Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      Как мы и договорились, я звоню Кайдановскому за час до встречи, но вместо него подходит Рахманов.       — Приэзжайтэ! — орёт в трубку Рубен. — Этот хрэн сэйчас проводит мойу аутописю, но к вашэму приэзду ужэ закончыт. Со мной, газпажа профайлэр, Вы нэ саскучитэс!       — Крепись, напарник, — говорю Яну за рулём.       — Нами займётся Рубен Иванович?       — Ага.       — Я готов полдня провести с ним, лишь бы получить ответ на вопрос о смерти студентов.       Ты готов делать всё, чтобы не появляться дома. Четыре месяца. Летом Ян был совсем другим.       У Яна звонит телефон.       — Да, слушаю? Как сегодня? Сейчас? — переводит взгляд с дороги на меня.       — Нет, она не приедет. Сколько у меня времени? Хорошо, я подъеду. Кто будет присутствовать? Понял.       Пальцы впиваются в руль, зубы скрипят под губами. Что-то идёт не по плану.       — Ев, выслушай внимательно Кайдановского. Я не смогу присутствовать при разговоре.       — Что случилось?       — Анна обрела сознание. Её лечащий врач намерен провести эксперимент прямо сейчас.       — Он с ума сошёл? Она не готова! Прошла неделя после убийств. Анна нестабильна. Какую правду из неё надеется вытащить врач?       — Правду вытащит Лев.       — Лев?! — я сильно дёргаюсь, ремень безопасности тянет обратно.       — Да, поэтому тебя там не должно быть. Врач хочет, чтобы Анна доверилась близкому человеку, другу, с которым она почувствует себя в безопасности, вспоминая события последней недели. Ты, Лев и Анна знакомы. Его сдержанность против твоей вспыльчивости.       — Врачу на эксперименте не нужен профайлер, определяющий ложь по мимике и жестам, он выбирает криминалиста…       — Потому что я веду дело Анны, Ева. Улики! Мои улики против её слов.       — Ян, пожалуйста, вычисли убийцу. Моя подруга не сумасшедшая.       Он высаживает меня у научно-исследовательского института. Гонит в клинику для душевнобольных. Лев, она тебе доверится. Умоляю, спаси её от неё же.       — Рубен Иванович, — на столе пакет со сладостями и кружка чая.       — Газпажа пройфайлэр! — он сейчас подойдёт и поцелует, как делают все армяне! Вместо этого отодвигает стул и протягивает руку. — Как радозтно Вас видэт! Я успэл по Вам соскучица! А гдэ Ваш коллэга?       — Срочные дела, — сажусь за стол.       — Угосчайтэс! Сэгоднья привьоз из Армэнии! — разная пахлава. У меня не слипнется?       Стол Кайдановского пустует. Компьютер выключен, стопки бумаг лежат на краю. У шкафа чёрно-коричневые ботинки дерби плейн тоу: твёрдые задники, закруглённые мысы без швов. Отличный выбор. Заломов нет — ходит аккуратно. Предпочитаю на мужчинах красивую обувь, а не симпатичную мордашку.       — А Эдуард Карлович? — отвлекаю Рубена от чаепития.       — В «Сэкционном залэ № 5». Этот хрэн испортыл мнэ настроэный вчэра! Позвонил Барсэгу и сказал, чьто вы прибудэтэ, — а кто такой Барсег? — Нэт, конэчно, испортыл нэ этим. Эдьу далы группу в унивэрситэтэ! Тэпэр по вторникам он прэподаот! А как жэ я? Два днья бэз нэго! Почэму я работаю пать днэй в нэдэлью, а он — тры?       — Он совмещает две работы, а Вы на одной, — какая вкусная пахлава!       — Я говорыл э-ему уходыт из унивэрситэта! Зачэм работат за дэсьят тыщ? Сдудэнты? Э? От них столко проблэм!       — Может, ему нравится преподавать?       — Чьто там прэподават? Рассказал, показал на трупэ — и всьо. Так этому пну далы группу! Какой из нэго… э-э-э, — Рубен щёлкает пальцами, — как это? Классный руководытэл?       — Куратор? Куратор группы?       — Да-а-а! Посьлушайтэ, какой из нэго куратор? Он толко о сэбэ заботица.       Рубен очень разговорчивый, от него можно узнать много интересного.       — Кайдановский — хороший специалист? — что ты делаешь? Ты подливаешь мне чай?       — Скажу по сэкрэту, — Рубен склоняется над кружкой, — он очэн скурпулозэн. Аутописю проводит долго, но качэствэнно. Я-то обычно «чык-чык» и всьо, а Эдь тшатэлно дэлаэт каждый надрэз с умный видом. Нэнавидыт промахы и ошыбки, да и к сэбэ очэн трэбоватэлэн. А Вы с какой цэлью интэрэсуэтэс? М? — играется чёрными бровями и морщинами на лбу.       — Хочу быть уверенной, что мы с Яном Андреевичем не промахнулись с судмедэкспертом.       — Он читал вашу папку, — крошки прилипают к чёрной бороде, — постоянно сидэл с опушэнной головой над нэй. Вы сумэли э-его заинтэрэсоват, — кусочек сладости пропадает во рту. Рубен щёлкает пахлаву как семечки. — Наконэц-то э-его простытутка пэрэстала звоныт!       — Что? — замираю с ободком кружки на губах, округляю глаза.       — Жэна. Надоэла мнэ постоянная вибрацыя тэлэфона и уставшая от ложы Заничка.       — Вам не нравится бывшая жена Кайдановского? Кстати, Вы давно знакомы с… — хотела сказать «с лысым», — с коллегой?       — Шэснацат лэт бок о бок. Я познакомилсья с ним, когда он был жэнат. Ужэ тогда я говорыл э-ему, чьто это нэнормално, когда жэна избэгаэт мужа и нэ ночуй дома мэсяцами, а Эдь говорыл, чьто лубит Элыну. Э-э, — отмахивается, — нэ буду ничэго рассказыват, это нэ моя бывшая жэна, моя бывшая жэна та ешо стэрва.       — У Вас было несколько браков?       — Тры, — показывает пальцами. Фаланги волосатые! — Послэдный стал щастливым. А Вы замузжэм?       — А-а, нет, и никогда не была.       — Зрьа. Вы красывая и молодая. И кавалэра у Вас нэту?       — Нет. Я часто пропадаю на работе. Нет времени с кем-то встречаться.       — А Ваш коллэга? Приятный музжчына, солыдный.       — О, нет, Ян Андреевич женат, у него семья, ребёнок.       — Почэму жэ он такой нещастный?       — Не имею привычки влезать в чужую жизнь. Если человек хочет, сам расскажет.       — Этим Вы с Эдьом похожы. Работа-работа-работа. А когда лубит? Кстати, он сэйчас свободэн, у нэго нэт джэнщины, — говорит, словно вдалбливает в меня эту информацию. Спасибо, я сделаю вид, что запомню. — Правда он нэмолодой и нэ красавэц, а в цэлом, чэловэк нэплахой, но сложьный.       Все армяне сводники? Им безразлично, кого сводить? По их мнению на каждую женщину найдётся свой мужчина и наоборот. Почему бы не поговорить об искусстве или президенте? Нет, армян тянет на продукты и в чужую постель. Обсудим цены на рынках?       — Пока я не вижу смысла в замужестве. Хочется твёрдо стоять на ногах: иметь карьеру, деньги, жильё.       — Точно так жэ говорыла Элына Кайдановская. Она мэчтала построит-т карьэру, э-ей было нэ важно, чьто в кашэлкэ всэгда лэжат дэнгы, а дома ждьот лубящий мужь. И чьто в итогэ? Ни карьэры, ни дома, ни мужа, ни лубови. Она погналас-с за мэчтой и потэрьяла всьо. Толко страдаэт Эдь, а нэ Элына.       — Рубен Иванович, можно Ваш телефончик? — на всякий случай.       — Конэшна! С хорошыми людмы почэму нэ поболтат?       Кабинет слишком огромен для маленького судмедэксперта. Чего-то не хватает. Окна закрыты, но левое кричит, чтобы его приоткрыли. Территория двоих. Книги и экспонаты не подходят Рубену, не его атрибутика. Заставленность пространства огораживает простор, границы воздвигает тот, кто требует одиночества. И всё же они дополняют друг друга. Одному сложно существовать без другого. Рубику жарко без «Эдика». Никто не выносит бесконечного лета.       — Простите…       — Да, красавыца?       — А где туалет?       — Сэйчас выходытэ и идьотэ направо, впэрьод-впэрьод по коридору, а потом рэзко налэво нэ ходытэ — там сэкционныэ, ходытэ направо — там туалэт.       В институте давно не было ремонта. Я как будто в СССР. Не хватает запаха затхлости и плакатов с комсомолками-красавицами-матерями-героинями. Краска на стенах очень старая, множество трещин и отлупленных кусков. Паркет давно не циклевали. Потолки высокие, больше трёх метров. Другая эпоха. Стенды, за стёклами схемы. Люди, неживые. Мир мёртвых. Не думаю, что квартира или дом Рубена выглядит так же, а Кайдановского… это его внутренний мир. Он рассыпается и отгоняет неизвестных. Он не приемлет новизну и терпит, когда срывают пожелтевшие обои. Кости трещат, голосовые связки протяжно стонут под ботинками любознательных.       Вперёд-вперёд по коридору. Пол под ногами скрипит. Выход на улицу: «чёрный» или запасной. Арка, вторая арка. Путь мертвеца на железной каталке. Воображение рисует мрачные картинки. В больницах распашные двери, но трупам не препятствуют. Через второй вход завозят «пациентов» на аутопсию. Я иду по пути, по которому везут умерших.       Паркет под ногами сменяется белой плиткой. Если посмотришь налево, увидишь секционные. Серый коридор, как длинный отросток в организме. В голове морозно, как в холодильнике. У каждого входа в кабинет лавочка, у каждой двери табличка с номером. Я не вижу указателя «№ 5», но он там, где судмедэксперт в синей форме. Он сидит с опущенными плечами и кривой спиной. Дышит ртом, глаза потуплены. Я пересекаю половину коридора и останавливаюсь рядом с «Залом № 6». Наверное, мне нельзя быть здесь без бахил?       