Третий лишний

      Америке нравилось смотреть вверх, потому что он всегда видел голубой и жёлтый — небо и солнце. Прямо как их глаза — небесно-счастливые, солнечно-замечательные, недостижимые.       Небо и солнце были всегда, а потому он всегда улыбался.       Даже когда его били кулаком в лицо, ломая нос. Даже когда говорили: «Мой сын обязан быть идеальным», даже когда запирали его одного в подвале на несколько месяцев. США ненавидел фразу «обязан быть идеальным» всей душой, ненавидел темноту внутри себя, которую она порождала, но всё равно улыбался.       Ради его личного Солнца и его личного Неба.       Ради того, чтобы уметь любить.              На лице США написана одна бесконечная скука. Он будто бы забавляется, играется, издевательски смотрит. Они вдвоём под его равнодушным взглядом ничто – они его вещи, самые любимые и самые важные, но всего лишь вещи, игрушки, всеми непослушными, слабыми конечностями и сердцем привязанные нитями к рукам кукловода, зависимые от одной лишь улыбки их персонального Бога.       Россия умирает, Китай чувствует это всем собой. Россия хочет заснуть, но не может, и каждую ночь вынужден просто лежать в объятиях их сумасшедшего монстра, служа забавным плюшевым медведем, по недоразумению умеющим дышать и говорить.       Шестьдесят три года прошло с момента, когда Россия перестал спать, а Китай перестал говорить. Его голос раздражал США, а потому Китай добровольно лёг на операционный стол, и ему удалили голосовые связки.       Китай рыдает над безжизненным телом России, но из его горла не вырывается ни одного звука.       — Что?! Почему он спит?! Он не должен спать! — голос США искренне обескуражен и истеричен. Китай дёргается, для него это словно пощёчина. — Я же заставил его не спать, но почему он спит? Что… Он мёртв?!       Китай подносит к собственному сердцу нож.       «Прости, США. Может быть, в следующей жизни у нас получится», — мелькает быстротечная, пропитанная виной мысль.       — Нет! Не бросай меня одного! — нож входит в грудь как по маслу, боль и сознание утекают из него вместе с кровью, все руки тёмно-тёмно красные, США визжит на одной страшной, громкой ноте, бледное лицо России отрешённо-спокойно, будто бы он и в самом деле спит, картинка перед глазами медленно уплывает, заменяясь темнотой, и только руки США, несущие за собой одно лишь неправильное, грубое насилие, всегда пахнущие железом и кровью руки нежно гладят его по лицу, а голос, ненавистный и любимый до боли в висках голос шепчет «уходишь… Все всегда уходят… Почему все уходят?..»       И только потом, когда мир грёз уже почти принял его в свои объятия, он слышит «доброго пути».       Китай просыпается и некоторое время лежит, тяжело дыша. Одеяла неудобно свернулись вокруг него, подушка отдавила шею, тело затекло, и любое движение было крайне болезненным. По виску скользила испарина, а он всё никак не мог нахлебаться ночного душного воздуха вдоволь, осознать, что он дышал и жил сейчас, и все кошмары остались в прошлом. Он не допустит повторения. Никогда.       Уже допустил. Много раз.       — Опять кошмары? — Россия завозился рядом, перевернувшись к нему лицом, и начал выпутывать Китая из клубка одеял. Он весь был такой — сонно-помятый, немного усталый после долгого рабочего дня и их вечернего секса, но счастливый, с засосом на плече и с зацелованными губами.       Китай любил его до безумия.       — Прости, разбудил, да? — хрипит он надломленным голосом, и Россия вздыхает осуждающе. — Просто сон.       — Они уходят, только когда он рядом, верно? — Россия притягивает его поближе к себе, обнимает и гладит по спине. Он пахнет их ужином и вечерней страстью, его запах успокаивает, и Китай дышит ему в ключицу, стараясь спрятаться от всего мира и от «все всегда уходят». Возможно, до утра у него получится это сделать.       — Я лучше не буду спать, чем это повторится, — Китай вжимается губами в чужую шею, да так и замирает, счастливо-несчастливый, парализованный страхом будущего и прошлого, но в тайне желающий, чтобы тепло одного существа все ещё было рядом с ними. И это слишком невыносимое, слишком изматывающее душу желание, потому что перед глазами после кошмарного тошнотворного бреда до сих пор отчётливо стоит мёртвенно-бледное лицо России, а в ушах звенит дикий визг.       