Труд освобождает

      Собрали всех пленных, взятых под Краматорском и Славянском, тысяч пять человек, и погнали нас до Полтавы. Последние зимние морозы выдались на редкость холодными, однако близилась весенняя оттепель. Многие болели простудой, пневмонией и прочими чахотками от переохлаждения. Тем, кому не особо повезло с остатками одежды, не повезло и с выбором болезни: обморозили они себе ноги, руки, упали посередь дороги, да немец дал очередь по нему, скосив и его, и пару здоровых парней...       В Полтаве нас погрузили в вагоны, в которых скот возят, и повезли на запад. Прошло около двух суток, и двери вагонов распахнули. Это был польский город Краков. Нас выгнали на перрон и от перрона погнали бегом через город еще на запад, и к вечеру мы подходили к кирпичным воротам. Из тех пяти тысяч, взятых тогда в плен, думаю, выжило не больше двух с половиной - трех тысяч. Изнеможенные, уставшие, замерзшие мы едва шли. Шли через эти кирпичные ворота. Знаешь, что на них было написано? "Arbeit Macht Frei - Труд освобождает". Еще за километр мы почувствовали какую-то вонь, странный неприятный запах. Снег падал серый, порой даже черный. Я уже только за воротами понял, куда нас привели - на скотобойню. Из производственных труб валил густой черный дым - это были трубы крематориев. Вот откуда черный снег и вонь. Это место близ деревни Освенцим называлось Аушвиц. Концентрационный лагерь "Аушвиц".       Нас построили в колонны перед приемным пунктом. Мы стояли часами, ожидая очереди на запись в списки заключенных. И вот настала и моя очередь. Два немца завели меня в среднюю комнату. Передо мной зашёл какой-то поляк. Он стоял у стола, за которым сидел офицер и заполнял типовые бланки.       - Vorname and Nachname? (Имя и Фамилия) – спросил немец поляка.       - Гжегож Бженчишчикевич, - гордо и быстро сказал поляк.       - Grze-gorzh Bj-dzhen-tchi-chish… chis… - проговаривал тихо немец, записывая в бланк сложную для него фамилию поляка.       - Бженчишчикевич, - поправил поляк немца, допустившего ошибку.       - Schweigen (молчать)! – раздражительно прокричал немец, смял бланк, выбросил его и достал новый, став записывать имя и фамилию заново.       - … Bj-dzhen-tchi-chish… chis… Mist! Verdammter Pole! Hans, drucke seinen name, auf der Druckerpresse! (Черт! Проклятый поляк! Ганс, напечатайте его фамилию на печатной машинке!)       Поляк прошел за соседний стол, и другой немец, печатавший что-то, вытащил лист и вставил новый.       - Vorname and Nachname? (Имя и Фамилия)       - Гжегож Бженчишчикевич, - гордо и быстро повторил поляк.       - Wie-e? (Ка-ак??) – удивился немец.       - Гже-гож Бжен-чиш-чи-ке-вич, - повторил поляк с расстановкой.       Немец стал медленно печатать, офицер подозвал к себе меня.       - Vorname and Nachname? (Имя и Фамилия)       - Федот Терещенко.       - … chike… vich. – допечатал второй немец, - Geburtsort und Nationalität? (Место рождения и национальность?)       - Хшащижевошице, повят Леколоде, - проговорил быстро поляк.       Немец большими глазами посмотрел на поляка, глубоко вздохнул и сказал:       - Sprich es aus… (Диктуй по буквам…) – я улыбнулся, а тем временем офицер дописал мою фамилию.       - Geburtsort und Nationalität? (Место рождения и национальность?)       - СССР, Краснодарский край, такая-то станица. Русский       - Das Alter? (Возраст)       - Двадцать восемь.       - Schreiben (пиши), - сказал он, протягивая мне ручку, - in Zahlen.       Я написал возраст числом, и немец отправил меня в соседнюю комнату. Поляк зашел сразу за мной. Это было более просторное помещение. Меня поразило то, что все пленники здесь раздевались до гола, им выдавали лагерные робы, но прежде измеряли рост, вес и прочие параметры. Так и мне немец в белом халате на ломаном русском сказал раздеться, потом он измерил рост (а я был высоким, в отца, под два метра ростом), вес, посмотрел цвет глаз и волос. Пощупал спину, руки, после чего послал к соседнему немцу-цирюльнику. Тот состриг с меня все волосы и направил дальше. Следующий немец выдал полосатую робу, я надел ее, а еще следующий пришил на робу лоскут с лагерным номером, «№17509».       