Полынным золотом России...

Стоять у окон и ждать вестей от Никиты, который пошёл договариваться о паспорте Алёшки с не очень благочестивым человеком, - не было ничего страшнее этой муки, и Таня кружила на одном месте, стараясь избавиться от волнения. Ночь была темнее, чем обычно, фонари еле-еле освещали кромешную мглу, и в воздухе стояла тревога, которую можно было даже потрогать пальцами. Таня не должна была волноваться за друга, Никита смелый малый и не даст себя в обиду, сумев если что постоять за себя, но отчего-то было очень тревожно, будто она сама была там, в этой каморке под лестницей, где сейчас должен был быть Оленев. Ей не терпелось скорее увидеть его глаза, узнать, что с ним всё в порядке... От этих мыслей она, казалось, должна была сойти с ума. С недавних пор ей вообще стало казаться, что Никита стал ей как-то странно дорог, как будто без него весь свет померкнет, превратится в тусклую пустоту, и ничего живого не будет на земле. Может быть, она просто так привыкла к нему? Но почему тогда к Алёшке её так не тянет? Несомненно, Оленев умён, красив, отзывчив, но ведь такими же качествами обладает и Сашка, который раньше казался ей верхом совершенства. Не могло быть человека лучше него, и Таня жила, прекрасно зная это и не сомневаясь, что лучше брата она никогда никого не найдёт. Но Никита... с его задумчивой серьёзностью, с его изящными манерами, его мудрыми пасмурными глазами... Казалось, он затмевал всех на свете. Внезапный шорох вырвал её из размышлений, и она напряглась, мгновенно берясь за шпагу. Ей показалось, что в кромешной темноте вдруг мелькнул подёрнутый гневом глаз, показавшийся странно знакомым. Где она видела этот сумрачный опасный блеск раньше? Кто-то оглушительно, душераздирающе закричал, и Таня вздрогнула, инстинктивно бросившись на крик. В окошке Навигацкой школы мелькнула осторожная свеча, и знакомый силуэт отразился во мраке, отчего дрожь пробежала по её рукам. Никита тоже заметил её, кивнул головой, как будто говоря, что скоро придёт, и Таня поняла - он тоже слышал этот крик и тоже, несомненно, пребывает в смятении, как и она. Отойдя от окна, она бросилась дальше в темноту. Сердце её колотилось от страха и волнения, ибо она догадывалась, что должна была увидеть, знала, что могла найти в конце своего пути... Её ожидания оправдались - какой-то человек был пришпилен к стволу дерева окровавленным кинжалом. Тяжело дыша от волнения, она осмотрела убитого, пытаясь увидеть в нём хоть какие-то признаки жизни, как вдруг её кто-то схватил за плечи, и она вздрогнула, делая резкое обманное движение и приставляя к горлу своего невидимого противника шпагу. В темноте сверкнули родные пасмурные глаза, и рука её, дрогнув, опустилась. - Ты напугал меня, - отдышавшись, проговорил Данька, взирая на Никиту, здорового, но тоже сильно взволнованного. - Ты меня тоже, - попытался улыбнуться краешком губ Оленев, но, взглянув на убитого, побледнел. На висках его едва заметно засверкали жемчужинки пота. - Я слышал, как он кричал. - Я тоже, - соглашаясь, кивнул Тихомиров, с тихим ужасом взирая на то, как Никита хладнокровно вытаскивает из тела убитого кинжал и как тело медленно оседает, падает на землю. - Здесь кто-то есть, - прошептал Никита очень осторожно, и их взгляды пересеклись. Тут Данька заметил какой-то блеск и вдруг увидел в кустах противника, который, держа в руках недлинный кинжал, целился в Никиту, уже готовый метнуть острие. Тихомиров, мгновенно среагировав, бросился на друга, повалив его на землю и тем самым спасая его от удара. Кинжал звонко пролетел над ними и ударился в ближайшее дерево. Резко встав с земли, Данька, готовый сразиться со своим противником, остановился, увидев, что тот уже уходит, скрывается меж тенистых кустов. - Ушёл, каналья, - проговорил Тихомиров гневно и помог Никите подняться с земли, подав