возжелал подойти поближе, чтобы дотронуться до истребителя — и ничто внутри не могло опротестовать данное спонтанное решение. Прикосновение к холодному металлу пробило в его воспоминаниях еще одну брешь. Но в этот раз голоса звучали гораздо четче, пусть и было трудно отыскать хотя бы один проблеск чувств. — Стало быть, о переводе на «Аврору» не может быть и речи, господин вице-адмирал? — Нет, Семён, — даже на фоне общей безэмоциональности Максим Волков, ставший очередным собеседником Вурнье, звучал излишне прохладно, и только легкое похрипывание отдавалось болезненными уколами где-то в голове, — Извини, не могу. — Но ведь все согласны — и летчики, и технический состав. Неужели это так сложно? — Состав эскадрилий уже утвержден и закреплен за авианосцами. Это приказ Адмиралтейства! Максим Сергеевич ненадолго прервался. Казалось, что ему было сложно сейчас произносить эти слова. — Ты лучше поблагодари, что я вообще позволил вам служить в одном соединении, у нас с этим строго! Но будь моя воля, я бы всё-таки оставил её где-нибудь подальше от фронта. — С какой же стати? — Нельзя ей туда! Девчонка молодая еще, рано ей погибать! Я скрепя сердце только смог одобрить её нахождение на «Авроре», уж больно сильно она сюда рвалась! — Волков тяжело вздохнул, — И дело вовсе не в том, что ты с ней шашни крутишь! — А остальным можно, значит? Сестрам Реммен, например?! Спинным мозгом Вурнье понимал, что эта реплика должна была звучать очень ярко — но, видимо, та не могла найти себе лазейку, чтобы добраться до сердца. И оттого казалась нынче крайне неестественной. — Послушай, Семён, мы с тобой уже давно друг друга знаем. И её я знаю ничуть не меньше. Я не желаю терять ни её, ни тебя. Но ты — в первую очередь солдат, и без тебя на фронте будет нелегко… а вот твою, извини за выражение, невесту можно будет заменить. Будет очень больно осознать, что ты или она по моей вине совершите ту же ошибку, что и я когда-то. — О чем вы? — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, Вурнье… Яркая вспышка оборвала диалог на самом интересном месте. Семён машинально протёр глаза. На этот раз никаких мистических перемещений — он всё еще был в самолётном ангаре. Лишь хорошенько оглядевшись по сторонам, пилот начал замечать изменения — проржавевшие стены, отвалившаяся обшивка, множество ламп были разбиты и торчали на нескольких проводках, сорвавшись с плафонов. Часть самолётов отсутствовала — заместо них могильные курганы из искорёженного металла и венки со сгнившими цветами. Оставшиеся на местах «семёрки» же выглядели так, словно успели за столь короткий срок столкнуться с чем-то неприятным — фюзеляжи с ободранной, лопнувшей краской, из-под которой проглядывала бурая ржавчина; пыльные, растрескавшиеся фонари, гнутые шасси. Кажется, теперь это несбыточной мечтой пилотов и механиков «Пантеона» назвать сложно, если не невозможно. Вурнье не решился детальнее осматривать машину со всех сторон, и вместо этого направился к выходу из ангара, пятясь спиной. Краем глаза он смог усмотреть чудом уцелевший номер — две цифры, «8» и «6», небрежно выведенные красной краской. Парень ухмыльнулся. «Механы меня скоро с дерьмом съедят, — женский голос пронесся в голове, словно неугасимый ветер, — Два дня пыталась отговорить Бехсмейера от тупой мысли разбирать «восемьдесят шестой» и «девяносто восьмой»… а потом решила осмотреть их лично и поняла — дело дрянь. Безнадёга! Пришлось дать разрешение на разбор». То был, кажется, последний разговор с ней. «Точно на «Авроре» нахожусь», — подумал Вурнье, выходя из помещения. Теперь полковник снова очутился в том же самом коридоре, с коего начался путь на «Авроре». Судорожно мерцали испачканные плафоны, кое-где уже расколотые и разбитые, от чего свет казался словно пропущенным через решето. На дальней стене герб и тактический номер — но краска уже истрепалась, пошла трещинами. Громко чихали работавшие на износ гидравлические и топливные системы — не так слаженно, как раньше. И больше ничего. Семён остановился, пытаясь расслышать женский голос, так хорошо ему знакомый, и сейчас вызывавший трепет в сердце — но не услышал. Он подался