Новый дом

Жизнь налаживалась, да так, что Рокэ сам себе не верил, что столь удачно ухватил удачу за вертлявый хвост. Хозяин откровенно баловал его в постели, и Рокэ не помнил, чтоб ему хоть когда-то бывало настолько хорошо. А уж затейником он был… Рокэ, конечно, поначалу артачился, противился и вообще всячески отбивался от экспериментов, но потом, как распробовал, соглашался сходу на все: и на горячий воск, и на собранные с окон сосульки в интересных местах, и на связывание, и даже на порку плетью, а не рукой. Благо, плеть у хозяина оказалась интересная — с длинными бархатными концами, мягкая, щекотная и невероятно приятная. От ее протяжек кожа так горела и требовала касаний, что Рокэ буквально вымаливал у хозяина поцелуи и ласки, а тот никогда на них не скупился. Глубоко в горло забирать его член Рокэ тоже научился, и с радостью дарил Ричарду это удовольствие. Одно его грызло: проклятое ирландское любопытство не давало спать. Была у Окделла в спальне одна дверь, всегда закрытая. И туда его Ричард никогда не звал, ни единого раза. А когда Рокэ невзначай попытался было в нее сунуться, рявкнул и отвлек. Рокэ дал себя отвлечь, конечно, тем более что отвлекаться на поцелуи было сладко. Но запомнил. И все ждал времени, чтобы заглянуть в эту самую комнатку в отсутствие хозяина, и утолить наконец неуемный интерес. И вот как-то выдался случай. Ричард уехал, Криспину Рокэ как раз привез с почты все, что требовалось, и тот сам отправил его в комнату хозяина — сложить все посылки на стол. Такого шанса Рокэ упустить не мог, и, разложив все принесенные коробки и пачки, полез-таки проверять, что же там, за заветной дверью, таилось. Первое, что бросилось в глаза — огромные окна и частично прозрачный потолок, дающие море света даже в серые английские дни. А потом он увидел… Себя. И потерял дар речи. Его здесь было много — невероятно много. На набросках и картинах, на листочках и клочках бумаги и салфеток, на огромных полотнах. Целиком и частично, в профиль и анфас. Да, были многие и кроме него — девушки и парни, по одиночке и компаниями, но его было больше всего. Вот он тянется к винограду, вот лежит, откинув руку во сне, вот смотрит искоса, вот хмурится, вычитывая что-то в книге. Рокэ прошел, завороженный, в самый центр странной светлой комнаты… И оказался ровно между двумя группами картин. По правую руку от него был изображен Христос. Светлый, идеальный лик, списанный с Рокэ, а в глазах — покорность судьбе и необоримая решительность. И эта внутренняя сила и свет оставались нерушимыми, незыблемыми, переходя от картины к картине. Вот Христа полосуют плетьми — но он стоек и спокоен. Вот он уже на кресте — такой же чистый и светлый, хотя его святой лик искажен страданием. Вот он воскрес, и все так же тверд и безупречен в своей вере. А по левую руку, прямо напротив Христа, был изображен Люцифер. Люцифер с его, Рокэ, лицом негодовал и завидовал, искал выгоду и лгал, пресмыкался и льстил, гордо отказывался от спасения и летел, летел, летел вниз — в самые пучины ада, навеки теряя свет своей души. Рокэ узнавал эти взгляды, эти позы, эти чувства. Узнавал собственные пороки — но и то, к чему мог бы стремиться, если бы хватало воли и сил. Это все был он. И святой, и падший, и свет, и тьма, и Христос, и Люцифер. Добро и зло смотрели на него с высоты, подавляя, показывая, словно в самом жестоком, самом правдивом зеркале все, что таилось в его мятежной, неспокойной ирландской душе. Он упал на колени, сраженный силой и величием этих картин, зажмурился, заткнул ладонями уши, словно не в силах вынести все то, что шептали, гласили, кричали ему с картин святой и грешник, Сын Божий и падший сын Его. Впервые в жизни он плакал не от боли, не от обиды, не от унижения и бессильной злости — а от величия, божественности и совершенства человеческого дара, таланта, превосходящего все, что знала его грешная, опустившаяся, заблудшая душа. И когда его нашел там, под картинами, хозяин — он не думал ни о наказании, ни о том, что проник в недозволенные ему, слуге, покои. Он рыдал и целовал руки Ричарда, как плачут на исповеди в священном доме божьем. И едва ли мог бы сказать, что же сотворили с ним эти работы. Тогда он и правда еще не понимал, что затронули и перевернули в его душе картины Окделла. Он еще не думал о том, каким дерзким, вольным умом надо было обладать, чтобы изобразить и Христа, и Люцифера с одним лицом — лицом ирландца, да еще и католика*. Он и близко не осознавал, как далеко зашел Ричард в своем вольнодумии, и сколь продвинулся на стезе, по которой его вели дар, чутье и особенный, уникальный талант. Рокэ еще не знал, что пройдет всего пара лет, и он, искренне уверенный, что ищет лишь сытого благополучия, без раздумий кинется в огонь, чтобы спасти от случайного пожара картины своего господина — и спасет ценой опаленной шкуры и потерянного зрения, которое восстановится нескоро и не в полной мере. Не знал, что хозяин, которого он считал увлеченным лишь его необычной внешностью, будет еще сильнее любить его таким — полуслепым и до глубины души преданным. Что лично выходит и спасет-таки зрение, что будет лишь нежнее и добрее в постели, что не отпустит ни на миг. Не знал он и того, что, увидев уникальные, опережающие свое время картины Окделла, высший свет сначала не примет их, но потом объявит Ричарда гением. Не знал, что обоих ждет непростая, долгая, полная радостей и горестей, но все же очень счастливая совместная жизнь. Он не думал об этом, раздавленный и одновременно возвеличенный особенной, волшебной силой искусства. Одно лишь он знал уже тогда. Одно понимал, глядя в собственные глаза на светлом лике Христа и темном, пугающем лице Люцифера. И знание это было простым и одновременно сложным, потому что суть его состояла лишь в одном: Рокэ любил Окделла и готов был сделать все, чтобы тому было хорошо. И готов был отдать душу за эту свою странную, грешную, позднюю — и единственно правильную любовь.