Прекрасное чувство неумолимой ярости

Первое, что помнил Баджи, после того, как очухался - плачущую мать. Почему-то сразу сделалось противно и больно. Она была прекрасной женщиной, любящей матерью, всегда стараясь быть крепкой опорой для него - никчёмного оболтуса, который снова расстроил, заставил волноваться, плакать. Как он мог не подумать о ней в первую очередь, когда решился на это? Придурок. И как бы назвали его друзья - сказочный долбоёб. И Баджи с ними полностью бы согласился. Он почувствовал себя предателем, когда Шиничиро был убит, он чувствовал себя предателем, когда Казутора получил приговор, а он - нет. Он продолжал чувствовать себя предателем, когда Майки простил его, отпустил все грехи, ещё и успокаивал. Но сейчас он чуть не предал собственную мать, серьёзно?! Научится ли Кейске играть в эту сложную игру по-другому? Не как последний в мире идиот, желательно. Не разочаровывая людей, которые продолжают держаться рядом с ним, поддерживать, принимать таким, какой он есть. Умственными способностями он никогда особо не блистал, прекрасно понимая, что берёт ситуацию и сердца людей одной лишь харизмой. Других причин, почему на его стороне столько преданных ему людей, он найти не может. Второе, что он прекрасно помнит - тепло маминых рук и свой собственный шёпот. Он хотел извиниться перед ней. Извиниться за глупость, за переживания, за больничные счета... Господи, он не разбирался в бюрократических тонкостях, но надеялся, что его мать позаботилась о медицинской страховке, и что она покроет хотя бы половину больничных счетов. Он боялся спросить у матери об этом, потому что она не любила делиться с ним трудностями взрослой жизни. Рёко была сильной женщиной и хотела оставаться таковой в глазах своего ребёнка, даже ели этот ребёнок вырос в рослую детину, способную позаботиться о себе, если дать ему такую возможность. Но она не хотела торопиться, или просто не хотела это проверять. Третье воспоминание, всплывающее в сознании - Майки, клюющий носом возле его кровати. Он сидел на стуле, видимо, ожидая чего-то, и уже полностью отошёл ото сна, когда Баджи тихо позвал его. Кейске не успел ничего спросить, когда Манджиро уже крепко обнимал его, молча, не издавая не звука. Никто из них не знал, с чего начать разговор. - Прости..., - шепчет Баджи также тихо, как извинялся перед своей матерью. Принести свои извинения - это всё, что он может сделать в данной ситуации перед людьми, которым знатно потрепал нервы, - прости меня... На глазах не было ни слезинки - он уже не в том возрасте, чтобы плакать, как это делает Такемичи. Позволил он себе это только перед мамой - его слёзы были ответной реакцией на её. Но перед Майки он распускать нюни не собирался. Настрой совсем не тот. Вместо этого он почувствовал заметный прилив энергии, исходящей от тела Манджиро. Он словно делился ею с Баджи, который чувствовал себя опустошённым из-за бесконечных приёмов лекарств и обезболивающих, которые явно содержали в себе лютую дозу снотворного. Так себя чувствуют психбуйные в лечебницах, когда их накачивают успокоительными? Жизнь превращается в жалкую тень существования. Баджи уже считает дни до выписки, хоть лечащий врач и говорит, что сначала нужно удостовериться, идёт ли пациент на поправку, утвердить это и уже потом назначить срок выписки в зависимости от его состояния. - Придурок, - констатирует Майки, и Баджи не обижается, лишь кладёт руку, с трудом отрывая её от кровати, на светлую макушку. Он только проснулся, но чувствует, что с удовольствием провалился бы в сон опять. В больничной палате было слегка прохладно. От Сано Манджиро исходило тепло. - Я облажался, да? - осторожно интересуется Баджи. В голову резко врезалось воспоминание о том, как пафосно на глазах у всех он собирался выпустить себе кишки. Бушующий в крови адреналин всегда затупляет боль от ранений, и в тот раз, войдя в азарт, он был не против продолжить "веселье". Но сейчас, когда от адреналина не осталось и следа, а обезболивающие прекращали действовать через какое-то время, он удивлялся тому, как это, оказывается, пиздецки больно - рисковать и не заботиться о своём благополучии. - Нет, - руки Манджиро не опускались ниже спины, ниже была рана, которую не хотелось тревожить, - Ты же выжил, значит всё в порядке. Майки не мог не улыбнуться, смазано и криво. Когда Баджи доставили в больницу, его уже дожидалась операционная. Ребята подоспели чуть позже, найдя Рёку в коридоре, бледную, сидящую без движения. Кажется, несчастная мать забывала дышать, не замечала ничего вокруг, словно огородив себя стеной безмолвия. Ребята хотели быть как можно ближе к операционной, дожидаясь новостей о состоянии друга, но они струсили подходить ближе из-за женщины, которая в тот момент, кажется, морально готовила себя к худшему исходу. Они безумно волновались, но видя слёзы, катящиеся по безмолвному лицу Рёко, не могли не поддаться угнетающей атмосфере в коридоре. Им было неудобно даже шептаться, чтобы не сделать ситуацию ещё хуже, но та стала хуже сама по себе: тишину нарушили сёстры, которые неслись к операционной с пакетами крови. Не то, чтобы делать операцию на печень было лёгким занятием, и осознание этого вгоняло в невозможное бессилие. Операция длилась несколько часов подряд, время от времени из операционной выбегал медперсонал, через пару минут возвращаясь обратно - для чего нужна была эта беготня, никто особо не понимал, но судя по их расторопности, они не собирались халтурить. Через два-три часа к операционной подошли ещё два хирурга - один явно был более старшим и опытным сотрудником, второй больше напоминал интерна, оба уставшие, скорее всего, только завершили другую операцию, но их вызвали сюда для помощи, либо для подстраховки. За ними спешила медсестра, на ходу выслушивая указания главного, судя по всему, хирурга. Перед глазами Майки до сих пор стоял тот момент, когда из операционной тихо вышел один из хирургов, не тех, что подошли позже, а тех, кто уже находился в операционной к прибытию Баджи. Его ребята увидели только сейчас, обостряя всё своё внимание на нём. Мужчина было открыл рот, чтобы что-то сказать женщине, но с удивлением заметил, как в его сторону смотрит целая толпа каких-то отморозков. Сглотнул. Парни тоже - они нервно ожидали, что же ответит этот человек. Отвернувшись от них, он повернулся к Рёко, которая готова была сойти с ума на месте, ей не терпелось услышать новости как можно скорее! - Что с ним? - Жить будет, наверное, - женщина вздохнула с облегчением, но застыла на слове "наверное". - Что это значит? - голос дрожал, она была готова расплакаться вновь, женщина нуждалась в конкретном ответе. Это дело касалось судьбы её единственного ребёнка. - Мы сделали всё, что в наших силах, сейчас он в очень тяжёлом состоянии. Нужно время, чтобы понять, сколько именно у него шансов на успешное восстановление, - мужчина замолк, покрутил в голове какую-то мысль и с воодушевлением и более лёгким тоном выдал, - Не хотелось бы вас обнадёживать, но... Над ним работали лучшие наши специалисты, они наверняка сделали всё в лучшем виде. Наша статистика показывает, что тяжёлые пациенты, вышедшие из под ножа этих специалистов, имеют самые большие шансы на выживание, уверяю вас. Доктор не соврал. Шло время. Майки не считал дни, недели, просто бездумно ждал, и однажды Дракен отправил ему сообщение "Баджи очнулся". С тех пор он приходил уже два раза, но в первый раз он встретил Чифую: "Медсестра сказала, что он только уснул и вряд ли скоро проснётся". Во второй раз примерно такими же словами наградила его уже сама медсестра. Но всем известно, что Бог любит троицу, и на третий раз, когда Майки решил, что может и подождать, снова, Кейске и правда был в состоянии говорить. "Майки?" Майки показалось сначала, что ему послышалось. "Что ты тут делаешь?" - не послышалось.