Покидая бездну

      За окнами стемнело, урчание мотора нагоняло дремоту. Автобус был почти пустым: старушка на переднем сиденье пыталась читать газету, сложно было понять, видит ли она хоть слово в этом тусклом свете или просто от скуки смотрит на фотографии; мужчина и женщина средних лет — явно семейная пара — устроились в середине салона и первые два часа пути беспрерывно смеялись, а теперь спали, привалившись друг к другу; и двое совсем молодых мужчин, лица которых покрывали ссадины и почти сошедшие синяки, безмолвно глядели в окно. Они сидели в самом конце салона, и старушка с газетой первое время часто оборачивалась, чтобы посмотреть на них. Они казались усталыми, а их глаза… Её бросало в дрожь: такое она видела только однажды, очень-очень давно, в детстве, но запомнила на всю жизнь. Такие глаза были у её дяди, который пережил ужасное землетрясение, в котором под завалами погибли его друзья. В её памяти постоянно всплывало его молодое лицо с мёртвыми глазами старика.       В автобусе было полно места, но мужчины сидели рядом, куда ближе, чем следовало бы, их плечи соприкасались, но они не делали попыток отодвинуться друг от друга, а, напротив, как будто старались прижаться теснее. У одного из них были перебинтованы руки, и сначала она никак не могла понять, что именно в этих руках кажется ей неправильным и пугающим, поэтому снова и снова оглядывалась, пока не рассмотрела, что на каждой кисти отсутствует по одному пальцу. «Неужели снова произошло что-то подобное?» — испуганно думала она, снова и снова перелистывая свою газету — вдруг упустила что-то важное, ведь не должны молодые люди выглядеть так, это просто… нечестно. Да, именно нечестно. На странных пассажиров она старалась больше не смотреть.       Вейлон глядел в окно, за которым почти ничего нельзя было увидеть, но он и не пытался. В тёмном стекле отражался Майлз, и Вейлон смотрел на его измождённое лицо. Они оба знали, что до нужной остановки им ехать меньше часа и пора что-то решать, и каждый уже принял решение для себя.       — Скоро приедем, — озвучил, наконец, очевидное Майлз. — Что будем делать дальше?       — А чего хочешь ты?       — Я не хочу расставаться, но решать тебе.       — Я боюсь оставаться в одиночестве, — признался Вейлон. — Если ты согласишься терпеть такого соседа, то…       — Тогда едем вместе. — Он вздохнул, и программисту показалось, что это вздох облегчения. Майлз развернул карту со схемой автобусных маршрутов, которая лежала на соседнем сиденье рядом с рюкзаком и сказал: — Минут через сорок наша остановка. Если повезет и расписание автобусов окажется правильным, то придётся подождать всего лишь час. К утру будем на месте. Я, если честно, уже безумно устал от этих пересадок.       — И я, — согласился Вейлон. — Какая это уже по счёту?       — Если считать вместе с поездом, то будет пятая, — Майлз сунул карту в рюкзак и откинулся на спинку сиденья.       Им всё же повезло, и следующий автобус пришёл вовремя. Внутри, кроме них, оказались лишь двое пассажиров — пожилая пара. Вейлон и Майлз снова ушли в самый конец салона и точно так же устроились рядом. Вместе было не так страшно. В глазах Вейлона стояли слёзы, и Майлз, понимая, что никакие слова не помогут, молча взял его за руку.       Вскоре они задремали, привалившись друг к другу. Это был не вполне сон: их будили любой неожиданный звук, тряска, свет ярких фар редких встречных машин, но, по крайней мере, не было сновидений, не было кошмаров и боли, только полузабытьё, туманная дымка в голове. Проснулись окончательно они лишь на рассвете, когда первые солнечные лучи упали на их лица. Ехать оставалось совсем недолго, они решили завершить путешествие в городе под названием Лоренс.       