вперед. Тело ощущало необъяснимую легкость, и можно было двигаться, не держась за стены. Коридор резко свернул влево, в полутьму — внутреннее освещение было отключено, но свет пробивался через несколько иллюминаторов. Картина складывалась непривычная. Вурнье даже потер глаза, будто не желая верить тому, что наблюдает. Длительное пребывание в извечной тьме, при свете множества искусственных солнц, вошло в привычку, вымарало из памяти все упоминания близких, ярких звезд подле Элаата — их словно никогда не существовало. На другом конце узкого помещения виднелась массивная дверь — парень двигался туда, поскольку иного пути не видел. Ему удалось беспрепятственно пройти несколько шагов, до первого окна, в которое поспешил поглядеть на обстановку снаружи. По другую сторону от иллюминатора ничего не имело четких граней и казалось размытым. Всё слилось в одно яркое разноцветное пятно преимущественно голубого и зеленого оттенков. Становилось понятно, что «Аврора» находилась вдали от бескрайних пустынь Герата — может быть даже где-то вдали от Элаата в принципе. Не желая мучить себя бесплодными попытками что-то в этом нечто разглядеть, одинокий пилот двинулся дальше. До следующего нужно было пройти буквально пару метров в полной темноте — свет не разливался по всему помещению, а бил одним лучом под определенным углом, оставляя на стене крупный след. В иной ситуации это бы наверняка показалось странным, но сейчас являлось абсолютно нормальным. Во тьме, примерно на половине пути, парень снова начал слышать чью-то обрывочную речь. Вурнье прекрасно знал, кто именно сейчас пытается достучаться до него. Он не знал, как реагировать — множество рваных ран, зияющих темно-красной кровью на его душе, отдавались адской болью, не позволяли выкинуть куда-то в бездну единственную мысль — говорившая с ним девушка уже мертва. Жестоко убита в назидание остальным, как человек, ставший вдохновителем восстания, но в решающий момент выступивший против него. А где-то с другой стороны его головы, рассеченной надвое горем и неостановимой болью, зиждилась невозможность принять правду. И бред, в который Вурнье оказался погружен с головой, вторил этому успокаивающему ощущению. Вся обстановка говорила о том, что сейчас она была жива. Ведь она в данный момент говорила с ним, звала его. Возможно, никто сейчас не хотел отпускать былые чувства и воспоминания. Из этого наваждения Семён уходить не желал. Пусть даже её больше и не было в живых. Женский голос, теплый, жизнерадостный до такой степени, что оказался едва ли не забытым. Слишком давно не доводилось слышать чего-то подобного… «В нашей группе порядка восьмидесяти самолетов. Мы оснащены едва ли не под завязку! Ты, главное, не переживай, этот поход точно долгим не будет. Элаимам нечего будет противопоставить такой мощи…» Полковник лишь горько усмехнулся, после чего продолжил идти дальше. О, если бы она только знала, чем всё закончится. Если бы только она понимала, да и все остальные тоже… Может, Максим Сергеевич был не так уж и неправ в своем желании её сберечь? Может, не будь её здесь, не произошло бы ничего? Вид через второй иллюминатор лучше не оказался — но зеленого оттенка уже не было, ему на смену пришел яркий золотой цвет. «Стало быть, мы уже прибыли в Герат», — только и мог подумать Вурнье, тяжело вздыхая. Не собираясь занимать себя наблюдением окружающего пространства в иллюминатор, он двинулся вперед, во тьму. Где-то вдалеке, в конце коридора, из полутьмы маячил единственный выход. Полковник, не пытавшийся разглядеть его как следует, не мог никоим образом заметить, что на прежде целой двери уже было разбито стекло, а ручки сломаны и погнуты. «Авиацию уж больно часто поднимают в воздух. Это, конечно, здорово, только если так и дальше продолжится — жди проблем, — тихий, едва различимый даже на фоне непроницаемой тишины женский голос снова разбил голову адской болью, — У нашего противника… самолётов не меньше, к сожалению. Вы там поберегите себя, ладно?» Семён продолжал идти дальше, держась за стену, то выныривая из тьмы, то погружаясь в мрак столь ужасный, что нельзя было увидеть вытянутую вперед руку. Он