Третий лишний

      Америка жил один двести лет. И дальше бы прожил, вот честно.       Он не помнил о прошлой жизни почти ничего, но помнил, что она была, и что ему было больно. Так больно, словно кто-то по частям вырезал ему внутренности, убивая, но всё равно заставлял жить. Этого весьма смутного ощущения было достаточно, чтобы не пытаться вспомнить, что бы там ни было.       — Но где-то же она должна быть. Твоя пара, — Франция осторожно погладил его по плечу. Америка дёрнулся, но от отчётов не оторвался. Мысли о соулмейтах будили то неясное и болезненное ощущение, и он как будто бы вспоминал что-то на миг, но воспоминания исчезали, оставляя лишь чувство амнезии. Он не любил это чувство.       — Прости, но я не собираюсь их искать, — сказал он, как отрезал, и сам же осёкся. Вздохнул в стоящем у камина кресле Канада, отчим продолжил было щебетать что-то, привыкший к подобным ответам, и США вздохнул было с облегчением, но у Франции интуиция была слишком сильно развита, чтобы вот так пропустить его промах.       — Подожди, — прервал сам себя он. — Ты сказал — их?..       — Я не хочу об этом говорить, — машинально произнёс Америка. Перед глазами скользили буквы отчётов, но он видел не их, а две пары глаз: знакомые, ненавистные до боли. Он подозревал когда-то, что его собственная ненависть к ним была слишком необоснованно сильной, но чтобы настолько…       — И ты молчал?! — Франция был явно задет за живое, но сейчас США был не в том состоянии, чтобы успокаивать импульсивного отчима и обиженно сопевшего где-то там, в глубинах его рабочего кабинета, Канаду. У Америки была работа, и он не хотел выполнять её плохо, какие бы страсти не кипели в его душе.       Франция успокоился слишком внезапно.       — Аме, я понимаю, как это тяжело, когда тебя отвергает родственная душа. Ты мог бы просто поговорить с нами.       — Ты мог бы просто хотя бы сказать об этом, — осторожно заметил Канада. Голос его был мягким, и в нём не было обвинения. Америка не оборачивался, но знал, что брат смотрит на него, подперев щёку ладонью, из своего любимого кресла, которое Америка в своём кабинете поставил специально для него. Чувство вины укололо где-то под рёбрами, и поэтому он ответил резче, чем ожидал.       — Конечно, ты знаешь, Франция, — это прозвучало настолько грубо и обиженно, что он сам удивился. Он… Не хотел. Франция сделал шаг в сторону, порывисто вздохнул. Он, и правда, знал. Британия был худшим соулмейтом из возможных, вероятно, даже хуже, чем Россия и Китай. Америка мог по пальцам пересчитать жизни, в которых его отец и его отчим были счастливы. По крайней мере, из тех, что он помнил. Прошлая жизнь всё ещё виделась весьма смутно.       — Прошу прощения. Мне не стоило лезть к тебе в душу, — голос Франции звучал слегка прохладно, но в нём была изрядная доля вины. США покачал головой.       — Рад, что ты это понимаешь, — как можно мягче произнёс он. — Я расскажу, когда буду готов, хорошо?       — Да, — Франция шумно вздохнул. Кажется, в глубине души он всё ещё был критически не согласен с тем, что его не посвятили. — Пойдём, Кан. Ему надо побыть одному.       Канада плавно поднялся и, проходя мимо, погладил Америку по волосам.       — Если что, звони, — Франция чмокнул США в щёку на прощание и прикрыл дверь кабинета за собой. Вскоре квартира опустела.       Америка в тот день слишком лихорадочно перебирал отчёты. И не зря. Разговор будто бы оказался пророческим, потому что через несколько недель появился тот, кого он не хотел видеть совсем.       Китай пришёл, не постучав. США добавил в мысленный список дел пункт «наехать на Францию», чтобы не давал ключи от его квартиры кому попало.       Америка сидел в своём кабинете. Он мог сидеть в нём бесконечно, не отрываясь от работы и не заходя в спальню сутками. Когда вошёл Китай, он продолжал смотреть в отчёты и только кивнул на кресло перед своим рабочим столом. Китай осторожно сел.       