Третий лишний

      Америка ненавидел свои руки. Он всегда прятал запястья. И не потому что рисунки на них были по меньшей мере оскорбительными, а потому что он стыдился того, что был связан именно с ними.       В мире не было существа, чьё эго могло конкурировать с его по размерам, США прекрасно это понимал и старался оградить своих соулмейтов от своего дурного характера. По возможности. Но он не может гарантировать того, что его непринятие не выйдет из-под контроля.       Его жизнь раз за разом кончалась очень печально, а твёрдое намерение не кончать с собой оказывается слишком хрупким, и с этим необходимо что-то делать.       Первым его на эту мысль натолкнул отчим.       — Ты, насколько я знаю, так ни разу и не дожил до конца всего сущего? — полувопросительно сказал он однажды, обнимая его со спины, пока США склонился над документами — привык забываться работой в прошлой жизни. — Не хочешь посмотреть хотя бы раз, что будет?       — Посмотрим, что будет завтра, — отмахивается от него Америка, пытаясь стянуть чужие руки. — Не верю, что в конце всего сущего будет настолько интересно, чтобы терпеть все девятнадцать тысяч лет до его наступления.       — Эти девятнадцать тысяч лет тоже всегда очень интересные. Ты слишком многое теряешь, — Франция взъерошил его и так торчащие во все стороны волосы и отпустил, хихикнув.       — Позволь мне решать самому, — отрезал США, уткнувшись обратно в отчёты.       — Не груби, — Франция вырвал у него из-под носа злоссчастные документы и отбросил их на дальний край стола. Америка со вздохом развалился на кресле, разминая спину, и скрестил руки на груди. — То, что они не с тобой, это не повод. Я же пережил как-то, и ничего. Когда-то на конец всего сущего действительно стоит посмотреть. А лучше — провести все девятнадцать тысяч лет с теми, кто тебе дорог, если ты понимаешь, о чём я.       — Прекрати лезть мне в душу, — мягче, чем планировал, ответил США.       — Насколько я понимаю, проблема не в них, а в тебе. Так реши эту проблему, и дело с концом. Ты ведь и сам понимаешь, что, — руки Франции помассировали его плечи, заставляя расслабиться, а потом отчим вновь обнял его со спины, поставив подбородок на макушку, — твоё поведение абсолютно неадекватно даже в обычной жизни, а когда дело касается их, оно вообще выходит за все возможные рамки.       — И что ты предлагаешь? — после недолгого молчания спросил Америка с напряжением в голосе. Он подозревал, что Франция готовил ему какую-то подлянку, но не мог понять, какую именно.       — Психолог. Квалифицированный и посвящён во все тонкости твоей, так сказать, ситуации, но при этом абсолютно компетентный.       — Я не псих.       — И всё же? — Франция ласково погладил его по щеке. Америка скрипнул зубами.       — Возможные кандидатуры?       — СССР, — США вскочил с кресла, стряхнув, наконец, руки Франции.       — Ни за что! — разъярённо зашипел он на него. — Да он скорее вгонит меня в депрессию, чем поможет!       — Ты и так в депрессии, хуже уже некуда, — невозмутимо заметил Франция. США раздражённо цыкнул. — К тому же, тебе позарез нужен кто-то, кто отлично знаком с ситуацией. Китай не подходит, он заранее необъективен.       — Почему это не может быть, к примеру, Канада? — у США кулаки стискивались сами собой от злости и какой-то неясной обиды, стоило ему представить, как он изливает душу мудаку-коммунисту. Нет. Точно нет.       — Потому что Канада слишком мягкий с тобой, а тебе следует пересмотреть свои некоторые… Привычки. Союз идеально подойдёт на эту роль.       — Я подумаю, — США отвернулся от довольного лица Франции и уселся обратно в кресло, чиркнул зажигалкой и закурил. Клубничные. — А сейчас, будь добр, не мешай мне, я работаю.       А потом случилось то, что окончательно пошатнуло его уверенность в себе.       — Ну почему ты просто не можешь вести себя не как сволочь? — Россия говорит это безо всякой злости, а глаза у него — грустные-грустные, синие-синие. Невозможно космические глаза.       Кажется, Америка со злости, что Россия с Китаем держались под столом за руки — слишком заметно — забраковал какой-то важный для них обоих проект.       С языка рвались извинения, но гордость душила горло – он на физическом уровне не мог признать, что он был неправ. И это было ужасно, потому что полный ненависти взгляд Китая и печальный взгляд России просто ломали его изнутри.       — Я договорился с Союзом, — произнёс Франция, только подняв трубку. — В четыре послезавтра в его доме под Москвой.       — Спасибо, — выдохнул США с облегчением и сбросил вызов. Он был рад, что ему не пришлось унижаться и что-то просить — отчим, как и всегда, понимал его лучше его самого.              Не то чтобы Америка никогда не был на союзовой даче, был, ещё как был, но теперь она выглядела ещё более странно, чем во все прошлые разы. Ему, пожалуй, не стоило больше этому удивляться.       Он разделся в скромной прихожей, надев оставленные специально для него пушистые тапочки и прошёл в чужой кабинет — единственное место в этом доме, помимо прихожей, куда его пускали.       Горел мягким светом торшер. Союз сидел в кресле перед камином, США, по странному не совсем совпадению успокаивал огонь и читал книгу. Одежда была небрежно-повседневной: серый пушистый свитер и свободные штаны, неуловимо напоминающие пижамные. Одна нога была закинута на другую, на носке болтался тапочек. Волосы были сплетены в две тугие толстые косы, как и всегда.       — Присаживайся, — Союз махнул на кресло рядом с собой, а сам загнул уголок страницы и поставил книгу на полку. Пока садился, США успел разглядеть «Преступление и наказание» Достоевского на обложке. — Для начала я должен сказать, что не мешаю личное с работой, а потому в стенах этого кабинета тебе придётся отставить свои личные неприязни. Обещаю способствовать этому как только могу.       — Хорошо, — США сглотнул. Он чувствовал тревогу и лёгкое раздражение, а ещё страх. Он всегда отталкивал мысли и рассуждения о своей жизни куда-нибудь подальше, в самый угол сознания, и не то чтобы был этим недоволен. — Пока что я всё понял.       — А теперь тебе придётся говорить со мной. Очень и очень долго. И разговор обещает быть не из приятных, — Союз смотрел в огонь, и Америке отчего-то показалось, что огонь успокаивает их обоих. — Могу налить вина, но ничего крепче тебе во время моих сеансов нельзя.       — Без вина как-нибудь обойдусь, — США порывисто вздохнул и поёжился.       — Отлично. Начинай.       — Что?       — Рассказывать. Можно хоть с самого детства. Ситуации, в которых тебе было плохо, и почему. Ты же зачем-то пришёл ко мне, хотя тебя, кажется, ещё недавно вполне устраивало своё поведение и самочувствие.       — Вот так сразу?       — А что ещё? С бубном станцевать, минет сделать? — Союз насмешливо фыркнул, дёрнул головой, и его косы дёрнулись вместе с ним. Это некстати напомнило о Китае — у него такие же золотые волосы. И глаза. Золотко. Ради него и России стоило стараться.       — Я был бы не против минета, ты как раз в моём вкусе, — Союз скептически поднял бровь, но США проигнорировал его. — Но так получилось, что мне надо измениться для тех, кому я сам собираюсь делать минет.       — Ты растёшь в моих глазах. Превосходное начало, продолжай. Как ты понял, что тебе нужно меняться?       — Когда убил Россию в первый раз.              Встречи с Союзом приносили свои плоды. США начал мягче относиться к близким, прощая им их недостатки, прекратил открыто провоцировать на конфликты воплощений, которые просто попадались ему под руку и раньше служили ему этакими куклами для морального битья. Ему стало легче сопереживать и прощать себе и всем вокруг недостатки. Будто бы душу отпустило.       Но потом всё вновь пошло под откос, потому что появились они.       Он, как бы не старался, смягчить своё отношение именно к ним никак не мог — дико ревновал их друг к другу и к окружающим, но вместе с тем, казалось бы — бери, не хочу, они же абсолютно ничего не помнят, но чувство вины заставляло его ненавидеть их и себя. Он хотел, чтобы они принадлежали только ему, и он мог распоряжаться их жизнями как угодно, и это неправильное по своей сути желание сводило его с ума. Вины становилось всё больше и больше, она паразитировала на его гордости, и всё это создавало дикий коктейль злости, агрессии и раздражения.       — Нам очень нужен этот проект, — с нажимом повторил Россия. — Очень, США. Не будь мудаком хоть раз в жизни.       — А я не могу его одобрить из соображений личной безопасности и безопасности моих союзников, — с раздражением бросил он. Союзники благоразумно молчали в тряпочку, хотя явно были не особо согласны. Этот спор уже начал надоедать.       — Но тебе он тоже принесёт немало выгоды, — сдержанно заметил Китай, хотя США видел, как ему хотелось ударить его папкой по лицу.       — Я подумаю, — согласился он, наконец, и Россия с облегчением вздохнул. Китай устало покачал головой.       После собрания его догнал Россия. Он дёрнул его за рукав, и сначала Америка не обратил на этот жест ни малейшего внимания, только остановился, слушая чужую сбивчивую речь.       — Прости, но ты не мог бы задержаться, я хотел бы обсудить этот проект подробнее… Ой.       Рукав порвался, обнажая не очень приличный рисунок на запястье. США, ещё не до конца осознав, что только что произошло, выдернул свою руку из чужой хватки и пошёл дальше.       Только садясь в машину, он понял, что именно случилось.       Хотя подумаешь, они теперь знают. И что сделают? Да ничего. Потому что такой соулмейт, как Америка, им обоим не сдался — с самого начала это было понятно. Неприятно, что они знают, но терпимо. Он переживёт.       Но они, как и всегда, его удивляют.       На столе в его кабинете в здании собраний лежит огромный букет тёмно-красных роз и коротенькая записка.       «Прости. Давай начнём всё сначала? Твои Р. и К.»       Какие же они… Идиоты. Это он должен был извиняться. Это он должен был отказаться от своих амбиций и своей гордости, а они… Они просто… У него нет слов.       «Нам не стоит пробовать. А.»       Он по-прежнему реагировал на них слишком остро и мог сделать что-то ужасное. Это было плохо. Внутри, в самом углу сознания, бродила шальная мысль, что эти так просто не сдадутся, однако он будет отталкивать их, как только может, пока хватит душевных сил.       — Почему? — в голосе России есть всё: и упрямость, и тревога, и тоска. А США терпеть не может, когда ему давят на жалость и на чувство вины.       — Вам вдвоём хорошо, разве нет? — он хмурится и отворачивается.       — Но мы бы хотели попробовать с тобой. Понимаешь? — Китай пробует положить руку Америке на плечо, но США её стряхивает.       — На кой чёрт оно вам сдалось? — спросил он раздражённо и сильнее дёрнул рукава рубашки вниз, чтобы запястья точно оставались прикрытыми.       На левом было нарисовано неприглядного вида мужское достоинство — явно Россия так развлекался, а на правом – некий буддистский (или не буддистский?) божок. Что примечательно, голый. А может, это и вовсе была какая-то картинка из камасутры, уж больно точно было изображено не очень хорошо получившееся у России мужское достоинство. Хотя камасутра — это, кажется, к Индии, а не к Китаю. В подобных мелочах Америка был крайне плох.       — Ты наш соулмейт, — заметил Китай, и резон в его словах был, но что-то мерзкое осело на языке у Америки от слова «соулмейт». Он достал себе сигарету из пачки и чиркнул зажигалкой раз, другой, а она всё не зажигалась. Он всё щёлкал и щёлкал, держа сигарету над ней. До ломоты в висках хотелось вдохнуть пагубного дыма и очистить сознание от всякого бреда.       — Ты мне нравишься, — сказал Россия, улыбнувшись. Отобрал у США наконец зажёную сигарету, затянулся разок и вернул. — Ты красивый. Сексуальный. И вредный. Готов поспорить, — Россия наклонился к его уху, потеревшись носом о висок, и продолжил томным шёпотом: — Что в постели ты огонь, детка. Ну так что? — Россия с явной неохотой отстранился.       — Согласен.       И сначала всё было хорошо. Они съехались. Регулярный трах превратил Америку из колючего дикобраза в доброго дикобраза, подворовывающего клубнику с кухни.       США мог часами смотреть на спину России, пока он готовит, любоваться вышедшим из душа Китаем, целовать его мокрую, разгоряченную спину, слизывая капельки воды, гладить потемневшие мокрые волосы, вдыхая запах чужого шампуня. Прятать лицо в шею России, обнимая его со спины, и дожидаться, пока ему не перепадёт что-то из ингредиентов для будущего салата, Россия обязательно скормит ему оливку или огурец, а потом чмокнет в нос и прикажет не лезть к нему под домашний халат до вечера. Не то чтобы США его послушает — лапать и щупать то, что есть у России там, под халатом, он очень любил.       Вечером они поужинают в уютной тишине, расправят кровать, и США заберётся туда, под одеяло, и его зажмут с двух сторон в темноте. Не то чтобы кто-то смущался, но Россия был неисправимым романтиком, и свет выключали исключительно по его требованию — так ближе, интимнее.       