глядел под ноги, стараясь не отвлекаться на вид из окон и перед собой — иначе бы заметил, что от иллюминатора к иному свет за окном становился всё бледнее и слабее. «Знаешь, я уже начинаю жалеть, что попросилась сюда. То и дело приходится узнавать, что про меня за моей спиной говорят сослуживцы. Это… это ужасно. Мне едва ли не желают смерти, меня ненавидят. В один момент, кажется, кто-то просто возьмет и забьет меня, пока я не сдохну, как собака… но согласись, всяко лучше, чем остаться в Салеме?». Она слишком поздно осознала, в какую передрягу попала. Пути назад уже не существовало. «А с другой стороны, возможно, я бы умерла сразу, — и живое, и мертвое одновременно, оно разразилось громким хохотом, нисколько не соотносившимся со сказанными словами, — Не пришлось бы страдать». «Пожалуйста, не говори таких глупостей», — только и мог тяжело вздохнуть парень. Вурнье винил себя за то, что так и не смог поддержать её как следовало бы, пока она еще была жива. Сейчас, возможно, уже слишком поздно думать о всех совершенных ранее ошибках — но выгнать их из головы оказалось непосильной задачей. Куда проще было просто смириться с этим тяжким грузом. Полковник подошел к двери — и лишь тогда уже смог заметить, что открывать тут нечего. Тяжелый, массивный барьер между помещениями — бескрайним темным коридором и неизвестностью, где мгла уже заняла место воздуха, и дышать, возможно, будет нечем — был сорван с петель и беспомощно прислонился к стене. По нему словно отработали зенитным калибром — нашили хорошо, от души, из-за чего дверь казалась больше похожей на изодранную штору. И какая только сила могла сотворить такое? Семён Осипович предпочел не задаваться подобными вопросами, и просто пошел внутрь, не испытывая какого-либо страха перед неизведанным. Терять ему всё равно было уже нечего. Два шага прямо в тьму — и всё пространство вокруг начали резко озарять яркие вспышки, сопровождавшиеся оглушительным грохотом. Выстрелы тоже были своего рода проводниками в никуда. Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Вурнье, конечно, такой радости испытать не мог в силу профессии — но даже оказываясь на волоске от гибели, всё еще не мог прочувствовать ровным счетом ничего подобного. Где-то вдалеке шел бой. Гомон оружия ясно давал понять, что это обычный стрелковый бой. Для человека, который практически всю войну провел в кресле пилота, он казался чем-то абсолютно далеким и непонятным. Полковник принял решение держаться поодаль и лишь наблюдать за происходящим. Тьма потихоньку рассеивалась — то ли просто глаза начали привыкать к происходящему, то ли пролетающие вслед за монотонным, плотным ружейным огнем выстрелы пробивали мрак насквозь, заставляя оседать на поверхности. Парень пригляделся к ней внимательнее — то оказалась лётная палуба. «И опять-таки я на «Авроре», — смекнул он. Стало понятно, что просто так пересечь поле боя будет тяжело, если не невозможно. И уж тем более когда в его сторону направились двое силуэтов. Сейчас было не до мыслей о том, являются они друзьями или врагами. Полковник выхватил пистолет и принялся беспорядочно стрелять в их направлении — подобные вещи давались ему из рук вон плохо. «Даже я стреляю лучше, — громкий женский голос заходился снисходительным хохотом, — Всё-таки правду говорят, что пилоты плохо стреляют, потому что надеются, что у пуль есть наведение на цель, а?» «Как же ты невовремя сейчас!» — только и мог подумать парень, с ужасом осознавая, что магазин пистолета опустел, а теней не стало меньше. Второй магазин почему-то изначально оказался пустым. Почему, если он изначально был набит патронами? Он попытался отойти в сторону, к краю палубы — но оступился. Его последний полёт был до ужаса ироничен. Вурнье почему-то призадумался, что если то была «Аврора», находившаяся на стоянке в Эрбиле, то его ждет холодный песок и несколько приятных переломов — в лучшем случае. В худшем же песок смягчит его падение так, чтобы смерть не пришла за ним сразу. Он не боялся — страх высоты вымыло из него давно. Еще девять лет назад, едва он только поступил на действительную службу — изматывающие вояжи на разведывательном