Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      За ресепшеном областного научно-исследовательского клинического института перед монитором медсестра в наушниках.       — Зин, как дела? — пугаю её хлопком по столу — не специально, конечно.       — У Вас бы сейчас был новый труп в секционной, Эдуард Карлович, — она вынимает наушники и ставит на паузу видео на Ютубе. — Подсказать, или сами догадаетесь, кто названивает с девяти утра?       Отстань от меня. Перестань преследовать.       Закатываю глаза и громко выдыхаю. Лёгкий удар лбом по столу не выкидывает из головы навязчивые мысли.       — Ты брала трубку?       — Да. Я сказала, Вас нет в институте, когда прибудете — не знаю, так она названивает теперь ежечасно!       — Если позвонит, скажи, что меня нет на работе и сегодня не будет. Есть новости? — киваю в сторону коридора.       — Я повесила новый список секционных работ. По расписанию у Вас «свеженький».       — Я ещё с «тухленьким» не разобрался.       Привести в порядок отчёт вскрытия, переписать комментарии с диктофона. Анализы готовы? Следует проверить в лаборатории. Работа с трупом занимает уйму времени, а родственники мёртвого требуют ответ на следующий день по прибытию на экспертизу.       Зараза. Опять устроил цирк.       На двери табличка с другими именами: «ДМН Рахманов Р.И. и Эдик».       Я мечтал заставить просторный кабинет книгами по медицине и истории и поместить «человеческие экспонаты» за стеклянные дверцы. В принципе, всё обустроено, а вдобавок к этому «вишенка на торте» — судебный медик, с которым я делю кабинет.       — О-о, Эдька приэхал! А я ждал тэбья к вэчэру.       Поначалу было смешно — маленький человечек с армянским акцентом — а теперь хочется плакать, потому что он сидит за моим столом, закинув ноги и поедая ярко-красную чурчхелу над разложенными документами!       — Почему на тебе мои тапки? — киваю на синие кроксы.       — Э-э! Я жэ подмэньяю тэбья, коллэга! Ты-чо? — в одно слово. Говори медленнее, я понимаю, что твои слова текут красивой армянской рекой, но, пожалуйста, говори медленнее.       — Они на четыре размера больше твоего. Ты потеряешь их на балу, Золушка.       У стола коллеги висит обновлённый список «пациентов». Я беру планшет и проверяю своё имя.       — Подменяешь меня, говоришь. А в «Секционном зале № 2» подменил?       Армянин с чёрной шевелюрой и густой бородой перестаёт жевать чурчхелу и громко раскусывает орех.       — Эдь, нэ до таково жэ.       Вешаю планшетку обратно, прохожу по квадратному кабинету и ставлю сумку на стул для посетителей.       — Почему эту гадость ты ешь за моим столом?       — Э-э! Эта нэ гадо-о-ст! Это мой г-г-рузинский друг-г Сосо привьоз вчэра вэчэром из солнэшной Грузии! Хочэш? — он тычет в меня надкусанным концом. — Я и тэбьэ взьял.       Жарко и душно в кабинете. «Горячий» мужчина вечно мёрзнет. Вечно мы ссоримся за открытые окна.       — Не удержался и по дороге на работу забежал на рынок в платку к грузинам?       — Вах! Божэ, какой умный у мэня коллэга! И-чьто? Снова скажэш какой-нибуд гадо-с-с-т про мэня?       — Тапки мои сними, — показываю на кроксы, — и пересядь к себе.       Р.И. Рахманов надувает губы между бородой и усами и с недовольным лицом встаёт с кресла, оставляет у стенки синие кроксы на четыре размера больше его стоп.       — Скажы «спасиба», что я нэ надэл твою «пиз-жаму».       — Она не налезет на твоё пузо.       Убираю пиджак на вешалку в шкаф. Синяя «пижама» на прежнем месте и не тронута. Рубен с чурчхелой во рту лезет в рюкзак.       — Ты будэш чурчхэлу или нэт? Я нэ понял.       — Ешь свою гадость сам.       — Пльахой, — он замирает с набитым ртом, — ошэнь пльахой ты чэловэк, Эдь. Нэлзя так говорит про э-эду.       Есть хочу, ужасно хочу есть. Время 16:13, а в желудке с утра только кусок хлеба и два пластика колбасы. Достаю из сумки контейнер с готовой едой, купленной по дороге из суда. Сажусь за стол, открываю выдвижной ящик и беру вилку. Проверяю, щуря глаза.       — Зачэм проверяэш? Э? Нужна мнэ твой вилка, когда я эм ложькой. Ложькой жэ удобнээ. Болшэ зачэрпньош — болшэ залэзэт в рот-т.       — За тобой глаз да глаз, Рубик. Ты наденешь обувь? — показываю вилкой на ноги. — Носочки-то попахивают.       Еда тёплая: картошка по-деревенски и котлета. А на ужин варить макароны с сосисками?       — Чо-ты такой убитый? — Рубен садится на стул для посетителей. — Встал в одынацат утра, эщо и с нэдовольной рожэй приэхал на раб-о-о-ту. А я в это врэмья заговаривал зубки и строил глаз-з-ки Зиначкэ.       — К твоему сведению, я встал раньше девяти и поехал на пару в институт, а потом в суд.       — Э-э! Снова твой Ста-з нэ вышэл?       — Надеюсь, в последний раз.       Картошка пряная, котлета сухая — примерно так я готовлю. Вспоминаю, что сотовый остался в пиджаке. Вытаскиваю, включаю: восемь пропущенных. Отстань от меня!       — Чьто с с-сьудом? — пока меня нет за столом, Рубен ворует дольки картофеля. Картошка с виноградом? Экстремал.       — Обычный суд, — отламываю котлету, — ничего интересного. Прокурор после заседания настаивал, чтобы я официально подключился к расследованию.       — Надэюс, ты отказался?       — Делать больше нечего, как ворошить запоротое дело. Кто начал — тот и заканчивает. Девушка похоронена. Просить мать об эксгумации? Она мне заплатила пятьдесят штук за десятиминутное выступление, а я скажу ей: «Выкопаем твою дочь»? Я же недостаточно рассказал на суде.       — Ты звонил эй послэ засэдания?       — Звонил. Сообщил, что подсудимых отпустили. Она хочет, чтобы посадили виновного, хочет посмотреть в глаза убийце. Наши пути расходятся. Больше я ничем не могу помочь матери, потерявшей единственного ребёнка.       На экране сотового новые уведомления о звонках. «Этот абонент звонил Вам 6 раз». Отстань!       — Элына? — Рубен переводит взгляд с экрана на меня. — Чьто э-ей от тэбья нужно? Чэтвортый дэн дозвоница нэ можэт. Бэдный Зиначка нэ знаэт, что придумыват. Гдэ тэбья спрятат, Эдь? — заглядывает в глаза. — Куда схоронит от назойливой джэнщины?       — Не знаю, Рубик, — обречённый выдох. — Восемь лет прошло, восемь лет её не было в моей жизни, а теперь не отстаёт уже четвёртый день.       — Давай е-э-йо… — большой палец с чёрными волосами перерезает горло, — или я поговорю с Сосо, и он…       — Задушит Элину чурчхелой или накормит кинзой?       — Я хот-т чьто-то прэдлагай сдэлат с этой джэнщиной! — армянские жесты, позаимствованные у итальянцев или наоборот. — Пачиму она звонит-т тэбьэ, а страдаю я?       Ты звонишь вернуть меня? Мы расстались очень давно. Назад дороги нет.       — Рубик, — смотрю на список у двери, — «Секционный зал № 2», труп напротив фамилии «Кайдановский».       — Э-э! Ты жэ приэхал!       — А ты без обуви. Надень тапки или ботинки! У меня усы под носом провоняли твоими носками!       — Я ужэ провьол сэводнья аутописю! — аутопсию, это называется «аутопсия». — Тпэр бумажэнная работа.       Рубена не вызывают в суд, а я отказываюсь исправлять его ошибки в документах. Он живёт в Москве тридцать лет, а писать и грамотно говорить не научился. Зато эксперт наравне мне — профессионал. С одним минусом — отказывается работать с трупами детей и молодых девушек.       — «Секционный зал № 2», или я сниму с тебя носки и засуну их в рот.       Рубен выкидывает верёвку от чурчхелы в мусорное ведро, из холодильника достаёт вторую чурчхелу — точно такую же. Это уже третья? У своего стола надевает зелёные кроксы в цвет «пижамы» и идёт к выходу.       — Ничего не забыл?       — Эсли толко тэбья. Буш ассэстироват-т? Мнэ сказали там труп послэ аварии.       — Пойду, если ты не будешь жевать в секционной. Я помню предыдущий раз, когда на трупе после вскрытия обнаружились следы пахлавы.       Рубен крутит чурхчелу на верёвочке. Ждёшь.       Я залезаю в шкаф за синей «пижама» с короткими рукавами и белой футболкой.       — Иди-иди, — снимаю галстук и расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки, — я догоню. Мне надо переодеться. Не заблужусь и найду второй зал.       — Смотры у мэня, лысынкий. Диктофон нэ забуд, — он выходит. Я с голым торсом перед открытым шкафом. — Зиначка-а-а, ко мнэ в кабинэт нэ заходы — там Эдь без трусоф-ф.       Как раз-таки только трусы остаются на мне. Носки тоже переодеваю. Личный пунктик: приходить на работу и работать в разных носках.       И мы вместе шестнадцать лет. Как я тебя терплю? Или привык? Может, мне без тебя скучно, а с тобой слишком весело, раз во время больничного или отпуска я скучаю по невысокому и толстому Рубену?       Я намеренно оставляю сотовый на столе, ведь в секционном не место гаджетам, а из ящика беру диктофон. Рубик разрезает, Эдик записывает. Сколько раз мы так делали? Сколько раз «засаживали» и выгораживали друг друга перед начальством? Сколько гостинцев и подарков из Армении привёз мне Рубен? Горячий нрав странным образом сжился с холодным разумом. Мы ругаемся, смеёмся, «перебираем кости» живым людям. Рубен очень переживает, когда один из детей заболевает, а я без раздумий отпускаю его домой к семье. У него было три брака: первая жена погибла, вторая изменила, а с третьей он обрёл счастье. Старший Барсег, ему — шестнадцать: бритоголовый, чёрноглазый барабанщик с массивными серьгами в ушах. Пару раз навещал отца в институте — Зина ходила красная до конца смены. Драхту — одиннадцать, он помешан на конструкторе. Семилетняя Наира обожает машинки, пышноволосая хулиганка предпочитает дружить с мальчиками в школе, а не с девочками. Маленькой Лусине — четыре годика, и она готова приютить всех бездомных собак. Рубен теряет дар речи, когда смотрит в огромные глаза младшей дочери. Влиятельный, рай, свободная, луна. Я знаю о них всё. От кого? От их отца. Рубен любит детей огромным сердцем в маленьком теле, а в красавицу Ваан, сладкая, влюблён до сих.       Что есть у меня? Кто ждёт меня дома? Никто. Пускай будет «никто», чем женщина по имени Элина, которая названивает и названивает. Я больше тебя не люблю и никогда не полюблю вновь.       Проводить аутопсию с Рубеном практически невозможно. Я диктую на диктофон, он перебивает меня, вспоминая очередного родственника. Молодой парень, раздвоенный в области поясницы, умер в результате глупой аварии. Рубен сначала его полностью распилил, а потом сшил, придав телу приемлемый вид, если такое возможно в данной ситуации. «По крайнэй мэрэ, тэпэр я нэ дотронус-с до эво кишэчника», — смеётся экипированный Рубен, делая финальный стежок кожи.       А теперь бумажная работа. Проще орудовать скальпелем, чем долбить пальцами по клавиатуре.       — Эдь, а ты знаэш, зачэм алабаэм купируют уши и хвост? — Рубен пьёт чай за столом.       — Удиви.       Первый отчёт подходит к концу благодаря забранным из лаборатории анализам. На очереди сшитый паренёк.       — Чьтобы короткими ушьками слышать волка, и чтьбы этот волк не кусил за коротький хво-с-тик.       Я умиляюсь и перевожу взгляд с монитора на Рубена:       — Лусине тебе рассказала?       — Такая выдумшица Лусишка. И в каво такая, э?       Походы в курилку и столько же мазков геля на дёсны — не помогает. В кабинет стучит Зина.       — Тут… такое дело, — она прокашливается и обращается ко мне, — к Вам из полиции.       Полиция? Теперь не звонят, а приходят сразу на работу?       — Я нэ знай никакого Сосо! — орёт Рубен. — Нэ знай, чэм он промышльяэт, и почэму э-его шау-у-рма такой соч-ч-ный!       — Он — владелец овощной точки, — непонимающе смотрю на Рубена.       — Г-грузны и тут и там успэвают. Это тэбэ нэ армянэ.       Я киваю Зине, в кабинет заходят двое: мужчина и женщина. Первое — у неё странная причёска: выбритые виски, чёрные волосы наверху собраны в хвост. Второе — у него перевязанная папка.       Прошу, не подкидывайте мне работу. Хватает имеющейся.