Следующие несколько десятков минут США старательно его игнорировал. Китай старательно ждал. В конце концов, нервы сдали у самого Америки и он, взбесившись, резко спросил, так и не подняв головы:       — Что понадобилось?       Китай рвано вздохнул.       — Поговорить.       — Повод? — Америка был раздражён. Его неприязнь с каждой секундой всё увеличивалась и увеличивалась, но вместе с тем хотелось поднять наконец глаза и посмотреть так, как он всегда смотрел украдкой, любуясь. И от этого желания становилось ещё хуже в груди. Отвратительно.       Я знаю, что ты вспомнил.       Америка со стоном схватился за голову. Слышать чужие мысли было болезненно. Как хорошо, что раньше этого не было.       — Мы закрывали их от тебя всё это время, — голос Китая звучал почти равнодушно, но Америка успел уловить тоску. — Поскольку ты вспомнил, я пришёл сказать, что не подпущу тебя к нему.       И тут он сорвался.       — Почему?! Я что, не достоин даже крохотной надежды?!       — Потому что, — спокойно ответил Китай и спокойствие в его пронзительно-жёлтых глазах пугало. — В каждой жизни, сколько я их помню, ты всегда, намеренно или нет, становился причиной его смерти.       — Ты врёшь, — голос Америки дрожал.       — Ты не помнишь, но, — Китай вздохнул. — Я давал тебе много шансов, особенно в самом начале. Но… Я думаю, мне достаточно рассказать, что в жизни, где истинные пары контролируют сон друг друга, ты не давал ему спать годами, просто чтобы посмотреть, что будет. На сто девятом году этой пытки он умер от истощения. В другой раз ты зарезал его ножом прямо после секса, потому что он тебе надоел. В третий ты убил его по политическим причинам. В четвёртый…       — Можешь не продолжать, — севшим голосом остановил его США. — Как я убивал тебя?       — Это неважно, я тебе давно простил, — Китай покачал головой. — Как и он. Мы даже раньше периодически стирали тебе память, чтобы новую жизнь начать с чистого листа. И себе стирали. Но всё повторялось вплоть до того момента, когда тебе было двести лет или чуть больше. До этого момента мы спокойно жили вдвоём или втроём, как получалось, а потом ты сходил с ума. Или уже был сумасшедшим, но зачастую мы просто не обращали внимания.       — И что ты… Предлагаешь? — США почувствовал себя гадко. Он же ещё ничего не сделал, так почему?!.. До обидного сильно хотелось плакать, но США, он помнил точно, уже много-много жизней не плакал, хотя очень хотелось.       Китай достал пистолет и молча положил его на стол, сталь гулко ударилась о дерево.       — Россия не знает, я старательно закрывал твои мысли от него всё это время. Сам или помочь?       — Сам, — голос сел окончательно. Пистолет лёг в руку, как влитой. Надо же, Китай даже поинтересовался его предпочтениями в оружии. Он медленно приставил дуло к виску и наклонился через стол. Китай всё понял без слов.       Его губы были мягкими и осторожными. Америка наслаждался последними минутами своей жизни. Чувствовать эти губы было лучшим, что с ним случалось за эту самую жизнь, и он ни о чём, пожалуй, не жалел.       — Это был мой первый поцелуй в этой жизни и последний, как иронично. Пообещай мне, что он будет счастлив, — отстранившись, пробормотал Америка.       — Обещаю.       — Передай Франции и Канаде, что они были мне очень дороги.       — Хорошо.       Америка, я люблю тебя.       В виске болезненно пульсирует, и он чуть не роняет пистолет. Руки дрожат.       Выстрел.       Безжизненное тело Америки смотрит стеклянными глазами наверх, пистолет выпадает из его ещё тёплых рук. Китай вздыхает.       — Надеюсь, в следующей жизни я всё забуду, и ты будешь с нами. Но пока я помню, быть с нами я не смогу тебе позволить.       И он уходит, запирая квартиру на ключ, который он Франции, кажется, уже не вернёт. Не в этой жизни точно.