Пусть кошмар уйдёт

– О чём же ты мечтаешь, милая? Спросил её как-то отец. Он редко бывал ласков. Казалось, это был первый вопрос, который он задал своей дочери. Поэтому Эмерен особенно растерялась. Покраснела под цвет своих алых волос. Выпивший и улыбающийся, отец не сводил с неё мутных глаз. На редкость воодушевлённый и мечтательный. Так надеялся услышать ответ. Он был уверен, что его дочь, его единственный ребёнок – существует не просто так, что хотя бы у её жизни есть смысл. Тогда Эмеран не просто застеснялась, она испытала неведомый ранее страх – это чувство вынудило её закрыть лицо, выбежать из дома. Она неслась и неслась, ничего не видя, через поле, в лес, затем сквозь деревья, к реке, чтобы окунуть в неё пылающую голову. – У вас есть мечта? Удивительно тонкая, дерзкая, бледнолицая, рыжеволосая бунтарка, она приехала поступать в Академию. Откладывала деньги годами, но казалось, что десятилетиями. Никому не рассказала, даже не намекнула, куда направляется. За тысячи километров от родного дома. Одна. Семнадцатилетняя. Собрав нервную дрожь в единый и крепкий центр, находящийся где-то внутри; Эмеран смогла войти в это величественное, старинное здание – с гордо поднятой головой, с прямой спиной. Она была готова к тесту безупречно, выучила учебники наизусть. Но вопросы, касающиеся её самой – происхождения, главной цели и миропонимания – она не была готова, не хотела отвечать на них. Отец застрелился, когда Эмеран было семь лет. Это никого не удивило, даже не испугало. Обычно самоубийство воспринимается как нечто невообразимо шокирующее и трагичное… Но её отец. Для него это был неизбежный, даже логичный, весьма гармоничный исход – так считали все. Его жизнь плавно уступала смерти с каждой секундой всё больше и больше, его огонь, время от времени ярко разгораясь, после каждой ослепляющей вспышки неизбежно становился всё меньше и слабее… с тех пор, как он встретил Её. С тех пор, как взял Её в жёны. Вечно смеющуюся свободолюбивую красавицу, которая была на тридцать лет его младше. Он не мог перестать впечатлять Её. Влезая в бесконечные долги, надрывая спину, притворяясь и изображая, отец Эмеран прекрасно понимал, что заслужить расположение своей жены он может только достатком. Он был уверен, что без денег он ничтожен и не нужен никому. А мать Эмеран не спешила его в этом разубеждать. К шестидесяти годам он погряз в долгах настолько, что уже не мог притворяться обеспеченным мужчиной, как ни старался. Он не мог допустить того, чтобы от него ушла жена, чтобы она бросила его ради другого, более успешного. И предпочёл выстрелить себе в голову из револьвера. Отца Эмеран не слишком беспокоило, кто найдёт его тело. И что испытает при этом. – Малютка, я сделаю всё, что ты хочешь! Только расскажи о своей мечте. Проси, что угодно! – Всё, что угодно? – Эмеран наигранно расхохоталась. – Закажи мне ещё пива. Ухажёр покорно заказал литр тёмного нефильтрованного: – Так что же? Твоя мечта? – Это и есть моя мечта. В двадцать лет она умчалась из своей крохотной деревушки. Подальше от этих неотёсанных дикарей, подальше от этих ненавистных пшеничных волос до самых щиколоток, от мягких, тёплых, постоянно тянущихся к ней рук, от небесно-голубых, всегда чуть прищуренных глаз… Эмеран стремилась убежать от своей матери как можно дальше. Она надеялась забыть её навсегда. В двадцать пять Эмеран осознала, что уникально, необыкновенно красива. От отца ей достались красные волосы и аккуратные черты лица, от матери – хрупкое телосложение и светлые, светящиеся глаза. Стоило Эмеран улыбнуться, и люди тянулись к ней, подобно росточкам, робко и жалостливо стремящимся к солнцу. К несчастью, Эмеран была и совершенно невезуча. Она, так же, как и её отец, совершенно не понимала