По пути ветра

— Пожалуй, я утомила Вас, монсеньор Херефорд. Вам необходимо отдохнуть. — Вы не можете меня утомить, миледи. Когда я вижу Ваши глаза и слышу Ваш голос, то чувствую себя счастливым… забываю обо всех печалях, — опустившись на колени, Генрих прижался губами к руке Джоанны, — Вы позолотили мое изгнание надеждой. Я думал, что мое пребывание во Франции станет невыносимым… Простите. Земля Франции — прекрасна, — он не хотел отпускать Джоанну, он желал быть с ней. Здесь и сейчас. Целовать ее губы, чувствовать тепло ее тела. Это казалось безумием, но он страстно желал этого. Ни одна женщина после смерти Мэри не вызывала в нем подобных чувств, он искренне полагал, что уже более никогда не сможет… полюбить? Убеждать себя в том, что чувство к герцогине Бретонской являлось не любовью, а лишь дружеской благодарностью за гостеприимство, было уже бесполезно. Генрих понял, что всем сердцем любит эту женщину. Женщину, бывшую замужем за человеком, предоставившим ему кров, оказавшим гостеприимство. Но сопротивляться своим чувствам он был уже не в силах. — Монсеньор? — смутившись его неожиданным порывом, Джоанна резко поднялась с кресла, в котором сидела. — Простите меня, миледи Джоанна… но я не могу более скрывать своих чувств. Я люблю Вас… — Генрих пристально взглянул ей в глаза, перевел взгляд на губы — такие сладкие и манящие. Не дав Джоанне возможности ответить, он прикоснулся к ее губам своими, стал целовать осторожно и нежно, будто боясь спугнуть, причинить боль. Сопротивления не последовало. Приоткрыв губы навстречу, она нерешительно ответила, а Генрих стал целовать сильнее, вкладывая в поцелуй всю свою страсть. Он уже успел позабыть это прекрасное ощущение, со дня смерти Мэри он не целовал ни одной женщины, они были ему не нужны. Но сегодня он чувствовал, что его душа оживает вновь, а сердце наполняется страстью и желанием. — О Боже… Монсеньор Херефорд… — Джоанна в смятении посмотрела на Генриха, когда он оторвался от ее губ. До сего момента, она не знала иных поцелуев, кроме поцелуев своего мужа. Никогда и не желала знать… до встречи с Генрихом Болингброком. — Я знаю, что тоже Вам небезразличен. Я читаю это в Ваших глазах, — он провел рукой по ее щеке. Такая нежная кожа… несмотря на то, что леди Джоанна была уже не юной девушкой, выглядела она намного моложе своих тридцати лет. Да и Генрих был отнюдь не юнцом. Весной ему должно было исполнится тридцать три года. Но, ведь он был еще далеко не стар, мог позволить себе любить и быть любимым. Он желал этого. — Это грешно, монсеньор, — уронила голову на руки Джоанна. — Умоляю Вас… прошу… — Я возьму этот грех на себя. Я один за него отвечу. Вы — безгрешны, как ангел… Джоанна. — Генрих вновь привлек ее к себе, обнял, нежно погладил по спине. Она обвила руки вокруг его шеи, коснулась губами щеки. Осторожно подняв Джоанну на руки, Генрих отнес ее на кровать. На столике, подле кровати, тускло мерцая золотистым светом, догорала свеча. — Я так много хочу сказать тебе, дорогая… пока еще есть силы. — Прошу тебя, не говори так, Жан. Ты обязательно поправишься. Как всегда бывало раньше, — попытавшись улыбнуться, Джоанна взяла своего мужа за руку и крепко сжала ее. Герцог Жан болел уже давно, но в последнее время ему стало хуже, и с постели он вставал очень редко. Джоанна была в отчаянии и не могла унять боль, терзавшую сердце. На этот раз, к тревоге о здоровье супруга добавилось жгучее чувство вины. Она всегда была верной, любящей и заботливой женой, за четырнадцать лет брака ей не в чем было себя упрекнуть. Несмотря на это, порой, ее супруг не мог сдержать приступов ревности, одолевавших его при виде страстных взглядов, бросаемых молодыми мужчинами на его красавицу жену. Другие мужчины ей были не нужны. Он это знал, но ничего не мог с собой поделать. Нынче же, оказалось, что его ревность была отнюдь не беспочвенной. Джоанна согрешила против Господа, нарушив клятву, данную супругу у алтаря. Клятву любви и верности. — Все в руках Божьих, любовь моя. Я хочу покаяться перед тобой. Прости меня, что когда-то мучил тебя подозрениями. Я никогда не сомневался в твоей любви… в твоей верности. Прости меня, — герцог Жан слабо сжал руку Джоанны в ответ. Не выдержав, она закрыла лицо ладонями и разрыдалась. — Прости, малышка… — с трудом подняв руки, он отнял ее ладони от лица, — знаю, я просто старый осел. — Вы весьма самокритичны, монсеньор, — сквозь слезы улыбнулась Джоанна. Конечно, она никогда не