Дыхание в дыхание, стоны, голова кружится от непереносимого, почти болезненного удовольствия, и уже не важно, он или его. Слишком сладко, слишком нереально-правильно, а он уже и забыл, что от секса может быть настолько хорошо.       После, они лежат, выдохшись, лениво целуются. США нравится ощущать себя частью этого, быть в эпицентре любви и внимания.       Хо-ро-шо. Слишком хо-ро-шо.       Он прекратил ходить к Союзу, боясь, что они узнают о том, что он псих. Ненормальный. Ведь только ненормальным нужны психологи, верно?             Чуть позже он оборвал все связи со своими близкими, встречаясь с Канадой и Францией всё реже и реже. Они мешали ему проводить своё время с теми, с кем он хотел, разве не так?       И, наконец, он забросил практически всю работу, которой так дорожил в прошлом. Это и было концом всего.       — Ты можешь делать со своей жизнью всё, что хочешь. Но не жди подобного от нас, — голос Китая как никогда в эти сладкие, похожие на сон месяцы, холоден. — Я не собираюсь рвать все связи, не собираюсь оставлять свою работу, потому что это важно для меня.       — Важнее чем я? — требовательно спрашивает Америка, скрещивая руки на груди и раздувая ноздри.       — Это нельзя сравнивать. В моей жизни и в жизни России не можешь быть только ты, Америка. Мы социальные существа, мы должны быть в социуме. И ты тоже. Это ненормально, что ты шестой раз подряд запрещаешь России встретиться с Беларуссией.       — Я просто очень лю…       — Это не любовь. Это называется, ты считаешь его и меня своими вещами, — припечатал Китай. — И лучше тебе пересмотреть своё поведение, пока я…       — Пока ты не — что? — с вызовом произносит Америка. — Оставишь ночевать на коврике под дверью? Не пизди. Чёрта с два ты так сделаешь.       — Я отведу тебя к Союзу.       — Откуда…       — Ты думал, я не знаю? Это Россия наивный и доверчивый идиот, но не я.       — А не пойти ли тебе к чёрту?! — шипит Америка. — Если ты и так знал, что я псих, нахрена это всё вообще было нужно?! Скажи мне, сам же требовал «попробовать»! Попробовал, не понравилось! Поиздеваться решил?!       — Америка, успо…       Но США уже вылетел за дверь их спальни и заперся в ванной. Зажигалка горела через раз; за час он скурил целую пачку. В голове гудело от такого количества наркоты — не будет же он курить обычные сигареты, они вообще на него почти не действуют — лицо было опухшим от слёз, а в душе было дерьмово. Так дерьмово, что хоть убить кого-нибудь.       Он слышит, как возвращается с работы Россия, и они с Китаем о чём-то воркуют в коридоре. Слёзы злости льются сами собой. США выходит из ванной и достаёт из тайника пистолет, приставляет его к виску.       Россия испуганно кричит, успевая толкнуть его. Рука США дёргается, и вот у России остекленевший взгляд и дырка в виске.       — Что произо… — он стреляет раньше, чем успевает подумать. Китай охает и падает на пол. Одного взгляда хватит, чтобы понять — рана смертельная.       Что он только что сделал?       Что. Он. Только что. Сделал?!       Давя в себе рыдания, он дрожащими руками набирает знакомый номер.       — США? Что с тобой? — голос Союза сонный.       — Я… Я убил их…       Союз рвано выдыхает в трубку.       — Я просил тебя не принимать наркотики, помнишь? Сделанного не исправить, но ты можешь…       — Заткнись. Просто накричи уже на меня, как тебя хочется. Пожалуйста, Союз. Пожалуйста.       — Ты клинический идиот. Ты опять проебал всё, что у тебя было. У меня нет слов. Мне тебя жаль даже больше, чем Россию, потому что Россия умер счастливым, а ты — идиот.       — Я хочу умереть, — шепчет Америка.       — Останься. У тебя будет целых девятнадцать тысяч лет, чтобы разучиться причинять им боль и научиться любить. Ты всё сможешь. Если передумаешь, возможность умереть есть в любой момент.       Америка тяжело дышит, смотрит на трупы перед собой, и ему становится дурно.       Это его вина.       — Ну как, согласен? Я помогу. И они будут счастливы с тобой, я обещаю.       Рука США, в которой он держал пистолет, медленно разжалась, и пистолет гулко ударился об пол.       — Союз, — прошептал едва слышно он. — Можешь приехать, пожалуйста?..       — Конечно.