своего места в жизни. Она, так же, как и её мать, совершенно не умела мечтать и считала себя недостойной счастья. В тридцать пять Эмеран смирилась с тем, что жизнь – это дешёвые кабаки, некрасивые, пьяные мужчины и сигаретный дым, пропитывающий насквозь алые пряди. Словно неизменно элегантное, но такое потрёпанное чёрное платье. В этом возрасте Эмеран уже совершенно не вспоминала свою мать, что её несказанно её радовало. Она даже не могла сказать, какого цвета были её глаза. Но иногда мать приходила Эмеран во снах. Эмеран ненавидела эти ночи и, проснувшись после таких видений, сразу спешила напиться. В сорок пять Эмеран забеременела. Она поняла это слишком поздно, чтобы как-то исправить ситуацию; и первое время даже подумывала о самоубийстве. Алкоголичка, падшая женщина, без постоянного жилья и дохода, Эмеран не смогла придумать ничего лучше, как родить ребёнка и избавиться от него сразу же после его рождения. Долгое время рассматривая своё чадо, она всё никак не могла понять, всё никак не могла припомнить – разве она спала когда-то с таким красивым мужчиной? Она, было думавшая о детоубийстве, сразу же скорчилась от умиления – по щекам её заструились горячие, горькие слёзы, лицо сморщилось, живот сдавило сладкой судорогой неведомой ранее радости. Вот, оно, наконец, пришло – её счастье. Эмеран долго не могла перестать кормить сына грудью. Она не могла оставить его одного ни на минуту. Она не могла позволить ему увидеть хоть что-то плохое, что-то, что могло бы его расстроить. Эмеран была совершенно одержима своим ребёнком и, осознавая это, опасалась, что он возненавидит её. Вопреки такой сумасшедшей материнской любви, Артур вырос сильным, крепким, спокойным и уверенным в себе мужчиной. Очень высокий, мускулистый и белокурый – он был похож на средневекового рыцаря. Сила характера была в его крови, и Артур смог противостоять одержимости Эмеран, он относился к её переживаниям и опеке со снисходительной мудростью, а временами даже с лёгкой насмешкой. Случалось, Эмеран умоляла Артура на коленях – не оставлять её, не уходить. Она так боялась потерять своего сына, свою мечту, что временами ей даже хотелось, чтобы он исчез, чтобы его не было. Так невыносимо страшно было переживать за него, бояться за его жизнь и здоровье. Никогда не знавшая любви, Эмеран была напугана этим сильным чувством. Никогда ещё мир не казался ей таким страшным и враждебным. Эмеран в мельчайших подробностях запомнила тот вечер. И ту ночь. Было ужасно душно, небо казалось светящимся, ярко-синим. Артур зачем-то натопил комнату до совершенно невыносимой жары. Недовольная, Эмеран расхаживала по дому, время от времени отлепляя домашнее платье от вспотевшего тела. – Дорогой, открой хотя бы дверь, – она, наконец, не выдержала. – Ветер сразу огонь потушит, – отозвался Артур чуть сурово, но сразу же добавил, добродушно улыбнувшись: – Гроза же. Он смотрел на мать снизу-вверх. Светлые пряди облепляли мокрое лицо, рубашка плотно обтягивала широкую грудь, едва ли не треща на крепком, здоровом теле. Артур выглядел достаточно комично, весь такой огромный и сгорбленный в крохотной комнатке у убогого камина. Его крупный идеально ровный нос, высокий лоб, всегда ласково-иронично вздёрнутые брови и чувственные, но такие мужественные губы – Эмеран всё никак не могла понять, как ей удалось породить что-то настолько большое и прекрасное. Не сдержавшись, она чуть прикоснулась к его влажной голове. В ответ Артур нервно дёрнулся и сразу встал. Но затем взял мать за руку и осторожно поцеловал кисть. – Хочу прогуляться, может даже до поля дойду, – он мягко улыбался ей в глаза. – В такую погоду, через лес… – жалко выдавила Эмеран. Но Артур уже приоткрыл в дверь. Чуть пожалев мать, бросил в её