Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      «ДМН Рахманов Р.И. и Эдик» на табличке. Это прикол, или седовласый очкарик и впрямь просто «Эдик»? Ян пожимает плечами и говорит глазами: «У каждого свои заморочки».       Я слышу его голос: мягкий и расслабленный. Конечно, сейчас ты не в суде. Милая медсестра с ресепшена пропускает нас в кабинет. Синяя футболка: треугольный вырез, рукав до середины бицепса, что-то белое торчит — вторая футболка с круглым воротником? А я представляла тебя в халате. Где клетчатая рубашка, в которой ты был в суде?       Мертвечиной не пахнет. А должно? Сладенькое витает в воздухе. Дерево на полу, дерево на стенах. Никакой современности, за исключением компьютеров, принтеров и кожаных кресел на колёсиках. Цветочки на подоконниках, белый холодильник в углу стоит. Левое окно приоткрыто, правое плотно закрыто.       За вторым столом мужчина: чёрные густые волосы, жёсткая борода на половину круглого лица, большие карие глаза с длинными ресницами, зелёная футболка. Какие мохнатые предплечья! Волосы торчат на груди.       — Газпадин и газпажа полицэйскиэ, — он идёт с протянутой рукой и улыбкой, голос приятный, мелодичный, — как радозно вас видэт-т в нашэм инзтидутэ, — яркий армянский акцент, — доктор мэдицзинских наук Рубэн Иваныч Ракхманов, — жмёт руку Яну, — здрав-в-ствуйтэ, — смотрит на меня, — здрав-в-ствуйтэ, прэкрасный газпажа полицэйскый. Чьто вам подсказат-т? — приглашает за стол. — С чэм позжаловали?       — Мы к Эдуарду Кайдановскому, — Ян переводит взгляд на «Эдика» с таблички.       Он расслаблен в кресле, следит за нами с интересом, но к себе не приглашает. Рассматривает. Меня или Яна?       — Вах! Опьят чьто-то начудил старый пэнь! И на сэкундочку е-эго нэлзя отпустыт-т!       — Присядь, пожалуйста, — строго просит Кайдановский, — иначе наболтаешь, что тебя закуют в наручники. Ты очень возбуждённый — это не красит людей, — озирает нас. — Вы не похожи на полицейских. Обманываете граждан?       Он не узнал, не запомнил, но сразу раскусил. Поддельные документы пропускают в любые места.       — Мы виделись, Эдуард Карлович, — начинает Ян. — Отличное выступление в суде. Нам понравилось.       — До такой степени, что нашли информацию обо мне?       Работает в институте судмедэ́кспертом, в университете — доцентом. «Трупник» четверть века, за это время написал десятки книг по медицине.       — Информация в открытом доступе. Она выложена для оказания услуг. Мы с напарницей хотели бы…       — Приобщить Вас к делу, — влезаю, иначе Ян на полчаса закатит триаду, — в качестве независимого э́ксперта.       Последнее слово режет слух Рубену — морщит нос. За его спиной стеллаж с человеческими костями и черепами, за Кайдановским — с книгами.       — Мы можем поговорить? — Ян гладит подушечками пальцев толстую верёвку, стягивающую папку.       — Нет, — язык упирается в нижнюю губу, — достаточно подработок. Дел хватает сполна. Я в стране единственный судебный медик? Вот, — показывает на коллегу, — пожалуйста, Рубен Иванович не знает, чем себя занять. Ручаюсь. Профессионал. Стаж работы двадцать лет. Имейте в виду: он очень любит сладкое и свою супругу.       — Чьто такоэ говориш, э? — Рубен садится в кресло. — Конэчно, мэжду чурчхэлой и Ваанкой я выбэру длиннонагýю богиню нэбэсной красоты, жуюшую виноградную сладост, чьтобы губы э-ео были эшо слашэ, — закидывает ноги на стол: зелёные кроксы и штаны, белые носки. — Вам каго-то нужно вскрыт? Сдэлаю со скидкой и за пят мынут. Я сэгодня ужэ проводил аутописю, но ничэго, мнэ это в радост.       «Аутопися»? Еле сдерживаюсь, извините.       — Рубен Иванович, — Ян кладёт руку на грудь, — при всём уважении к Вам и Вашему профессионализму. Дело не в аутопсии, а в бумагах.       — Э-э! Бумажэнная валакита нэ ко мнэ. Я болшэ, — он берёт блестящий скальпель из стаканчика с ручками, — по раздэлыванию мязца.       — Вы даже не выслушаете нас? — Рубен очарователен, но мы пришли к другому судебному медику. — Уделите десять минут.       — Вам не с кем поговорить? — резкий тон, надменный. — Поговорите друг с другом, — подбородок вздёрнут, губы неестественно точно выговаривают звуки. — Напарники всегда находят общий язык.       — Мы с Эдьом нашли наш язык в пэрвый дэн.       Чувак в синей футболке, плевать, что ты мне в отцы годишься. Не набивай себе цену.       — Отлично болтаете, Эдуард Карлович, — чуть-чуть надавим. — Наверное, Вас для этого «покупают», ведь в секционном зале судмедэ́ксперт молчит. Или Вы шепчетесь с мёртвыми?       Тонкие губы слегка вытягиваются, глаза перестают ехидно смеяться, подбородок опускается. Левый локоть на подлокотнике, правая кисть упирается во второй подлокотник. Сосредоточен. Не отводит от меня взгляд. Дыхание не участилось — футболка на груди не двигается. Дужки очков сжимают виски? Глаза выдвинуты далеко за надбровные дуги. В стаканчике ручки и карандаши. Ты же не вытащишь скальпель из-за спины?       — Могу я узнать Ваше имя?       — Ева Мелина.       — А по отчеству?       — Не доросла.       — И не выросли из кожаной куртки. Я настаиваю на отчестве.       Она тонкая, с множеством карманов — это удобно. Пожилые люди тоже носят кожаные куртки. Проблемы?       — Ева Александровна.       — Вы притворяетесь полицейским. Я не спрашиваю, присутствовали ли Вы на аутопсии, я спрашиваю: видели ли Вы труп своими глазами, а не на фотографии?       — У всех умирают родственники.       Голова наклонена, интерес во взгляде. Нет, ты не задашь провокационный вопрос.       — Это дело очень старое, — Ян идёт в наступление к столу, — 1980-е года, — кладёт толстую папку. — Здесь собраны улики, допросы свидетелей и родственников погибших, заключения трёх судмедэ́кспертов…       — Зачем Вы мне рассказываете, ведь я не берусь за работу?       Ян тупит. Что ты стоишь истуканом? Мы его теряем!       — А Вы верите в сны? — шаг вперёд. Ян тебя больше не привлекает. Ты слушаешь меня. — Верите, что мёртвые таким образом общаются с живыми? — два шага. Голубые глаза ближе и ближе. — Как заявить о себе? Как попросить помощи? Как поделиться мыслями и страхами? — возвышаюсь над ним. Это не значит, что я выше тебя, не значит, что я прощупываю тебя как человека. Помоги. Не мне, нуждающимся. Открой правду, которая хранится тридцать лет. — Когда Вы проводите вскрытие, души в мертвеце нет. Перед Вами внутренности: органы и кости. Они расскажут многое, но не суть. Вы религиозны?       — Судебная медицина, она же rechstmedezine, — «рехстмедецине» на немецком его голосом не грубое, — занимается не только мёртвыми, но и живыми. Ни один мой надрез не является ритуальным, — не моргает, — я не кромсаю тело, режу кожу и жировую прослойку, пробираюсь через мышцы и мясо к костям, а после распиливаю их. Мёртвые не преследуют, они сопровождают. Некоторые люди слишком восприимчивы к словам и картинкам. Сны — это наши желания, воспоминания и опасения.       Я ставлю руки на стол и не приближаюсь лицом к Кайдановскому:       — Когда мёртвый на протяжении года приходит к матери и просит…       — Мэртвэц, — голос Рубена за спиной, — нэ будэт приходыт к матэри просто так. Я пообэщал своим дэтьям и жэнэ, чьто нэ при каких условиах нэ стану навэщат их в обличиэ духа. Мая мама умэрла сэм лэт назад, и я нэ разу нэ видэл е-эо во снах.       — Рубик, иди покури, — тихо просит Кайдановский.       — А-у?       — Я сказал, иди покури, — громче.       — Эдь, я нэ хочу курит!       — Я хочу, — сверлит Рубена голубыми глазами под очками.       Рубен молча достаёт из шкафа лёгкую куртку:       — Мой вэщы нэ трогайтэ, поджалуста, — уходит из кабинета.       Без Рубена становится слишком тихо и холодно. «Горячий» и громкий судмедэ́ксперт. Такое возможно?       — Кто вы такие?       — Ян Андреевич Закаржецкий, криминалист, — кивок.       Опускаюсь на стул для посетителей:       — Профайлер.       — Полиц-е-е-йские, — протягивает Кайдановский и обречённо выдыхает. — Вы хотя бы работали с полицейскими?       — Много раз, — Ян отходит на середину кабинета и в привычной манере ставит руки на пояс.       Бицепсы торчат из коротких рукавов футболки, светлые волосы на предплечьях. Неглубокие морщины вокруг глаз, кожа на шее старческая. Часы с металлическим ремешком на левом запястье, колец нет, цепочку не носит. Ресницы бесцветные, ярко выраженные усы, бородка и щетина — волосы не однотонные: серые и белые. Кисти смахивают на женские: небольшие, пальцы короткие, ногти удлинённые — отросли на миллиметр, или намеренно не подстригает до конца.       Кайдановский подцепляет уголок раскрытой папки указательным пальцем:       — Что от меня требуется?       — Ответить на вопросы: как погибли студенты, и кто их убил, — пытаюсь говорить спокойно, не отталкивающе. Помоги. Ты же заинтересован.       — На второй вопрос не имею права отвечать — не моя работа. Три эксперта не установили причины смерти?       — Они все говорят разное, — Ян рассматривает черепа и кости за стеклянными дверцами. Кайдановского настораживает чужой интерес. — Три судмедэ́ксперта независимо проводили экспертизы, каждый из них думал, что он единственный, кто занимается делом. Мы намеренно не сообщали о «настоящих» двоих, кто работал непосредственно на месте преступления и вскрывал трупы.       — И того пять человек? — Кайдановский поджимает губы. — У каждого своё мнение, но не настолько же.       — Травмы слишком разношёрстные, Эдуард Карлович. У всех разная смерть, — Ян, о чём ты думаешь, раз тебя притягивают мёртвые, а не живые в кабинете?       — Это дело засекречено, — привлекаю к себе Кайдановского, — до сих пор никого не обвинили в гибели четырёх студентов. В 1983-м году…       Он поднимает указательный палец левой руки. Останавливает, не перебивает.       — Я прочитаю историю в деле, — проводит большим пальцем снизу вверх, перебирая страницы, — краткий пересказ не нужен. Скажите то, что не зафиксировано.       — С криминалистической точки зрения отсутствует множество личных вещей погибших, что уже опровергает версию — студенты убили друг друга. Извините, это указано в деле, но никто не обращает на данное замечание внимание. Складывается ощущение, будто криминалист не выезжал на место преступления, а клепал отчёт в кабинете, — Ян берёт у Рубена стул и садится возле меня.       — Что скажет профайлер? Что говорят Вам мимика и жесты мёртвых?       Синяя футболка. Рубен в зелёной одежде. Напоминает хирургическую форму для операций. Рубен сегодня проводил вскрытие, значит и Кайдановский в синей футболке делал то же самое.       — Скажу правду. У матери одного из погибших диагностирован Альцгеймер тяжёлой формы. Именно с ей сын говорит во снах, дословно: «Они появились из ниоткуда». Она описывает убитого сына точно таким, каким его нашли: раны на лице, порванная одежда. Однако в морге мать видела труп голым, ей не показывали снимки с места происшествия и отчёт вскрытия. Как профайлер, могу отметить, что болезнь на лицо, но лжи в словах и мимике нет. Ещё странность: сны появились год назад, именно в этот период диагностирован Альцгеймер сразу же тяжёлой формы. Ничто не предвещало заболеванию.       — Два месяца назад, — подхватывает Ян, — матери убитой студентки приснилась дочь, шепчущая: «Они появились из ниоткуда». Всё сходится: травмы, одежда, последующая болезнь. Я проверил, обе матери не контактировали друг с другом, родители погибших студентов ни разу не пересекались и не созванивались за последние тридцать лет.       — Призраки мёртвых детей спровоцировали болезни? — нет сарказма, нет скептицизма.       — Эдуард Карлович, мы с Яном не верим в призраков и духов, в их воздействие на живых. Нам кажется, что…       В кабинет возвращается Рубен:       — Вы эшо нэ всо? — вешает куртку в шкаф. — Ладно, поговорю с Зиначкой, — уходит.       — Простите за Рубика, — Кайдановский качает головой. — Он неисправим.       По-моему, Рубен прикольный.       — А разве армяне не в стоматологии и пластической хирургии? — меня действительно волнует этот вопрос.       — Его выгнали из стоматологии.       Вибрация. Кайдановский смотрит на сотовый телефон, верхняя губа дёргается, убавляет громкость и переворачивает экраном вниз.       — Вы общались с женщинами, страдающими слабоумием?       Я достаю телефон из внутреннего кармана куртки, снимаю блокировку. Тебе нажать на «воспроизвести». Я подготовилась заранее.       Мать говорит, каким чудесным ребёнком был её сын. Ему — двадцать два, он мечтает стать учителем физкультуры. Красивый, спортивный, подтянутый. Парни 80-х кардинально отличаются от нынешней молодёжи. Мать говорит об увиденном ужасе в морге. «Это не мой мальчик, — сквозь слёзы. — Он уезжал совсем другим». Её лицо меняется, в истории появляются сны. «На нём спортивный разорванный костюм, кеды в грязи. Глаз болтается на кровавой ниточке, нет губы, голос неестественный — у Багира был грубый тембр, а сейчас он хрипит. Я слышу, как булькает горло. Мой мальчик говорит: «Они появились из ниоткуда». Кто?! Кто такое сотворил с моим сыном?! Мне не разрешают съездить на кладбище, в этому году я не посещу его могилу. Пожалуйста, пожалуйста, привезите ему тульский пряник и бутылку молока. Он очень любил пряники с молоком».       — Сколько ей лет? — Кайдановский отдаёт телефон.       — Семьдесят восемь.       — Мы понимаем, — Ян поднимает ладонь, — возраст весьма сомнительный.       — Отличный для деменции. Пускай это видео остаётся в развлекательном формате.       Ты не поверил? Нет в тебе человечности.       Жарко в кабинете.       — Мозжно я тут тихонэчко посизжу? Мэсшат нэ буду.       — Зина выгнала? — Кайдановский обходит меня взглядом и смотрит на Рубена за спиной.       — Я э-ей мэсшал.       Кайдановский кивает, Рубен садится за свой стол. И снова вибрация. И снова ты не рад звонку — раздражения на лице больше.       — Возьмите, — разрешает или настаивает Ян. — Мы не станем подслушивать. У каждого свои звонки и звонящие.       — Лучше не брать, — взгляд исподлобья.       — Да отвэт, и она от тэбья отстанэт!       Женщина? У тебя есть женщина?       — Рубик, ты мешаешь.       Судмедэ́ксперт в зелёной форме кладёт стопы на стол и откидывается на спинку кресла, складывает кисти за головой.       Чёткий «тук-тук», в кабинете пятеро — та самая «Зиначка».       — Эдуард Карлович, опять. Я сказала, Вы сегодня не работаете. Мне задали встречный вопрос: «А когда будет?»       Челюсти сжаты, глаза глубоко провалились в череп. Тебя бесят звонки, да? Лютой ненависти на лице нет, однако ты взбешён. Под бородой прячутся носогубные морщины.       — Командировка. Скажи, меня отослали в командировку. Придумай куда-нибудь.       