Немец вытолкнул меня из помещения на улицу, и я оказался на большом плацу. Здесь стояло еще несколько сотен людей. За мной из двери вышел улыбающийся поляк.       - Здраве будь! – сказал он.       - Ну здравствуй, снова.       - Видал як я цих немцив? Ха-ха-ха!       - Это было здорово.       - Гжегож, - сказал он, протянув мне свою худую руку.       - Федот, - мы пожали руки и немного отошли от здания.       Тюремные робы были совсем тонкие, и на морозе было очень холодно. Даже голова теперь мёрзла без привычной ей шапки волос.       - Тебя действительно так зовут?       - Так, - он кивнул утвердительно головою, - и я направду з Хшащижевошиц, - мы оба рассмеялись.       - Угораздило же тебя с такими названиями…       - Це добре.       В скором времени нас распределили по баракам, которыми они называли «блоками». Это были кирпичные двухэтажные здания без отопления, хотя с электричеством. Комнаты были просторными, заставленными трехярусными кроватями с соломяными матрасами. Гжегож был моим соседом по нарам. В каждом бараке было от семисот до тысячи человек всех национальностей: русские, украинцы, белорусы, прибалтийцы, сербы, венгры, евреи, цыгане – кого только там не было! Еда была скудная: брюквенный суп, травяной чай, да заплесневелый черный хлеб с кусочком колбасы. И это все на целый день. Кормили только в обед. День наш начинался в шесть утра. Входил немец и кричал: «Steigen!», что означало, что пора вставать. Мы умывались, строились, потом была перекличка всего лагеря, которая могла длиться до девяти часов. Нас гоняли на строительство еще одного концлагеря в нескольких километрах от нашего.       В каждом блоке был свой посредник между заключенными и администрацией концлагеря - капо. После казни прежнего капо, им назначили силезского еврея Йозефа Янко, которого все звали Изей. В капо назначали самых продажных сволочей, которые за кусок хлеба могли продать и друзей, и Родину. Таким был и Изя. После расправы над парой соблочных заключенных он сильно полюбился коменданту лагеря. В противовес немцам, в лагере действовала группа подпольщиков, в числе которых был и я. Иногда нам удавалось вставлять палки в колеса немцам, и в этот раз мы решили убрать Изю. После того, как он сдал нескольких наших ребят, его возненавидели все в бараке.       Нас в очередной раз погнали на стройку соседнего концлагеря. Все блоки к тому моменту уже были готовы, и мы достраивали крематории, которые станут для многих из нас последним местом. Смерти были обычным делом, поэтому очередной труп не вызовет у немцев подозрения. Гжегож, который тоже был в сопротивлении, завел Изю в маленькую комнатку. На строительных лесах стояла тележка с кирпичами. Вот и все дело: перевернули тележку, и кирпичи сделали свое дело. Полагаю, Изя погиб после первого же кирпича, коснувшегося его головы. Мы разгребли кирпичи, и теперь все было так, будто заключенный обессилел, упал и ударился головой о кирпичи. На грохот кирпичей прибежали немцы. Мы им так и сказали: "Многоуважаемый капо обессилел от недоедания и упал. На его несчастье, рядом оказались кирпичи, на которые он и соизволил упасть". На следующий день капо избрали одного из Сопротивления, поэтому нам, узникам барака, теперь стало перепадать немного харчей с барского стола. Бывало, дадут ему немцы колбасы краковской, и мы ее поделим на всех.       