ему руку. Кажется, никогда ещё он не испытывал такой ненависти - только что чуть не убили его друга! - А ты разглядел его? - спросил Оленев, потирая ушибленный при падении на землю бок. - Я знаю, кто это, - кивнул Данька, оттирая со лба капельки пота. - Слуга кавалера де Брильи. - Француза того? - удивился Никита, пристально посмотрев на него. - Он что, опять Сашку искал? - Да кто его знает, - сердито отмахнулся Тихомиров, осматривая своего запылённого друга. - Ты как? - Нормально, - ответил князь как ни в чём не бывало. - Спасибо, что спас меня. - Не за что, - края его губ едва заметно изогнулись, но снова вернулись в прежнее состояние. Необыкновенное чувство счастья заполняло всё сердце, лилось через края, ибо он видел Никиту живым. - Нам пора идти, здесь нам больше делать нечего. Ты же получил паспорт Алёшки? - Получил, - кивнул Никита, и они вместе, оглядываясь и настороженно прислушиваясь к каждому шороху, пошли до их дома, где их, наверное, уже ждали Гаврила и Сашка. Было темно - всё-таки уже за полночь - и ветер едва заметно трогал за длинные ветви стоящие по двум сторонам дороги деревья. Что-то таинственное, холодное разливалось рекою в движимом воздухе, и пусть вечер был тёплый, по рукам иногда пробегала ледяная дрожь. Перед самым их домом Никита вдруг резко остановился, схватив за плечо Тихомирова, тем самым как бы желая защитить его. Проницательный взор пасмурных глаз оглядел пустынную, мрачную улицу, и Данька, поддавшись его волнению, тоже осторожно прислушался. - Что такое? - спросил он очень тихо, вглядываясь в напряжённое лицо своего товарища, необыкновенно красивое и серьёзное в этот мрачный миг. Никита помолчал несколько долгих минут, показавшихся вечностью, потом взглянул на друга и пожал плечами. - Не знаю, - сурово произнёс он. - Никита Григорьевич, ну что же вы так поздно? - загадочную тишину ночи прорезал звонкий голос Гаврилы, стоявшего на пороге их небольшого дома, где они снимали квартиру, и ждущего их с высоко поднятым вверх фонарём. - Ходить ночью по улицам Москвы! Что бы батюшка сказал? Никита ничего ему не ответил, только снова внимательно огляделся и, всё ещё держа Даньку за плечо, словно это придавало ему уверенности, пошёл наконец к дверям родного дома. Только в сенях, кажется, он наконец успокоился. - Где Сашка? - это был первый вопрос, который он задал за все те длительные минуты молчания, которые они провели, пока выходили во двор дома, где стояла, привалившись к дереву, их карета. Блики огненных фонарей едва заметно блистали на изумрудных листьях деревьев, ночь укрыла всё вокруг тёмным покрывалом неизвестности, и небо было чёрным, как крыло осеннего ворона. Гаврила всё что-то говорил, поправлял потрёпанный мундир на Никите, пока тот отмахивался от забот камердинера и пытался сообразить. Даня присел за стол, задумавшись и склонив голову, и смотрел на Оленева, как на единственную звезду на чёрном небосводе. - Так где же Сашка? - ещё раз, немного раздражённее, проговорил князь, твёрдо взирая на своего камердинера, который не переставал суетиться вокруг него. Оленев несколько бросал взоры в сторону Даньки, чувствуя на себе его пристальный взгляд. - Удрал ваш Сашка, только его и видели, - Гаврила пожал плечами, словно это было в его жизни уже несколько раз и он привык к таким выходкам Белова. - Только записку оставил. Камердинер протянул Даньке записку, и тот дрожащими руками раскрыл её, почти не думая, машинально и почти молниеносно. Никита, мгновенно вскочив, подошёл к нему со спины, облокачиваясь на стол и смотря на записку через плечо друга. Данька почувствовал на щеке его тёплое, рваное дыхание, и трепет пробежал по всей его коже, но он ничем не выдал своего волнения и нахмурился, вчитываясь в неясные строки. - Никита и Данька, друзья мои. Анастасию опять арестовали и везут в Петербург. Поехал