сторону прощальный снисходительно-насмешливый взгляд. Неужели она думала, что имеет хоть какую-то власть над ним? Эмеран проснулась от ужасного давления. Ей было показалось, что на её груди сидит огромная кошка. Их с Артуром питомец – толстенькая Лэси – любила проделывать подобное. Размахивая руками в темноте, Эмеран вскочила с кровати. Согнувшись, в ужасе осознала, что едва может дышать, словно из комнаты весь воздух выкачали. Вся мокрая от пота, хрипящая, Эмеран еле добралась до двери и не с первого раза, но всё же отворила её. И, пылающая, вырвалась в холодный мрак ночи. Упав на колени, ласкаемая прохладным ветром, с неприятной дрожью она вдруг вспомнила, что Лэси давно мертва. Поразительно чёрная, затягивающая темнота вокруг, ледяная трава и далёкий вой животных в лесу сдавили Эмеран. Она вспомнила, что Артур так и не пришёл. Ей не хотелось возвращаться в тёплый дом, где не было сына; но также Эмеран понимала, что блуждать по лесам, полям и барам в ночи – было бы слишком безумно. Артур мог бы не простить ей этого. Но сын не пришёл и на следующий день. Не заявился он и через неделю. И спустя месяц. Его искали всей деревней. Артура очень любили. Ведь он был так красив, молод, добр и силён. Своей мудрой сдержанностью, бархатной заботой за всеми, кто его окружал Артур вызывал расположение даже у тех, кто должен был бы ему завидовать. За первый месяц поисков сына Эмеран потеряла, казалось, все признаки былой красоты. Из утончённой пожилой леди она превратилась в совсем немощную старушку. Единственное, что напоминало о её безвозвратно ушедшей привлекательности – вишнёвые пряди, которые с каждым днём все больше и больше уступали серебру. Эмеран жила в лесах, ночевала в полях, не ела неделями. Когда Эмеран заявлялась в бар, большинство посетителей смущённо отводили глаза, а некоторые даже выходили из заведения. Смех прекращался, радость испарялась, стоило только несчастной матери показаться перед людьми. Безумная в своей скорби, Эмеран очень пугала людей. Она выступала ярким напоминанием о том, как жестока может быть судьба. Спустя месяцы поисков, несчастная понимала, что сын её вероятнее всего мёртв. Но не могла прекратить свои странствия. Блуждать и искать Артура жадным, воспалённым взором в лесах, среди равнин, в реках, в тени деревьев – только это ей и оставалось. Однажды, Эмеран чуть не умерла в лесу. Её крепкое, хоть и такое миниатюрное тело, было на грани изнеможения. От голода, холода, необработанных ссадин – она больше не могла передвигаться на одном лишь характере. Осев в зловонный мох, Эмеран откинула голову и, широко открыв рот, медленно и тяжело дышала. Она буквально ощущала, как жизнь покидает её. Эмеран услышала песню, которой когда-то наслаждалась с сыном в церкви. Тогда Артур, чтобы порадовать мать, попросил церковный хор исполнить “Ave Maria” в честь дня рождения Эмеран. Молитва звучала достаточно долго и была местами несовершенна; так что Эмеран вдруг раздражённо приподнялась. Она с недовольством осознала, что не умирает, а “Ave Maria” исполняют, увы, не ангелы. Злая и истерзанная, как тощий зверь после битвы, Эмеран не спеша, но уверенно направилась на звуки песни. Так, она вышла к прекрасному старинному особняку. Здание было так величественно и так сияло на солнце, что Эмеран невольно присела на скамейку, которая располагалась у ворот. Она уже было подумала, что всё же умерла… столь неожиданно было наткнуться на этот дом в гуще враждебного леса. Эмеран невольно задремала, из носа её тонкой струйкой давно уже стекала кровь, засыхая на подбородке и на вороте когда-то белой блузы. Эмеран надеялась найти своё успокоение здесь… где солнце приятно грело взлохмаченные волосы, а сладкий запах цветов убаюкивал и ласкал