В начале лета мы закончили строительство соседнего лагеря. Тогда несколько блоков заключенных перегнали из Аушвица в Аушвиц-Биркенау - именно так называли новый лагерь. Там было четыре крематория, и мы понимали, что вряд ли мы там долго пробудем. По крайней мере, живыми. В общем-то, особо ничего не поменялось. Работали мы теперь на заводах близ лагеря. В остальном все было по-прежнему. Только стали между нами ходить слухи о том, что многие из нас стали подопытными крысами для немцев. Говорили, что колют нас чем-то, потом память стирают, облучают нас чем-то. Некоторым причинные места отрезают... звери...       Послали меня однажды в крематорий смену отрабатывать... страшное зрелище! Люди, которых вчера только видел, вот они! Мы их грузим в печи и сжигаем...       В другой раз построили наш барак на плацу. Пришел врач немецкий - Йозеф Менгеле, "Ангел смерти", как его многие называли. Выбрал он нескольких евреев и цыган, а потом мы их в канаве за лагерем и увидели... распотрошенных...       Однажды так и меня вызвали с парой мужиков. Завели нас в медпункт. «Блок смерти», как мы его называли. Раздели нас. Только набедренные повязки выдали, чтоб мы прикрылись. Завели в комнатку, посадили в кресло. Привязали ремнями запястья, ноги – чтоб не вырвались. Один парень попытался это сделать, но ему сразу пулю в лоб – и на операционный стол в соседний кабинет. А к нам доктор пришел. Вколол что-то из шприца, у мня в глазах помутнело, начало морозить, стал слышать, как по сосудам кровь прогоняется. Меня подняли и завели в другую комнату. Там посадили. Комната была темная, без окон и света. Облучали нас там чем-то. Долго потом я еще плохо себя чувствовал…       А еще был в этом лагере рапортфюрером садист один. Расстреливал он заключенных выстрелом в затылок, насвистывая мелодии. Приехал однажды в Биркенау комендант лагеря Бухенвальд - Герман Пистер. Построили всех заключенных на плацу, что-то рассказал нам, а потом нас выборочно повели к месту расстрела. Между двумя бараками у стены по-обычному насвистывал мелодии Герхард Палич и вертел на пальце Люгер. Рядом на столе лежал ящик с обоймами. Наш блок направили к нему не первыми, и в ящике оставалось не так много патронов. Пистер наблюдал со стороны, а мы с Гжегожем стояли рядом в очереди. Он был передо мной, а очередь наша приближалась. И вот один немец взял под руки Гжегожа и повел к стене. Палич, насвистывая песню, элегантно вскинул пистолет, и раздался выстрел. Гжегож упал на ранее умервшленные тела, и несколько немцев погрузили их на тележку и увезли. Другой немец взял меня под руку и подвел так же к стене. Свист Палича раздавался эхом в голове. Он нажал на курок, на патронов в патроннике не оказалось.       - Wie könnte ich mich irren? Es muss eine andere Patrone geben! (Как я мог ошибиться? Должен быть еще один патрон!) - удивился Герхард.       - Richtig, es sollte der achte sein, (Верно, должен быть восьмой) - подтвердил Герман Пистер.       - Hauptscharführer, in diesem Clip muss eine Patrone gefehlt haben. Vielleicht haben die Soldaten es fälschlicherweise nicht vollständig aufgeladen (Гауптшарфюрер, должно быть в этой обойме изначально недоставало одного патрона. Возможно, солдаты по ошибке не зарядили ее полностью), - сказал один из офицеров.       - Wenn ja, dann hat Häftling Nummer 17509 großes Glück. Oder Glück, im Gegenteil, am wenigsten. Bereiten Sie Dokumente für seine Überführung nach Buchenwald vor, und heute Abend wird er mit einer Gruppe von Juden und Zigeunern dorthin gehen (Если так, то заключенному номер 17509 очень повезло. Или повезло, наоборот, меньше всех. Подготовьте документы о его переводе в Бухенвальд, и сегодня вечером он поедет с партией евреев и цыган туда), - сказал Пистер, на что Палич немного раздраженно повел глазами в сторону и неохотно положил пистолет на стол.       В этот же вечер меня посадили в один из вагонов, битком набитого евреями и цыганами, и поезд повез всех нас на запад.