Зина уходит.       — Выклучы тэлэфон!       — Он всегда должен быть включён. Могут позвонить из университета, с сайта.       — Заблакируй е-эо! Болшэ нэ позвонит!       — Ненужная подработка? — Ян сверкает глазами и вскидывает брови.       — Бывшая жена.       Ты прячешься от бывшей жены? Бежишь как мальчишка? Проблемы с женщинами? Не платишь алименты? Хотя, если у тебя и есть дети, они явно переросли возраст несовершеннолетия.       — Оставляйте дело, — Кайдановский закрывает папку. — Почитаю на досуге, когда будет время.       — Пообещайте, что возьмётесь за него, — накрываю его ладонь — тёплую и мягкую.       — Пообещать? С какой стати? Кому? Людям, которые начинают со лжи-и? — «и» растянутое и твёрдое, как грубое «ы». — Крими́налисту и прóфайлеру?       — Сколько Вам заплатить? — спрашивает Ян. — Тридцать тысяч? Пятьдесят? Полицейские платят из своего кармана?       — Вы не полицейские, — Кайдановский смотрит на Яна и вытаскивает руку. Я ощущаю шершавую бумагу вместо гладкой кожи. — Не мне судить, какие вы специалисты в своих областях, да и не интересует. Достаточно того, как вы произносите мою должность. Слова «судмедэ́ксперт» нет. Судебно-медицинский экспéрт, экспéрт, судмедэкспéрт. Удивительно, что люди вроде вас, работающие с такими, как мы с Рубеном Ивановичем, не имеют ни капли уважения, но при первой необходимости везут труп в судебно-медицинский институт и лезут в секционный зал без очереди.       — Извините, — Ян смущается. — Мы исправимся.       Кайдановский завязывает тяжёлую папку и убирает в стол, берёт маленький листочек с ручкой.       — Мой номер, — кладёт записку между мной и Яном. — За день я не прочитаю дело, возможно, к следующей неделе. Не звоните попусту и обязательно представьтесь. По понедельникам у меня пары в университете. Если я не подхожу к телефону, значит время лекции или аутопсии. И впредь без лжи.       — Вам оставить наши номера? — Ян забирает листочек.       — Не нужны. Нет привычки звонить первым.       — А если Вы обнаружите что-то серьёзное? — спрашиваю я.       — Дождусь вашего звонка. Это дело интересует вас, а не меня.       — Можэтэ дат свой номэра мнэ, — Рубен улыбается. Не представляю тебя в секционном зале.       По коридору бегает медсестра Зина в наушниках, заглядывает в кабинеты — забирает пробирки. Анализы. Она машет нам на прощание. Меня пробивает дрожь, я представляю, что где-то там морг и секционные.       На улице Ян первым делом закуривает.       — И что мы заладили медэ́ксперт да медэ́ксперт, как дураки? Опозорились!       — Привычка, — Ян выдыхает столб дыма, — дурацкая привычка ставить ударение, как попало. Мы почему-то говорим «шинэль» вместо «шинель». Ев, там же «е» под ударением, а мы упорно произносим «э».       — Эдуард Карлович Кайдановский, — задумчиво произношу, оглядывая машину Яна. — Думаешь, справится?       — Такие, как он, любят загадки и сложные дела. Кайдановский многое повидал на секционном столе, обыденность надоедает. Я уверен, что он проанализирует каждое слово в деле. Пару дней будет достаточно.       — Нужно было взять телефончик Рубена, — смотрю на Яна с улыбкой, — поболтали бы на досуге, узнали бы что-нибудь интересное о его друге «Эдике». Дай листочек, забью новый контакт.       — «Эдик» — доктор, не человек. Судмедэксперты хуже криминалистов, хуже полицейских, адвокатов и судей. Особый контингент ненормальных людей, прикрывающихся белым халатом и дипломом об окончании медицинского учреждения.       Одиннадцать цифр на маленьком листочке. Красивый почерк: ровный, чёткий, понятный.       Напряги мозги, собери все знания и помоги матерям умерших студентов.