самолёте сделали свое дело. Семён закрыл глаза и попытался расслабиться. Выходило не слишком хорошо. Посадка оказалась жесткой и, к сожалению, не смертельной. Пара ушибов — но жить он будет. Вурнье даже не придал значения тому, что под его телом песка не ощущалось совсем — лишь столь же холодный бетон. Он поспешил встать на ноги и оглядеться — вокруг него лишь бескрайний крытый ангар, который прекрасно бы подошел, дабы спрятать в нем «Севастополь». Белый свет бил со всех сторон, заставляя жмуриться. Парень поспешил рассмотреть поближе корабль, с которого ему довелось рухнуть. Малых размеров летная палуба, смотрящие в никуда зенитные автоматы — уж слишком напоминал тип «Кречет». Правда, большая надстройка с диспетчерской башенкой заставляла в этом сомневаться. Уже было понятно, что свалился Вурнье не с «Авроры» — но ему почему-то это не казалось столь невероятным. Покрытый ржавчиной от носа до кормы, сверху донизу, с кое-где уже свалившимися на землю двигателями — всем видом он давал понять, что уже давно заброшен. Завалившийся на бок и едва не проваливающийся под собственным весом, тот словно ждал своей участи, которую медленно претворяло в жизнь время. Почему он оказался именно здесь? Очевидно, что ему место где-нибудь на верфи, в ожидании своей очереди на слом. Вурнье медленно подошел к нему, готовый в любой момент дать деру, если корабль начнет падать. Где-то подле чудом уцелевших окон капитанской рубки виднелся практически стертый тактический номер — 187. Над ним — герб, от которого остались лишь смутные очертания. И несколько сбоку — едва читавшееся имя. «Тесей». Полковник замотал головой, словно не желая верить тому, что только что увидел. Сейчас, в данный момент, он не мог понять точно, является ли наблюдаемое им реальностью или же вымыслом. «Тесей» когда-то был одним из авианосцев Императорского флота, на котором начиналась служба Вурнье. Именно там он познакомился и со своей возлюбленной, и впервые повидал Максима Волкова, в те времена еще тягавшего тарханские погоны. Корабль списали еще семь лет назад. Почти сразу же после случившегося восстания он был исключен из списков флота, поскольку попал в руки восставших — незадолго до этого весь экипаж перевели на другой авианосец, «Минотавр». Вряд ли «Тесей» с тех времен вообще поднимался в воздух — даже по тем временам он считался безнадежно устаревшим. Так и записали — «уничтожен в бою». Возможно, только Волков имел понятие, как много выпало испытаний на долю этого корабля, и как много в нем поменялось с того момента, как его отдали будущему вице-адмиралу на поругание. Впрочем, возможно, она тоже знала о нем что-то. Правда, оба уже ничего не расскажут. Парень обернулся — лишь затем, чтобы попытаться отделаться от прилипшего к его душе ощущения, что за ним кто-то наблюдает. Оно преследовало его с самого начала его долгого похода в никуда. Каждый раз он озирался, чтобы не увидеть ровным счетом ничего, и на этом успокоиться. Но не в этот раз. Сейчас он видел перед собой что-то неописуемое, от чего можно было утерять дар речи до конца жизни. Учитывая все недавние обстоятельства, ожидание данного события вряд ли казалось чем-то далёким. Перед ним стояла девушка. Та, которую он уже успел потерять, и с чьей потерей до сих пор не мог смириться. Она стояла в богато украшенном свадебном платье, изначально белом, но сейчас измазанном запекшейся, бурой кровью. Красивая, как никогда прежде. Картина слишком непривычная — Вурнье практически всё время знакомства с ней мог наблюдать на ней лишь военную форму, что сидела на теле слишком уж впору. Рассказывали, что мундир на даму шили едва ли не под заказ — уж до того она была высокая. Семён на её фоне с не самым уж средним ростом смотрелся несколько блекло. Иногда отличить иллюзию от реальности было крайне тяжело, но сейчас он всем своим разумом осознавал — наваждение, не иначе. Из какой-то странной реальности снова обратно, в омут, откуда не было видно иного выхода, кроме как на дно. Откуда ей взяться здесь именно в свадебном платье? Почему?! Девушка протянула парню руку, и вкрадчивым, ласковым голосом произнесла: — Всё хорошо. Ты дома.