признается мужу в том, что произошло. Она знала, что ее поступок убьет его. Этот крест она будет нести в одиночестве. Прислонившись к дубу, под которым они совсем недавно сидели с Генрихом, Джоанна устало прикрыла глаза. По щеке скатилась пара слезинок. Как она только посмела совершить такой грех, пока супруг находился между жизнью и смертью? После того, что произошло между ней и Генрихом, она старалась избегать встреч с ним, не беседовать, не смотреть в глаза. Она со стыдом вспоминала его губы на своем разгоряченном теле, его сильные руки, то блаженство, которое она испытала в его объятиях. Когда Джоанна впервые увидела Генриха, то поняла, что этот человек был несчастен, но не раздавлен испытаниями, выпавшими на его долю. Он был обесчещен, лишен Родины, возможности видеть своих детей и больного престарелого отца. Несмотря на его подавленное состояние, в Генрихе Болингброке чувствовалась сила воли и духа. От него исходила внутренняя уверенность и решимость. Решимость добиться справедливости. Он был силен и все еще молод. Не будучи красавцем, Генрих обладал интересной и привлекательной внешностью, он был высок, пропорционально сложен, имел правильные черты лица и большие красивые серые глаза. Джоанна не могла не заметить, каким огнем они загорались, глядя на нее. Это и смущало, и волновало одновременно. Никогда прежде, ни один мужчина не вызывал в ней подобных чувств, она любила лишь мужа. Но последние годы герцог Жан часто и подолгу болел, он более не мог регулярно исполнять свой супружеский долг. Да и само его отношение к ней, скорее, стало напоминать отеческую заботу и нежность, а не супружескую страсть. Джоанна понимала его, и не винила. Им было хорошо и без телесной близости, ведь счастье заключалось не только в этом. Их восемь прелестных детей отнимали много времени, она очень любила их, и молилась о том, чтобы все они были здоровы. Приезд опального герцога Херефорда изменил привычный уклад жизни в их доме. Он будто принес свежий ветер с Ла-Манша, нечто новое и неизведанное. Джоанна не могла не признаться себе в том, что ее тянуло к этому англичанину, привлекала его внешность, сила, решимость. И одновременно с этим, она сочувствовала его испытаниям. Особенно, когда он потерял горячо любимого отца, даже не имея возможности проводить его в последний путь. Их взаимная симпатия зашла слишком далеко. Вначале, за границы приличий, нынче же они пали в пучину греха. Сказал ли он правду, когда признался в своих чувствах, в том, что любит? В его серых глазах читалась любовь… или же ей просто хотелось в это верить. Полюбила ли она сама? Увы, на этот вопрос мог ответить лишь Господь. Джоанна была в смятении, она никогда не думала, что способна полюбить иного мужчину, кроме мужа. Неожиданно, Джоанна ощутила осторожное прикосновение к своему плечу. Оглянувшись, она увидела Генриха. Он смотрел с нежностью и любовью, или же ей просто так показалось. — Джоанна… миледи… не плачьте, прошу Вас, — коснувшись ее щеки, он вытер текущие по ней слезы. — Вам не в чем себя винить. Вся вина на мне, и только я отвечу за этот грех перед Господом. Прислонив голову к дереву, Джоанна молчала. Она просто не знала, что сказать в ответ. Того, что свершилось, было уже не исправить. — Но я ни о чем не жалею. Я люблю Вас и буду любить всегда, — взяв ее руку в свою, Генрих коснулся губами пальцев. — Этого не должно повториться… монсеньор Херефорд, — она прижала руку к груди. — Этого больше не повторится. Но, умоляю Вас, не лишайте меня своего общества. Видеть Вас — мое единственное утешение в изгнании. — Генрих пристально смотрел на нее, ожидая решения своей участи. Он знал, что без Джоанны его пребывание здесь станет тоскливым и печальным, она скрашивала дни его изгнания, заставляла забыть о грусти, точившей сердце. — Я не лишу Вас своего общества. Джоанна и сама желала видеть Генриха. Хотя бы просто видеть его, беседовать с ним, как и раньше, до того, как они решились совершить грех. Но она понимала, что более они не смогут вести непринужденные дружеские беседы. Она всегда будет вспоминать его горячие губы, прикосновения его немного шершавых пальцев, сильное мускулистое тело с несколькими шрамами, полученными в битвах. Послав ей встречу с Генрихом Болингброком, Господь, вероятно, решил проверить силу ее любви к супругу, ее верность ему. Увы, эту проверку она не прошла. Быть может, было бы лучше, если бы Генрих покинул их дом, и никогда более не возвращался вновь.