за ней в почтовой карете. В Петербурге встретимся у тебя, Никита. Ваш друг, Белов, - родной почерк брата расплылся перед глазами и Тихомиров, итак весь растрёпанный, схватил себя за волосы и усилием воли подавил в себе желание расплакаться. Иногда так хочется забыть эти дурацкие мужские приличия и расплакаться у кого-нибудь на груди. Нельзя же вечно быть сильным! - А я вам что говорю, домой нам пора, домой. Подальше от этой Москвы! - всё ворковал Гаврила над Никитой, который, встряхнувшись, резко отстранился от камердинера и задумчиво зашагал вокруг дерева, что стояло во дворе. Обойдя его несколько раз, он посмотрел на Даньку, бледного, уставшего, с блестящими глазами. - Что думаешь? - только и спросил он, садясь рядом и всматриваясь в глаза друга. Теперь, когда Никита был так близко, Тихомирову стало чуть лучше, однако к волнению за Сашку прибавилось и ещё одно - как выдержать взор этих пасмурных, серьёзных глаз. - Надо ехать в Петербург, вслед за ним, - пожал плечами Даня, соглашаясь с Гаврилой и всё-таки мгновенно опуская взор. Оленев глубоко вздохнул, отирая со лба капельки пота. - К тому же надо найти способ как-то передать Алёшке паспорт. - Точно, - Никита присел рядом с другом, скрещивая руки на груди. - Слушай, я ещё вот что нашёл, смотри, - юноша протянул другу какие-то листы, и Тихомиров вгляделся в них мутными глазами. - Донос на Алёшку? - сумрачным удивлением сверкнули его глубокие синие глаза. - Но Котову он ничего не сделал! - Видите ли, Алёшка носил записки Бестужевой, - было видно, что Оленев тоже находится в гневе, и яркой яростью блистали его глаза. - А Бестужеву недавно арестовали... - мигом всё понял Данька, в задумчивости касаясь губ и потирая подбородок. - Хорошо, что ты выкрал эти бумаги, Никита! - Знаю, только последние наши деньги ушли на это, - хмыкнул князь, ничуть впрочем не беспокоясь об этой трудности. - Да, с нашими грошами до Петербурга не доехать, - проговорил Даня. - Надо попытаться как можно скорее достать их! - Тогда поедем, когда соберём хоть пару рублей, ладно? - заключил Никита, снова вставая и принимаясь ходить по кругу в сильном волнении. - Волнуюсь я за Сашку, - невольно сорвалось с губ Тихомирова, прежде чем он успел подумать, а стоило ли вообще говорить эти слова. - И за Алёшку тоже! - И я, - Никита задумчиво скрестил руки на груди. - Только без денег нам нельзя, даже до Твери не доедем! Данька слабо улыбнулся, почти вымученно, и, поднявшись кое-как на ноги, заявил, что идёт спать, иначе завтра вообще не встанет. Оленев только кивнул ему на прощание, но ничего не сказал, находясь во власти собственных переживаний. Придя в отделённую ей комнату, Таня бросилась без сил на кровать, зарываясь носом в подушку и наконец давая волю непролитым слезам. Волосы её, освободившись от многочисленных шпилек и лент, рассыпались волнами по её плечам и по простыне. Тысячи мыслей, одна хуже другой, вились в её голове, точно пойманные птицы, и она не могла очнуться от этого кошмара и хаоса. Умом Таня прекрасно понимала, что волноваться нечего, что Сашка сумеет защитить себя, но сердце её так бешено и неистово билось о рёбра, что, казалось, ещё секунда - и оно выпрыгнет из груди. Внезапно в темноте блеснули её блестящие от слёз, отважные глаза, и она резко поднялась с кровати. Мысль, столь же смелая, сколь и безрассудная, пронзила её уставшее сознание и сковала всё её тело. Ни секунды не думая, она только посмотрела на себя в зеркало, увидела, как лунный свет играет на её золотых кудрях, и сдвинула брови, решаясь на очередное сумасшествие. Она отправится в Петербург вслед за Сашкой, только так сможет она избавиться от своего дикого волнения. А Никита отправится вслед за ними - всё-таки он не один, а с Гаврилой! Вдвоём они точно справятся! Из вещей своих, что здесь лежали в небольшом сундучке, вдруг вытащила она