Не было и семи утра, когда они, уставшие от долгой дороги, бросили свои вещи на лавку в пустом парке и начали изучать объявления в газете. Это было неудобно, но выбора у них не оставалось: телефоны и ноуты они купили после второй пересадки, пока ждали нужный автобус, никакого интернета не было, а все кафе, мимо которых они прошли, оказались закрыты. А ещё поиск жилья по газете отчего-то казался им безопаснее, но ни один из них ни за что не признался бы в этом.       День обещал быть тёплым, где-то в ветвях пел соловей, пахло травой и утренней свежестью. Но мужчины не могли наслаждаться этим моментом, не могли просто любоваться парком: боль тупой иглой засела в сердцах, страх не отпускал их даже в такое чудесное солнечное утро.       Подходящая квартира отыскалась удивительно быстро, не прошло и пары часов: трёхкомнатная, она находилась в полупустом доме на окраине города. Почти все квартиры в этом доме сдавались, но спросом не пользовались. Хозяин — пожилой приветливый мужчина, живущий в соседнем доме, — сообщил, что на их этаже обитает только одна семья.       — Дома есть, а жить некому, — пожаловался он, когда Вейлон протянул ему оплату за месяц. — Молодежь уезжает, путешествует, а старики умирают. — Хозяин покачал головой, а потом долго разглядывал их, явно желая, но не решаясь что-то сказать. Уже на пороге он всё же задал вопрос, который, вероятно, хотел задать с самого начала: — Так что с вами случилось, парни?       Он говорил, конечно, о синяках и порезах на их лицах и о руках Майлза, которые он успел мельком увидеть прежде, чем репортёр сунул их в карманы.       — В аварию попали, — соврал Майлз.       — Страшно, наверное, было?       — Ужасно, — согласился Вейлон.       Мужчина тактично умолк, больше вопросов он не задавал, лишь напоследок с заботой в голосе сказал:       — Берегите себя.       Они почти валились с ног от усталости, но отдыхать было некогда. И страшно было расслабиться хоть на мгновение, перестать думать об обычных бытовых мелочах, покупке необходимых вещей: еды, одежды — всего, что могло понадобиться в первые недели. Выходить из квартиры в ближайшее время они не собирались, следуя совету Саймона и собственному здравому смыслу. Эти простые заботы отвлекали от страшных образов, поэтому оба с готовностью забили ими свои головы.       Плотные шторы в комнате были задёрнуты, серый витиеватый узор на обоях казался чёрным в полумраке, бордовый диван почти сливался с тенями на полу. Они вернулись домой больше часа назад, нужно было зажечь свет, но у них не было сил сдвинуться с места.       Майлз как упал на кресло, так с него и не вставал. Он смотрел в бледное лицо Вейлона и не знал, что сказать, что сделать, чтобы ему стало хоть немного легче. Его вообще не должно было здесь быть. Майлз отчаянно надеялся, что воспоминания Вейлона о семье всё-таки окажутся настоящими, что ему есть, к кому возвращаться. Майлз думал, что если это так, то он просто попрощается с ним, даст им всем время уехать, спрятаться, и только после этого опубликует видео. Сам. Один. Он так хотел, чтобы хоть у одного из них был шанс на нормальную жизнь. Теперь такого шанса нет, и они оба здесь, заперты в своих воспоминаниях. Сколько они смогут продержаться, пока безумие не возьмёт над ними верх?       День кончился и наступил новый, такой же мрачный. Майлз понимал, что всё ещё пребывает в шоке и не вполне осознает, что с ним случилось. Это состояние затянулось, но, вероятно, лишь из-за того, что всё это время разум его был наполнен тревогой за Вейлона и занят решением проблем. Он знал, что шок скоро пройдёт, и тогда… Он очень надеялся, что сможет держать себя в руках и лишний раз не беспокоить Вейлона.       Майлз отвернулся от своего отражения в зеркале ванной и предпринял ещё одну попытку перевязать травмированную руку. Пальцы не слушались, повязка снова и снова спадала, Майлз ругнулся, и проходящий мимо Вейлон заглянул в приоткрытую дверь.       — Давай лучше я? — предложил он, видя бесплодные попытки репортёра сменить бинты.       — Не надо, я сам.       Но Вейлон не послушал, он опустился на колени перед сидящим на краю ванны Майлзом и осторожно взял его за руку, обработал аккуратные швы антисептиком. Если верить словам врачей, они должны были рассосаться сами через несколько дней. Рука сильно дрожала. Вейлон поднял голову и увидел, что Майлз нахмурился, прикусил губу, а лицо его залила смертельная бледность, и понял, что ему очень больно.       — Ты не ставил обезболивающее?       — От него я хочу спать, — Майлз вымученно улыбнулся.       Вейлон поспешил перевязать руку чистым бинтом, и Майлз нехотя протянул ему вторую.       — Не самое приятное занятие, — прокомментировал он, наблюдая, как Вейлон закручивает крышку антисептика и тянется за бинтом. — Тебе не противно делать это?       — Ничуть, — ответил мужчина, закрепляя конец бинта на запястье репортёра. — Ты действительно думаешь, что это может быть неприятно после всего, что мы видели? — Он заправил конец бинта под повязку, а потом склонил голову и зачем-то коснулся губами обнажённого участка кожи на тыльной стороне его ладони. — Иди в комнату, я принесу тебе лекарства.       Это были безрадостные дни. Или даже недели — они потеряли счёт. Большую часть времени они проводили вместе: просто сидели рядом, тихо терпели свою боль, разговаривали редко. Говорить о пережитом было слишком тяжело, а ничего другого в голову не шло. Иногда кто-нибудь вспоминал, что нужно поесть, и они вдвоём шли на кухню. Оставаться в одиночестве было страшно.       Первое потрясение Майлза прошло через несколько дней после переезда, когда все основные вопросы были решены и уже не приходилось волноваться о безопасности. Это произошло ранним утром и оказалось подобно лавине: на него в один момент обрушились все самые страшные, самые тяжёлые воспоминания, он не мог вздохнуть, почти ничего не видел, чувствовал только безумный страх и был уверен, что сейчас умрет. Но паника прошла, головокружение прекратилось и восстановилось дыхание. Он сжался в комок под своим одеялом и, глядя в окно на розоватое рассветное небо, ждал, когда сердце перестанет биться так сильно.       Вскоре они начали говорить много и часто: и о Маунт-Мэссив, и о своём прошлом. И Вейлон был очень признателен Майлзу за то, что он слушает его бесконечные истории, разрозненные, постепенно возвращающиеся воспоминания из детства, вникает в эти рассказы и сочувствует по-настоящему. Майлз оказался удивительным человеком: понимающим, всегда готовым выслушать и помочь. Это он смог найти где-то на просторах интернета старую, не очень чёткую фотографию семьи Вейлона, а однажды вышел из дома и вернулся с приятной на вид деревянной рамочкой, в которую было вставлено фото: с него в солнечный день улыбались все четверо Парков, и незнакомый Вейлону мужчина, сидящий за столом за их спинами — друг или родственник — приветственно махал в камеру, а в самый угол кадра попал какой-то размытый предмет, подозрительно напоминавший собачью лапу. Фотография теперь стояла на полке у кровати Вейлона, и он часто разглядывал её, не представляя, как благодарить Майлза за всё, что он делает. И не зная, как спасти его самого от боли и ужасных воспоминаний.       В обычное время Майлз делал вид, что всё в порядке, что он оправился от пережитого. Ему хотелось справиться со всем самостоятельно, как он и привык, он не желал добавлять Вейлону тревог. Но хоть он и молчал, Вейлон знал, что Майлзу приходится очень тяжело.       