Англия, Лондон, Вестминстерский дворец, март, 1399 год.

— Ваше Величество, но ведь у герцога Ланкастера есть законный наследник. Как же можно лишить его наследства, полагающегося ему по праву?! — Избавьте меня от Ваших нравоучений, дядюшка! Болингброк не всегда был мне верен. Да и нынче, находясь в изгнании, возможно, злоумышляет против меня, — ответил своему дяде — Эдмунду Ленгли, 1-ому герцогу Йоркскому Ричард Плантагенет, II-ой король сего имени. Он вовсе не желал думать о том, что нарушает права своего кузена Генриха Болингброка. Тот все равно был в изгнании, и еще долго не вернется в Англию, а быть может никогда. Ричард прекрасно помнил, о том, что Генрих участвовал в мятеже лордов-апеллянтов, и никогда не доверял ему. А денег на военную экспедицию в Ирландию, с целью подавления вспыхнувшего там мятежа, взять было больше неоткуда. Дядюшка Йорк считал, что он тратил слишком много средств на своих фаворитов. Даже если и так, то что с того? Ведь они служили ему верой и правдой. Так почему бы не воспользоваться частью наследства изменника и предателя? Тем более, если эти средства пойдут на благое дело. Опасения дяди по поводу того, что, узнав о конфискации своего наследственного имущества в пользу короны, Генрих может без дозволения короля вернуться из изгнания, казались напрасными и необоснованными. Да разве он посмеет вернуться без дозволения? Ведь Ричард уже один раз простил ему измену, не держал обиды за участие в мятеже против помазанника Божьего. К тому же, Генрих прекрасно знал, что наследник у короля уже есть — юный прелестный Эдмунд Мортимер, 5-й граф Марч, и надеяться ему было совершенно не на что. Если же Генрих волновался о судьбе своих детей, то они были под надежной защитой. Его старший сын Хэл был очень милым, живым мальчиком, и был искренне привязан к дяде-королю. Скорее всего, гораздо больше, нежели к родному отцу. Ричард любил мальчика и заботился о нем, так же, как и об Эдмунде. Как заботился бы о своем сыне, если бы Господь его ему подарил. Увы, в первом браке с Анной Чешской детей у него не было, хотя они мечтали о них, и делали все возможное, для того, чтобы они появились на свет. Несмотря на то, что многие подданные относились к его браку скептически, полагая, что он был лишь формальностью, Ричард любил свою жену и очень горевал после ее смерти. Во второй раз он женился на французской принцессе Изабелле, которой в ту пору минуло всего лишь семь лет. Она была прелестной девочкой, но слишком юна, чтобы относиться к ней, как к жене. Ричард относился к Изабелле, как к дочери, и не думал, что когда-нибудь его чувства изменятся. Он был вполне доволен своим наследником — очаровательным, синеглазым, улыбчивым и добрым Эдмундом. К тому же, Хэл и Эдмунд подружились и часто играли вместе. У Генриха вовсе не было повода для беспокойства о своем старшем сыне. — Все же, подумайте, Ваше Величество, — обеспокоенно взглянул на Ричарда герцог Йорк. — Я обращаюсь к Вам не только, как Ваш подданный, но и Ваш дядя. Я знаю Вас с детства, Ваше Величество, и желаю Вам только добра. — Добра? — удивленно приподнял бровь Ричард. — Но я полагаю, что Вы более беспокоитесь о другом своем племяннике — Болингброке. Может быть, его Вы любите больше? — Вы ошибаетесь, Ваше Величество, — ответил герцог Йорк. — Я думаю о Вашем благополучии и безмятежном правлении. У меня дурные предчувствия, Ваше Величество… — Довольно! — резко перебил его Ричард. — Я рожден, чтобы повелевать, а не испрашивать советов, ежели в них не нуждаюсь. Вы утомили меня, дядя. Слушать дядюшку и впрямь было весьма утомительно. Ричард не собирался менять своего решения. Все будет так, как он пожелает. Никто и ничто не сможет ему помешать.