юбку, широкую, волнистую, до самого пола, и быстро надела её, сменяя штаны, а вместо ботфортов - тонкие, мягкие туфельки на тонкой подошве, которые всегда она надевала, когда ездила кататься верхом. Корсет был снят, грудь свободно вдохнула ночной воздух, и белая рубашка стала единственной её защитой от холода. В зеркале напротив мелькнула наконец знакомая фигура Тани Беловой, которую, кажется, девушка не видела уже целую вечность. Взяв из-под подушки какие-то копейки, несколько тёплых тряпок и кусочек хлеба, Таня быстро оглядела комнату и так же быстро её покинула, ни секунды не думая и не медля. Под покровом ночи её крохотная, хрупкая фигурка была почти не заметна, но она всё равно дождалась того момента, когда во дворе никого не останется, чтобы её никто точно не видел. Скрываясь в тени, под слоем ночного мрака, она достигла ворот и в последний раз взглянула на этот двор, где так часто они сидели вместе с друзьями и упражнялись в фехтовании. Кажется, это было так давно... Незаметно пробравшись в конюшню, которая была возле дома, Таня быстро отвязала одного чёрного жеребца, доброго и очень отзывчивого, и повела его на улицу, моля, чтобы получилось уйти незамеченной. - Эй! - вдруг раздался чей-то до боли знакомый голос, и Тане пришлось обернуться на его звук, зная, что так просто не скроется. Её лицо, частично скрытое маскою ночи, частично освещаемое тусклыми огнями, было собенно прекрасно в эту короткую минуту, и её глаза отчётливо блеснули в кромешной темноте. - Ты что здесь делаешь? Так и есть, это был Никита. Подойдя ближе он замер вдруг, осматривая её и словно гадая, мог ли он видеть её раньше. Какое-то странное подозрение мелькнуло в его взоре, но тут же погасло, когда непослушный длинный локон девушки внезапно упал ей на лицо. Это, несомненно, и вернуло его в реальность. - Еду за братом, - честно ответила Таня, не желая врать своему другу, в которого, ко всему прочему, была безнадёжно влюблена. Конь под её ласковой рукой нетерпеливо мотнул головой, призывая поскорее отправиться в путь. - Так поздно, - удивился князь, но голос его вдруг стал мягче, и глаза ярко заблестели. - Разве может полночь остановить меня? - с этими смелыми словами девушка ловко вскочила в седло, и её простая, широкая юбка складками рассыпалась по крупу коня. - Девушке опасно одной пускаться в путь, особенно в такое время, - всё же возразил Оленев, придерживая коня под уздцы и словно не желая выпускать его из рук. - Не вам меня сопровождать, князь, - Таня едва заметно робко улыбнулась, во все глаза смотря на Никиту, ибо теперь ей можно было делать это без наказа. Горькая мысль о разлуке не давала ей увидеть то, что и Оленев смотрел на неё, не отрываясь. - Откуда вы меня знаете? - сорвалось с его губ. - Пусть это останется тайной. Прощайте! - с этими словами Белова умчалась в ночь, несмотря на то, что Никита готов был стоять здесь вечно. В душе она радовалась, что он не узнал её, но сердце... сердце её желало совсем другого. Почему он не догадался? Почему оказался так слеп, хотя всегда был проницательным? Ей невдомёк было то, что любовь порой воистину делает людей слепыми и глухими и они начинают не отличать правду от лжи. Никогда бы не поверила она, что в груди Никиты что-то всколыхнулось в ту минуту, когда она в первый раз посмотрела на него в своём истинном обличии. А Оленев так и стоял на широкой московской улице и смотрел вслед незнакомке, которая отчего-то поразила его молодое сознание. Быть может, это всё парфюмы реагентов Гаврилы так влияют на него? А, быть может, эти глаза, тёмно-синие, печальные и между тем отважные, были отчего-то знакомы ему, словно он видел их раньше?.. Вздохнув и бросив последний взор в темноту, где скрылась девушка, Никита пошёл в дом, где ещё долго не мог заснуть, вспоминая, как в золотых волосах мелькали лунные блики...