душу. Молитва прекратилась. – Кай, сюда. Она здесь. В крови, – удивительно похожая на ангела девушка подбежала к воротам. – Как с церковных полотен… – прошептала чуть слышно Эмеран, прежде чем потерять сознание. Она упала на землю, раскинув в сторону тонкие руки. Эсмеральда склонилась над изможденным телом в лохмотьях когда-то элегантного платья. Провела рукой по выпирающим ключицам, ласково погладила цепочку с серебряным крестом. – Кто же это? – жалко выдавил Кай. – Кажется, его мать, – ответила Эсмеральда. По её голосу невозможно было уловить, что она чувствует. Они сидели за огромным, длинным столом. Неказистое сооружение из восковых фруктов посередине было похоже Вавилонскую башню; и делало обстановку в обеденной ещё более неуютной и гротескной. Никто не ел, одна лишь Эсмеральда время от времени поднимала вилку и чуть приоткрывала алые губы; из чувства приличия, очевидно. Она плавно скользила взглядом по всем присутствующим за трапезой, слегка улыбаясь. Кай же не сводил глаз с сестры, словно был очень напуган. Он, казалось, не понимал что происходит и боялся даже пошевелиться без указания Эсмеральды. Эмеран смотрела прямо перед собой. Её губы были плотно сомкнуты. Руки лежали на коленях. Она была подобна статуе: белоснежно-бледная, словно обескровленная, совершенно неподвижная. Лишь присмотревшись к её спине, можно было заметить едва заметную дрожь тела, и только это говорило о том, что Эмеран всё ещё жива. Чего нельзя было сказать о её сыне. Артур был совершенно похож на покойника. Глаза его, стеклянные и мутные, были открыты. Рот разинут. Волосы, казалось, потеряли свой золотой блеск, поблёкли, как и погасло сияние его чуть загорелой кожи. Он лишился почти всей своей красоты. Такой ничтожный перед ликом смерти. Казалось, от него даже пахло распадом. Единственное, что напоминало о былом величии – ширина и внушительность его членов; он превосходил каждого из присутствующих как минимум вдвое. Это выглядело особенно грустно и трагично: пустое и глуповатое лицо покойника в сочетании с красивым, большим, молодым телом. – Мать. Конечно. Только мать нас ждёт на земле. Верно, Кай? – Эсмеральда взглянула на брата, но он не смог поддержать разговор. Тогда Эсмеральда продолжила, чуть раздражённая: – Это удивительно, что ты пришла сюда. Как кошка на запах своего котёнка, когда тот ещё пахнет молоком. Ты приползла сюда, как жалкая и примитивная зверюшка, изнемогающая без своего детёныша. Но в тоже время такая восхитительная и пугающая в своей отчаянной любви. И какого же тебе видеть его таким? – Эсмеральда… – взмолился Кай. – Возможно ли представить боль сильнее? Не кажется ли тебе, что Бог насмехается над тобой? Родить на старости лет, чтобы наблюдать его смерть? Какая ужасная ошибка… – не унималась Эсмеральда, губы её дрожали. – Артур не ошибка. Артур моя мечта, – чуть слышно прозвучало со стороны Эмеран. Сложно было поверить, что она заговорила. Эмеран сказала это, едва разомкнув чуть синие губы, а лицо её, все черты так и оставались совершенно неподвижными. Можно было подумать, что кто-то сидит под столом и отвечает вместо неё. Эсмеральда плавно поднялась со стула, изящно расправив складки шёлкового розового платья. Она приблизилась к Артуру, красиво, как в танце, подняла руку и чуть толкнула голову юноши. Тот сразу, подобно кукле, повалился на пол. Рот его открылся чуть шире, зияя мёртвенно-синей чернотой. Эмеран, как в трансе, очень медленно опустила безумные глаза. Двигались только её глазные яблоки, лицо же по-прежнему оставалось восковым. Эмеран лишь молча смотрела на своего сына. Изо рта Артура начали выползать жуки: сперва один, затем пять, а затем и целый ворох насекомых… так много, что щёки Артура раздувались, казалось, кожа его