Третий лишний

      Темень прожигает глаза. Вокруг так затхло воняет мочой и потом, сыростью-плесенью-гадостью, что горло с давно просажено-хриплым голосом, надрывается в тошноте.       Он уже давно ничего не видел. Подслеповато щурясь, он пытался разглядеть хотя бы решётку собственной темницы — насквозь проржавелую, загаженную всё той же плесенью, но до скрежета зубов знакомую и привычную. Увы, он различал лишь смутные пятна.       Трогать глаз было больно и сыро — наверняка всё ещё кровоточил. Но хоть так — второй не чувствовался вообще, только исхудавшая скула противно ныла, стоило ему только нечаянно задеть её своей потной ладошкой. Вздыхая и периодически всхлипывая, он размышлял о том, что второго глаза, у него, похоже, теперь совсем не будет. Никогда. Да и видеть снова особо не представлялось возможным.       Послышались неторопливые, гулкие шаги, и их эхо заставило его покрыться мурашками. Он посильнее втиснулся спиной в свой угол, задрожал непроизвольно — от холода. Точно от холода. Он ничего в своей жизни не боялся, даже этого существа, лишившего его глаза.       — Живой? Вот и славно. Надеюсь, ты выучил урок, — голос у этого существа был словно бархатный, такой нежный и ласковый, будто бы и совсем не он недавно с таким удовольствием его пытал. — Ты обязан быть лучшим сыном и лучшим ребёнком на свете. Думаю, повязка на одном глазу только придаст тебе пиратской очаровательности.       — Ты мне не отец, — прохрипел он из своего угла. Что-то скрипнуло, лязгнуло, и шаги раздались совсем рядом. — Я считаю тебя никем, отродье.       — О, правда? А ведь ещё недавно ты готов был мне ботинки лизать за любое приемлемое слово, — голос чарующе рассмеялся. — Такой лапочка, уму непостижимо, как ты превратился в такую мерзость? — его пихнули носком острого ботинка в живот, и он непроизвольно скрючился сильнее, стараясь заслониться своими крохотными ладошками.       — Отвали. Я не собираюсь больше играть ничью роль.       — А сколько пафоса, сколько пафоса! Так бы и избавил тебя от ещё одной лишней части тела, но, увы и ах, общественность уже начинает волноваться по поводу болезни сына великолепного меня, так что тебе придётся поторопиться с регенерацией. У тебя есть двое суток, можешь начинать уже сейчас. А если вдруг ты нарочно будешь стопорить процесс… Я приведу сюда двоих занятных существ и начну их пытать. Пусть ты пока не видишь, но слышать-то в состоянии. Уверен, их голоса будут звучать настолько сладко, что проймёт даже твою ледяную душу, — чужая рука ласково погладила его по скуле, и он, в порыве алчущей злости, лязгнул около неё зубами. Жаль, не задел — сразу отдёрнулась, а голос снова рассмеялся. — Кусачий малыш. Весь в папочку.       — Ты мне не отец! — взревел он, мотая головой и кулаками в беспорядочной ярости, но его удержали на месте опять же, ботинком. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Да и с чего бы мне волноваться о каких-то там существах?! Приводи хоть тысячу, мне всё равно!       — Ну-ну, не будь таким опрометчивым, — голос хмыкнул, и по щеке ударили наотмашь так, что голова его болтнулась назад, словно кукольная. — У тебя ещё остались части тела, которых не видно простому обывателю, и которые я могу сделать немного меньше, чем они были изначально. Ах, какой ты всё-таки очаровательный малыш, вон уже и клыки режутся! — в рот втолкнули палец и отдёрнули губу вверх. Челюсть крепко держали второй рукой, и у попытки укусить чужую руку снова не было права на жизнь, однако он всё равно пытался. — С чего бы тебе о них волноваться, говоришь… А они твои соулмейты. Пришли однажды ко мне с деловой встречей, так и так, мы по прошлой жизни помним, он наша пара, позволите ли наладить контакт! Ай-ай-ай, как можно быть настолько простодушными? Даже мой милый Франсуа не вёлся на мою ложь с такой отчаянной наивностью! Как же тебе с ними повезло, и как же им не повезло с тобой, мой дорогой! Я в чистом восторге!       — Ты ничего не сможешь им сделать! — он завопил сильнее, задёргался отчаянней, но его держали всё так же крепко, а его слабые трепыхания были так же нелепы, как трепыхания навозного жука, придавленного лапой игравшегося с ним гепарда. — Не сможешь! Это блеф! Я не поведусь на такое, чёртово отребье, у меня нет соулмейта, ни одного!       — Да ладно, так уж и не смогу? — шепнули ему на ухо, и голос рассмеялся вновь. До скрежета в зубах, до порванной от крика глотки, до пробитой башки хотелось, чтобы чёртов голос заткнулся, но он всё продолжал и продолжал говорить, втекая липкой патокой в сознание, отравляя все желания и мысли. — Смогу, ещё как смогу. Святая наивность. Своим близким я говорю только правду, тебе ли не знать? Мой милый Франсуа тоже не верил, что я могу лишить руки его любимого Канадочку, не верил, что могу не кормить тебя месяцами, не верил, что он нужен мне не за красивые глаза и милую улыбку, а за дырку, которую удобно трахать. Не верил, и ошибся. Ошибёшься ли ты, мой дорогой и единственный сын?       — Ты мне не отец, — в который раз упрямо отчеканил он. — И у тебя есть другие дети.       — Они мне совсем не нравятся. Рохли и мямли, растраченный впустую материал. То ли дело ты! Ты не ел уже полгода, но все ещё не начал лизать мне ботинки за еду и всё ещё цепляешься за свои нелепые убеждения! Восхитительно! Восхитительно! Ты обучился за два года большему, чем другие дети едва ли и за пятьдесят лет осилят, уж в этом можно не сомневаться! Так что ты решил?       — Я подумаю.       — Подумай-подумай. Уж я-то постараюсь, чтобы ты подумал качественно. А теперь послушай, что я тебе предложу, малыш.       — Допустим, — он совсем перестал трепыхаться.       — У меня есть огромная власть, а мой опыт в интригах просто непостижим. Если ты согласишься, я сделаю тебя следующим королём этого мира, у твоих ног будут лежать все, стоит только пожелать. Твои амбиции куда более непомерны, чем мои, уж я-то знаю. Так что? Или мне подождать ещё полгода, а потом работать со сломанной куклой? Ах, это будет совсем не так интересно… Хотя на мордашку моего милого Франсуа посмотреть было бы забавно, он же тебя так любит.       — Я согласен.       — Хм? Так быстро?       — Есть условие. Ты и пальцем не посмеешь тронуть их.       — Хорошо. Однако, и у меня есть условие…              Встретив впервые Россию и Китай, США равнодушно отвернулся и сильнее надвинул на глаза тёмные очки.