Майлз был сильным, невероятно сильным, в Маунт-Мэссив он перенес куда больше, чем виновник его несчастий, и продолжал жить дальше, продолжал заботиться о новом друге. Вейлон не мог им не восхищаться, но сердце его обливалось кровью, когда он видел бледного и измученного Майлза по утрам, слышал его прерывистое дыхание, когда тот думал, что остался один, его стоны по ночам, полные боли и ужаса, и тихие всхлипы из спальни или ванной.       Вейлон видел, как напрягается и белеет его лицо, как трясутся руки. Он знал эти моменты, когда боль в искалеченных кистях становилась невыносимой. Майлз терпел молча, иногда прикрывая глаза и судорожно втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Вейлон каждый раз приносил обезболивающее, делал спасительный укол, но скоро раны зажили, а лекарства перестали помогать. В эти моменты Майлз старался спрятаться где-то, запереться в своей комнате, в ванной, лишь бы не беспокоить Вейлона, а тот не знал, как лучше поступить: броситься за ним и оставаться рядом или просто не мешать, не заставлять его чувствовать себя ещё хуже. Поэтому он каждый раз просто подходил к двери и ждал, сам не зная чего.       Дни не летели — они тянулись, время будто остановилось. Слово «неделя» стало для обоих синонимом «бесконечности». Борьба за собственный рассудок выматывала, постоянные кошмары почти не позволяли спать, а редкий сон не давал отдыха, не приносил облегчения. Вейлон старался не смотреть в зеркало, откуда на него взирал живой мертвец — похудевший, с тёмными кругами под глазами.       Прошло слишком мало времени, и Компания Меркоф, разумеется, ещё не получила по заслугам, но снятые ими ужасы и имя Майлза быстро подняли шумиху, дали старт целой серии расследований. Мужчины и не надеялись, что в ближайшие месяцы или даже годы справедливость восторжествует. Они старались не привлекать внимания и выходили из дома ещё реже, чем обычно, особенно Майлз, которого узнали по кадрам из видео. Наивно было бы надеяться, что никто не узнает его: он обладал необычной, запоминающейся внешностью. Всё в нем было как-то гармонично, идеально сочеталось друг с другом: и красивое, хоть и усталое, лицо, обрамлённое теперь отросшими почти чёрными волосами, и стройное, даже изящное, тело. Сложно было отвести от него взгляд, и Вейлон часто ловил себя на том, что в очередной раз пялится на Майлза, который будто и не замечает этого.       Вейлон чувствовал, что летит в пропасть. Даже несмотря на постоянную поддержку Майлза, он всё глубже увязал в безумии. Воспоминания, которые внезапно вырвались из давно запертой клетки и заставили его словно бы пережить всё заново, переполняли, казалось, не только голову, но и всё его тело. Память о произошедшем в лечебнице смешивалась с кошмаром из детства, разрывая его сердце на части. Ужас от мыслей о близком сумасшествии непрерывно терзал его. И в один из вечеров Вейлон, не в силах больше справляться с этим самостоятельно, поделился своей тревогой с Майлзом:       — Моя реальность разделилось на до и после. И «до» — это сон. Я думал, что знаю себя, был уверен, что жил в приюте всегда, с самого рождения. Наверняка там хоть раз говорили со мной о родителях, но я забыл. Абсолютно всё забыл. — Он перевёл дыхание и добавил: — Мне страшно.       Майлз повернулся к нему, тихо вздохнул.       — Твой мозг заблокировал тяжёлые воспоминания, это была защита, но твоё прошлое никуда не делось.       — Мне теперь постоянно кажется, что того, что было до Маунт-Мэссив, не существовало. Или происходило с кем-то другим. Будто это не моя жизнь.       — Помни, что это не так. Хоть ты временно утратил память о детстве, но все остальные годы были настоящими. И в них наверняка было что-то хорошее, так не забывай же об этом. Если мы не будем держаться за то лучшее, что с нами происходило, то Маунт-Мэссив сведёт нас с ума.       — А за что держишься ты?       Майлз посмотрел на него своим долгим странным взглядом, но всё же тихо ответил:       — За тебя.