вот-вот разорвётся… Эмеран опустилась на колени рядом с телом сына. Она осторожно погладила его по светлым волосам. Жуки заползали на её разорванное, грязное платье, проникали под корсет, забирались в волосы. Но Эмеран, казалось, не замечала их. Не выглядела она и грустной, скорее сосредоточенной; и всё в её лице, положении рук и даже её надрывистое, медленное дыхание, всё-всё изображало лишь один громкий вопрос: “Почему?” Но Артур не мог реагировать на прикосновения матери. Его голова лишь слегка повернулась в сторону колен Эмеран, когда она впервые прикоснулась к лицу сына. Вероятнее всего, это была лишь мучительная судорога из-за яростного потока насекомых в теле. И всё же спина Артура слегка изогнулась, рот приоткрылся шире, а глаза загорелись невыразимой болью. Присутствие матери будто бы мучило Артура последним отчаянным желанием жизни. Кай и Эсмеральда, оба по-разному скорбные, молча наблюдали за этой картиной. Никогда ещё они не ощущали себя настолько проклятыми. Кай плакал, сам удивляясь своим слезам. Эсмеральда больше не могла быть гневной, она, тяжёло дыша, опустилась рядом с Эмеран, подняла её лицо, заглянув в дикие от горя глаза. – Невозможно так страдать, – прошептала Эсмеральда, голос её дрожал. – Тогда пусть он будет жить, пусть он просто будет жить… – проговорила несчастная мать будто бы сама себе, опустив голову, продолжая гладить Артура по волосам. – Жить, жить, только жить…. Вдруг губы Эмеран, совсем уже синие, изогнулись в сумасшедшей улыбке, она вцепилась в плечи Эсмеральды, и, будто бы окрылённая гениальной идеей, закричала прямо ей в лицо: – Можете, можете, ведь вы всё можете! Нет ничего, что было бы вам не под силу! Сделайте же это, просто сделайте. Пусть мой Артур будет жить! Кай, встревоженный, постарался отстранить Эмеран от своей сестры. Но руки её, словно железные, казалось, навек вцепились в нежные плечи девушки. Ткань платья была порвана, если бы кожу Эсмеральды можно было ранить, то проступила бы кровь. Но вскоре несчастная мать вновь склонилась к Артуру, попыталась обнять, но тело его, такое тяжёлое и напряжённое, не поддавалось её объятиям. Тогда Эмеран просто легла рядом с сыном, положив руку на его всё ещё гулко бившееся сердце. Жуки не пугали её, не отталкивало и зловоние, даже предсмертный ужас, застывший на лице Артура, не мог вызвать страха. Эмеран просто лежала и корчилась от невообразимой тоски и бессилия. Эсмеральда осторожно встала, отряхнула платье. Расправила плечи, хрустнув костями. Кай осторожно взял сестру за руку, надеясь увести её отсюда. Он больше не мог наблюдать это картины. Как вдруг Эсмеральда сказала: – Но он никогда не вспомнит тебя. Артур не будет знать твоей жертвы. Эмеран, будто проснувшись после долго сна, сразу же подскочила на колени и посмотрела на Эсмеральду снизу-вверх: губы её вмиг налились кровью, глаза воспылали жизнью, а дрожащие кисти сложились в мольбе. Она не знала, что сказать, поэтому просто чуть приоткрыла рот, боясь упустить одно лишь слово возвышающейся над ней девушки. Эсмеральда вновь опустилась рядом с Эмеран, вновь взяла её за лицо, но в этот раз грубо и резко, больно сжав хрупкую челюсть. Взгляд Эсмеральды был бесконечно жесток, пухлые губы напряжены, казалось, она хочет сломать кости Эмеран, растоптать её прямо здесь, вдавить в холодный кафель. Эсмеральда сказала: – Но если я почувствую, только лишь почувствую, что ты ослабла, что ты больше не можешь быть нам полезна. Я сразу же уничтожу тебя – так, что от тебя не останется ничего, даже твоего жиденького красного волоска. И некому будет по тебе скорбеть. Даже родной сын не вспомнит о своей матери. Поняла? На что Эмеран радостно закивала и потянулась к рукам Эсмеральды, стремясь покрыть их поцелуями.