Китай устал давать шансы именно тогда, когда США в самом деле готов был не проебать их.              Они видят США чуть ли не первый, предательски волнующий раз в 1946-м, во время основания ООН. Он смеётся над чем-то, что сказал ему улыбающийся Франция, а Китай слишком быстро находит его в толпе, поражённый до глубины души, со словами, застрявшими в горле.       Он ни в одной жизни не был так красив, как теперь. Россия рядом тоже замирает, и Китай всем собой чувствует его неверие и всеобъемлющий восторг.       Потому что лицо США буквально сияло. Он повернулся в их сторону, встретившись нечаянно глазами, и мир вокруг расцвёл, обрёл сияющие пестротой краски. Пиджак на США оказался ярко-малиновым, его лаковые туфли на острых высоких шпильках — чёрными, а волосы, свёрнутые на голове в две аккуратные ушки-шишечки — голубыми. Он улыбнулся, а у Китая сердце забилось в горле яростно и заполошено, до того был прекрасен США и его глаза — один тёмно-карие, другой светло-голубой и со звёздочкой у зрачка.       Он схватил дёрнувшегося было навстречу Америке Россию за руку, удерживая, но Америка шепнул что-то Франции на ухо и сам направился к ним, расталкивая толпу.       Китай помнил совершенно другого Америку. Другой Америка не умел улыбаться так, словно вокруг него сияли звёзды, а он сам был одной из них — самой яркой. Глаза другого Америки не мерцали так сильно, словно он невероятно любил их и был безумно рад видеть.       — Здравствуйте, — произнёс он, только оказавшись перед ними и снова широко улыбнулся. Китай боялся сказать хоть слово, словно это нарушит какой-то непреодолимый барьер из его принципов, и просто смотрел — у США веснушки были, как белые звёзды, и серёжки — в одном ухе большая золотая звезда и четыре маленьких вдоль края, а в другом малинового цвета клубничка, в тон пиджака и брюк, и всё это выглядело настолько безумно и превлекательно, что Китай приоткрыл рот в изумлении и сглотнул. Ему даже показалось, что у него слюна сейчас от восторга на пол потечёт, настолько США выглядел… Восхитительно.       — Здравствуй, — первым пришёл в себя Россия.       — Здравствуй, — эхом повторил Китай.       — Отлично выглядите! — Америка потянул руку для рукопожатия, предварительно стянув тонкую чёрную перчатку и обнажив изящное запястье. Китай обхватил его руку своей и… Кажется, он влип. Ни в одной из жизней он не был так влюблён с одного лишь взгляда. Россия пожал руку США вслед за ним, а после они оба замерли в неловком молчании и только Америку, казалось, ничего не смущало.       — Ты тоже выглядишь просто превосходно, — прокашлявшись, ответил Китай. Россия согласно угукнул, продолжая пялиться во все глаза.       — Благодарю за комплимент! — США звонко рассмеялся. Китаю хотелось одновременно побиться головой об стену, потому что это же Америка почему все уходят и вместе с тем, схватить его за талию и поцеловать, только чтобы он продолжал вот так вот смеяться — сквозь поцелуи его и России, показушно сопротивляясь и сияя своими глазами, а Китай мог бы проследить губами каждую его белую веснушку, каждую тонкую ресничку, зацеловать щёки и всё лицо.       Потом США резко замолчал, обернулся, словив, кажется, какой-то знак Франции, схватил аккуратно Китая с Россией под локти и куда-то потащил, попутно тараторя.       — Вы знаете, я недавно увлёкся модой и совсем скоро открою свой первый модный дом. Не хотите посмотреть на него? Я правда был бы рад, если бы вы пришли, но если и нет, ничего страшного, вы же не против, если я пришлю вам фотографии с открытия? — Китай пытался успеть ответить хоть на что-то, но США не слушал и продолжал болтать ни о чём. Россия выбрал тактику лучше него — он просто кивал и соглашался в нужных местах с умным видом, а сам косился краем глаза на обтягивающие малиновые брюки и в его голове явно происходил тяжёлый мыслительный процесс о том, как бы незаметно всё это впечатляющее добро пощупать.       Китай отключился на третьей минуте разговора, переставая вникать во всё то, что лил ему в уши Америка, и просто любовался. Ни в одной чёртовой жизни США не был таким солнышком, такой прекрасной светлой звёздочкой, сияющей так ярко, что слепило глаза. В него невозможно было не влюбиться.       — …скоро подпишут договор об основании ООН, поэтому мы должны подойти поближе, чтобы не пропустить, тут напитки раздают рядом, вы вино будете или шампанское?.. — Китай заторможено моргнул, когда ему в руку всунули бокал. Как оказалось, они втроём уже забрались на низкую длинную сцену, и Америка уже выпустил их, вместо этого настойчиво выясняя что-то у организатора. Китай перевёл взгляд на Россию — тот опрокинул в себя шампанское одним махом и поставил бокал на поднос проходящему мимо официанту. Китай замер на секунду, потом последовал его примеру — вино приятно обожгло горло, и он сцепил руку России со своей. Всё это было слишком неожиданно, сердце до сих пор упрямо и неровно прыгало где-то в горле. Вот глупое.       Выстрел.       Стрелявшему было лет семь. Неясно, как, но он пробрался на сцену незамеченным и сейчас направлял пистолет прямо на улыбающегося США. Сердце Китая остановилось от парализующего ужаса, но США, как ни в чём не бывало, зажал кровоточащее плечо и сел на корточки перед ребёнком.       Толпа воплощений замерла в страхе.       — Тебе не нужно больше стрелять, — мягко произнёс США и улыбнулся. — Я обещаю, что никогда больше не будет нужно, — и он вытянул руку ладонью вверх.       Ребёнок дрожал, весь обвешанный взрывчаткой, его трясло. Китай бросился было оттолкнуть свою только что обретённую звёздочку, закрыть её собой, чтобы хотя бы в этой жизни США остался счастливым как можно дольше, но ребёнок потянул пистолет в чужую руку, и… Когда Китай дёрнулся, схватил его обратно.       — В-вы ещё не услышали м-мои требования! — завопил он. — Мне нет смысла жить, я скоро умру!       — Тебе нет смысла умирать, а смысл жизни всегда можно найти. Ты ничего не потеряешь, если останешься здесь сейчас, а умереть ты можешь в любой момент, — США в каблуках и на корточках выглядел поразительно сексуально, но Китай не мог в полной мере насладиться зрелищем — ему было слишком страшно, пусть Америка и давал понять знаками, что у него всё под контролем, а своим вмешательством они сделают только хуже.       — У меня опухоль мозга. Мне и пр-равда нет смысла жить, — глаза у ребёнка были больные, обезумевшие. Америка улыбался ему, а в голове у него вертелись ночи в сыром тёмном подвале, разбитое лицо и «обязан быть идеальным». Этот ребёнок был поразительно похож на него самого.       — Знаешь, кто я? Меня зовут Соединённые Штаты Америки, и однажды мне сказали, что быть свободным невозможно, — он наклонился ниже и печально улыбнулся. Плевать, что весь зал слушал, затаив дыхание. — Потому что я родился рабом. А кто рождается рабом, тот и умирает рабом, это закон этого мира. И его дети рождаются рабами, и его внуки рождаются рабами, потому что однажды кто-то решил, что хорошо будет иметь такого раба, как я.       Ребёнок, кажется, плакал, Китаю было не очень хорошо видно. Сам он чувствовал тяжёлый ком в горле и сильнее стискивал руку России.       — Но я решил, что стану свободным. И вот я здесь. Это было нелегко — иногда, даже когда рядом не было моего хозяина, я всё равно был рабом — рабом своей ненависти к нему и ко всем вокруг, и я был несвободен ещё больше, чем когда хозяин у меня был. Но не теперь. Потому что теперь я знаю, что такое настоящая свобода.       Россия едва слышно рвано выдохнул, и Китай перестал неосознанно царапать его руку ногтями.       — Хочешь быть свободным, малыш? — и ребёнок вложил пистолет в руку США. Америка отбросил пистолет куда-то в сторону и принялся осторожно освобождать ребёнка от взрывчатки. Получалось у него подозрительно профессионально.       Только сейчас Китай почувствовал, что напряжение его отпустило. Сумасшедший день. Потом, в тишине и покое, он обдумает, что значило это «был рабом» и «все вегда уходят», но теперь он только вздыхает с облегчением — всё обошлось, за исключением того, что США задела пуля. Надо было как можно скорее осмотреть его рану.       — Не подходи, ты его напугаешь, — предостерёг его США. И Китаю оставалось только с неохотой послушаться, хотя парализующие спазмы всё ещё ходили по его телу, стоило только представить, что малолетний пацан мог попасть чуть правее, в чужое живое сердце.       Когда взрывчатка была убрана, Америка поднял ребёнка на руки, не обращая ни малейшего внимания на кровь, пачкающую малиновый пиджак.       — Теперь ты будешь моим сыном, — ярко улыбнувшись, заявил он, и не успел никто осознать, что вообще происходит, как он поцеловал этого ребёнка в лоб. — Ты не умрёшь ещё очень долго, я обещаю.       И на глазах у ахнувшей публики за спиной перемазанного в крови и грязи испуганного малыша с ошалевшими от шока и сумасшедшей радости глазами выросли широкие белые крылья. Волосы отросли на широкую голубую полосу, и хотя низ их остался грязно-русого цвета, это всё равно было красиво.       — Твоё новое имя Организация Объединённых Наций. Тебе нравится? — США поднял его над собой, засмеялся красиво и чуточку безумно, а ребёнок махнул рефлекторно крыльями, которые в несколько раз были больше него самого и чуть-чуть взлетел над чужими руками, но потом вновь приземлился на них, испугавшись. — Воплощения не умирают от рака. Ты теперь свободен.       — Папа, — только тихо успел пробормотать ребёнок, уставившись на Америку своими голубыми глазёнками, как всё потонуло в шуме и гвалте. Кто-то вопил от восторга, кто-то возмущался, что США опять всё решил за всех, и на кандидатуру ООН вообще должен был подойти другой человек, которого подобрали заранее, но Америка не слушал, он только улыбался и прижимал к себе своего ребёнка, свернувшего крылья на спине и сейчас прятавшегося у США на груди.       И Китай понял, что готов душу продать за Америку, потому что просто невозможно быть таким невероятным и замечательным.       — Смотрите, — США подошёл к ним. — Это теперь и ваш сын тоже.       Россия и ООН посмотрели друг на друга совершенно одинаковыми глазами и совершенно одинаково ревниво засопели.       Америка засмеялся. У Китая перехватило дыхание.              — Я не уверен, что это стоит того. Я думаю, вы обманываетесь насчёт меня, — США впервые в этой жизни на памяти Китая выглядел настолько сомневающимся.       Они втроём сидели в уютном кафе здесь, в Нью-Йорке. Прошло несколько десятков лет, прежде чем они смогли нормально встретиться после первого раза, но чем дольше длилось расставание, тем более волнующей была встреча, так что никто не жаловался.       Вот только возникла дилемма — США отказывался на какие-либо отношения, кроме дружеских.       — Почему? — Россия пил свой кофе и выглядел крайне задумчиво. Если бы не усы из пенки, которые Китаю очень хотелось слизать с чужих губ, он бы внимательней отнёсся к этому.       — Потому что я пусть и изменился в лучшую сторону, во мне всё равно осталась та жестокость, которая до сих пор причиняла вам обоим так много боли, я просто перенаправил её в другое русло, — США вздохнул. — Я не уверен даже, что вы знаете, что это такое на самом деле, потому что раньше вы сталкивались только с… Ситуациями, когда я чуть-чуть не сдерживался. Я принял эту часть себя и оградил от неё своих близких, но я не уверен, что вы тоже спокойно сможете принять её, даже если я не буду причинять вам вреда.       — Не попробуешь — не узнаешь, — заметил Россия.       — К тому же, ты же не делаешь ничего незаконного, — добавил Китай, и тут же осёкся под острым взглядом Америки.       — Как раз наоборот. Большая часть того, что я делаю — незаконна, — припечатал он и поражённо вздохнул. — Ты не знал? Серьёзно? Когда это ты стал таким наивным? Понимаю, Россия, но ты…       — Когда влюбился, — пробурчал уязвлёно Китай.       — Хорошо, ладно. Я покажу вам эту часть себя, и потом вы оба решите, хотите вы в самом деле быть со мной или нет, договорились?       — Конечно. Я абсолютно уверен, что наше мнение не изменится.       Лицо США на секунду исказилось в болезненной гримасе, но тогда Китай не придал этому особого значения. Россия всё ещё выглядел крайне задумчиво.              В клубе было темно, светомузыка била по глазам, а обычная музыка — по ушам. США тащил их на буксире через толпу, неприлично одетый и ярко накрашенный, здоровался с кем-то, смеялся.       Китай редко бывал в подобных местах — его характер к этому не располагал. Но США находился на пике молодости обычного воплощения и буквально сиял. Китай старался не портить ему настроение и прятать страдальческие вздохи.       — Здесь толкают наркоту, — шепнул США ему на ухо, касаясь липкими от неоново-фиолетовой помады губами. Китай подавил острое желание поближе притиснуть его к себе и облапить за все вызывающе открытые места. — Сейчас я разнесу эту тусу, а потом пойду по дворам бить отморозков до самой ночи. Но сначала — туса. Вы должны смотреть только на меня.       Он оставил их в толпе и протиснулся на сцену к диджею, выхватил у него протянутый микрофон, и понеслось.       Светомузыка била по глазам всё сильнее, США светился весь и вращался на сцене на своих трёхметровых каблуках, словно летал. Китай жадно ловил каждый взгляд, каждое резкое вульгарное движение и, кажется, влюблялся ещё больше.       Стояло каменно — то, что танцевал США, было отчётливо похоже на стриптиз.       Россия жарко дохнул ему в ухо и Китай тесно притиснулся к нему — возбуждением к возбуждению, до невозможности остро и сладко, но смотрели они оба всё равно только на Америку, сверкающего в блеске софитов фиолетовой помадой и фиолетовыми шортами, настолько короткими, что из-под них вылезала какая-то неясная татуировка.       Китай почти не помнит, что было дальше — кажется, несколько часов США не сходил со сцены и купался в обожании публики, а потом спустился к ним и перепачкал их губы фиолетовой помадой, а Китай наконец смог вдоволь потрогать его везде, где только можно. США стонал ему в шею, Россия — в ухо, и Китай чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.       А потом США стал пугающим.       Они и правда пошли бить отморозков. Точнее, США бил, а они смотрели. Китай не знал, чего ему хотелось больше — отчитать его или трахнуть уже наконец.              Проснувшись после сумасшедшей ночи помятым и с тяжёлым похмельем, Китай долго рассматривал татуировку на бедре Америки и ласково целовал её — на ней были метки с рук США из их прошлой жизни, обрамлённые чёрной рамкой-сердечком.       «Эта жизнь определённо удалась», — подумал он, и зря.       Накаркал, как говорит Россия.       Через несколько месяцев они нашли США накурившимся в их общей квартире, в которую они съехались не так давно, и он выглядел крайне плохо. Сидел на полу, облокотившись спиной на кровать, и смотрел бессмысленным взглядом в потолок. Глаза его покраснели и опухли. Китай скрипнул зубами. На это ему смотреть было просто невыносимо, в груди беспокойно ворочались тревога и плохое предчувствие.       — Почему ты это сделал? — голос России звучал напряжённо. — Что-то случилось, Аме?       Он присел рядом с ним на корточки и взял его руки в свои. Америка перевёл бессмысленный взгляд на него.       — А, вы уже вернулись?.. — улыбка США было неправильной — Китай это понял слишком отчётливо. — Просто захотелось… Расслабиться.       — Пообещай мне больше не делать так. Ты расшатываешь свои и так хрупкие нервы, ты понимаешь это? — Россия поджал губы. Америка вытянул свои руки из его хватки и отодвинулся в сторону, а потом снова посмотрел в потолок.       — Я не псих, — произнёс он спокойно, но что-то в его тоне Китаю очень не понравилось. — Я контролирую себя и свои действия. Или ты боишься, — США резко повернул голову на них, и лицо его осталось пугающе спокойным, — что я наброшусь на тебя? Как до этого — много-много раз. Не доверяешь мне.       — Мы доверяем тебе, — взвешивая каждое слово, произнёс Китай. Вид такого Америки заставлял его сердце ломаться от боли.       — Это — твоя самая большая ложь мне, золотко, — Америка усмехнулся. — Ты думаешь, я не вижу, как ты напрягаешься, когда я беру в руки кухонный нож? Или когда я курю свои клубничные сигареты? Спешу тебя успокоить — они без наркотиков, ты мог бы и спросить.       — Ты из-за этого накурился? — слова дались Китаю тяжело. Он никак не мог поверить, что его страх был настолько очевиден. Хотя бы потому, что он сам его не осознавал до этого момента.       — Отчасти. Я просто устал, — Америка снова посмотрел на потолок, и взгляд его стал крайне напряжённым. — Кстати, а вы не хотите срочно прогуляться до балкона?       — Что? Зачем?       — Без лишних вопросов, — США резко вскочил на ноги и вытолкал их до балкона быстрее, чем они поняли, что произошло, запер их там, вернулся в комнату, сорвал люстру и накрыл её собой.       Взрыв.              — Он спас ваши жизни. Отделались лёгким испугом, — констатировал Союз со вздохом.       — И что — теперь?       — А теперь у вас есть девятнадцать тысяч лет, чтобы найти, кто это сделал.