Труд освобождает

      Через сутки поезд остановился. Мы вышли на платформе посреди густого букового леса. Нас быстро повели по размытой дождями дороге. Шел дождь. На лагерных воротах в свете фонарей была видна надпись: «Jedem das Seine – Каждому свое». На территории лагеря нас снова осмотрели врачи, и этим же вечером меня и еще несколько сотен заключенных повели на север, к подножию горы Конштайн. Здесь тоже был концлагерь, но гораздо меньший по размерам, чем Освенцим, Биркенау или Бухенвальд: всего десяток бараков тысяч на семь-восемь заключенных и несколько хозяйственных и административных зданий. Он так же находился в лесу. Поздней ночью нас привели в пункт осмотра. Этой же ночью откуда-то с востока привели наших, русских пленных. Передо мной и был один из них – украинец, судя по говору и фамилии.       - Vorname and Nachname? (Имя и Фамилия) – спросил немец.       - Фылымон Пэрэвэрныручко, - на чистом украинском ответил солдат с перевязанной головой.       Немец несколько раз начинал писать и зачеркивал фамилию, и лишь на пятый раз кое-как выведя длинную фамилию, присвоил ему лагерный номер.       - Vorname and Nachname? (Имя и Фамилия) – повторил немец, когда подошел я.       - Федот Терещенко, хальтфнаммер сипстин таузен фюн фонат найн, концентрацион-лагерь Аушвиц-Биркенау, - проговорил я наизусть выученное в Освенциме свое «новое имя».       - Aus Birkenau mit der gleichen Nummer verlegt (Переведен из Биркенау с прежним номером) ?       - Я-я, - неуверенно ответил я, не понимая, что он говорит.       Немец поставил какую-то печать на листе и отправил меня из комнаты. Так получилось, что с Филимоном мы попали в один барак. Оказалось, что мы с ним односельчане. «Не знаешь ли ты, как жена там моя? Терещенко Евдокия Гавриловна?», - спросил я. «Да як немци зайшли в станыцю, так и стали расстрэливать кого попало. В общем, убыли еи они… я тогда по ранэнию в отпуске був, а они мене усе равно взялы, як солдата,» - рассказал всю горькую правду Филимон.       Кормили здесь чуть получше: давали литр горького черного кофе Эрзац, четыреста грамм хлеба и порцию жидкого картофельного супа. После Биркенау этот обед, которым многие заключенные были недовольны, казался мне пиром после гнилой брюквы и травяного чая, от которого уже тошнило. В первый же день мы с Филимоном стали участниками здешнего Сопротивления. Однако лагерь был совсем новый, и особой силы и налаженности в системе Сопротивления не было.       Работать нас водили в небольшую расщелину в горе: мы прокладывали тоннели в горе. Точнее, штольни и галереи, высотой до пятидесяти и шириной до тридцати метров. Огромные подземные комплексы были готовы уже через год, как меня туда привезли. Многие гибли из-за слишком трудных условий: пыль, постоянные физические нагрузки, темнота и сырость. Эти факторы убивали самых слабых.       В этих штольнях, после их прокладки, немцы обустроили завод по производству реактивных двигателей и реактивных ракет Фау-1 и Фау-2. Этот завод и его окрестные предприятия назывались Миттельверком.       В одно время в нашем бараке прошла эпидемия тифа. Несколько десятков заключенных погибло почти сразу, а еще десяток, в том числе и меня, отправили в медсанчасть. Главврачом здесь и медсестрой была Паулина фон Грастель…       - Жена твоя, баба Поля? – спросил Сашка.       - Да, но это еще не конец истории.       … она, на мое удивление, тоже участвовала в Сопротивлении и помогала узникам, чем могла. В основном, по своей работе: доставала медикаменты, выхаживала заключенных, подделывала списки тех, кого хотели отправить на расстрел или на опыты, иногда ей удавалось передавать больше еды. Вот и меня, зараженного тифом, хотели отправить в Бухенвальд на опыты. А она, зная, кто из узников состоит в Сопротивлении, спасла меня от этой участи. Благодаря ей я излечился от тифа и впервые за два года искупался в бане, которая полагалась только персоналу и особо больным заключенным. Мы редко понимали речь друг друга, но интонацию и взгляд ошибочно воспринимать не могли.       До марта сорок четвертого проработали мы всем концлагерем в штольнях этого подземного завода. В какой-то мере изучили много документации, чертежей и сути того, что мы здесь производим. И именно потому, что мы поняли, что это оружие может коренным способом изменить ход войны, мы во что бы то ни стало пытались навернуть весь этот конвейер. Из пятнадцати тысяч ракет, которые мы должны были построить с нуля по плану, мы построили меньше пяти тысяч, и те мы пытались сделать непригодными или опасными для самих немцев.       В апреле фронт стал приближаться: англо-американские войска приближались к этому месту, и все окрестные лагеря стали эвакуировать или ликвидировать. Как ликвидировать? Убивая тысячами. Первую партию отправили из Бухенвальда на север, вторую – на северо-восток, третью, то есть нас, - на юг.       Третьего апреля собрали несколько десятков тысяч узников со всех близлежайших лагерей и погнали пешком эту километровую колонну на юг. Еще зимний холод стоял, снег таял и размывал дороги, люди падали. Кто от бессилия, кто поскользнулся, кого толкнули. А немцу все равно – дал очередь и убил и тех, кто обессилил, и тех, кто шел перед ним. Спасибо Паулине: она брала сумку теплых грелок и тайком давала их мне под робу, хоть ей и не положено было идти среди заключенных. Так и дошел я до Мюнхена. Четыреста двадцать километров, четверо суток на ногах без перерыва. Перед нами был концентрационный лагерь Дахау.