Кайдановский переводит взгляд со стены на меня. Борода взъерошена, волосы на висках торчат в стороны, бордовые следы от грубой оправы под глазами, но сейчас на лице нет очков. Я не чувствую запаха в коридоре. Запах отсутствует. Если в мире и существует место, где ничем не пахнет, то я здесь, и я не могу сказать, что мне комфортно.       — Здрасьте, — говорю тихо, боясь потревожить мёртвых, и машу рукой.       — Я заставил Вас ждать. Извините. Рубик очень обидчивый, — тебе тяжело говорить. Усталость или моральное истощение? Кайдановский откидывает голову и упирается лысой макушкой в стену.       Занимаю место рядом, но не слишком близко, на противоположном конце лавочки. Вблизи лицо Кайдановского мокрое. Он поворачивается ко мне: чёрные мешки под голубыми глазами, суженные зрачки.       — Он Вас замучил?       — Нет, Ваш коллега — довольно милый человек.       — Рубик обиделся на меня. Стоило мне зайти в кабинет, как он заявил, что сегодня я вскрываю всех его «пациентов», — сверяется с наручными часами. — Четыре часа. Первый позади. Рубик уже рассказал про мою вторую работу?       — Вас можно поздравить с повышением?       Он качает головой и сильно сжимает веки:       — Пятью тысячами в кармане больше, пятью меньше. Денег всегда хватает, я никогда не жалуюсь. Подумать не мог, что когда-нибудь буду жаловаться на детей.       — Пожалуйтесь. Всё так плохо?       — Двадцать три студента: тринадцать мальчиков и десять девочек. Что с ними делать — понятия не имею, — истеричный смешок.       — Вы справитесь, из Вас получится классный куратор.       Нас разделяет десять сантиметров. Я чувствую на себе тяжёлое дыхание. Вот она — усталость, самая настоящая. Вот она — обратная сторона медицины. Он не хирург, не спас от смерти нуждающегося, не вырезал болезнь. Он не пластический хирург, не вернул красавице упущенную красоту. Он не педиатр, не посмеялся перед операцией с умирающим ребёнком. Он не кардиолог, не завёл разбитое сердце. Кому он помогает, работая судебно-медицинским экспертом? Наверное, мёртвым и живым, что остались у этого мёртвого. Передаёт весточки и разгадывает кроссворд на остывшем теле.       — Прошу прощения. Я ужасно выгляжу, — Кайдановский приглаживает бороду. — В маске тяжело дышать, пот капает с усов, очки запотевают.       — А как же Рубен Иванович? У него борода побольше Вашей.       — Рубик умудряется прятать в маске сладости и жевать их во время вскрытия.       Я смеюсь, а ты улыбаешься. Странно, сейчас твоя улыбка искренняя. Ты красиво улыбаешься. Ты милый, когда улыбаешься. Кисти свешены между коленями, подушечки пальцев морщинистые.       — Что произошло? — киваю на стену, за которой стоит секционный стол с трупом.       — Человек убил человека. Сын зарубил топором отца. Всякое бывает. И не такое бывает, Ева Александровна.       — И что теперь будет?       — Ничего. Несовершеннолетний сын страдает слабоумием. Отца хоронить       некому. Вот такие судьбы у живого и мёртвого. Это не моё дело — думать о последствиях. Я думаю в секционном зале во время аутопсии.       — Это прозвучит странно, но я бы хотела увидеть аутопсию в Вашем исполнении.       — Я Вам не разрешаю присутствовать на вскрытии.       — Почему?       — Запрещено. Любая смерть страшна. Зачем Вам смотреть на трупы? Не смотрите на ужасное, смотрите на прекрасное.       — А если я достану разрешение?       Он снова закрывает глаза и качает головой. «Нет» — не категоричное, но всё же «нет». От Кайдановского ничем пахнет, даже пóтом, а я продолжаю искать запахи трупов в месте без запахов.       — Потерпите Рубика ещё десять минут. Мне нужно привести себя в приемлемый вид, — упирается ладонями в колени, синяя футболка прилипла к спине. — Почему у меня ощущение, что Вы приехали одна?       — Потому что Вы считаете, будь я с напарником, то выбрала бы его общество, а не Ваше, — и это правда, я бы так и поступила.       — Наверное, так оно и есть.       Из секционного коридора иду прямо — в туалет, Кайдановский сворачивает направо, видимо, в душевую. В кабинете «ДМН Рахманова Р.И. и Эдика» судмедэксперт в зелёной форме мешает ложкой чай.       — Эдь ужэ закончыл?       — Да, — чувствую себя виноватой, потому что оставила Рубена в одиночестве, променяв разговоры по душам на бездушного «трупника».       Рубен ничуть не обижается. Он идёт к столу Кайдановского и вытаскивает из ящика кружку, по дороге назад ставит чайник. Через минуту начинается мой ад.       — Будущый рок-звэзда! — на видео молодой парень в кепке козырьком назад, топлес, барабанные палочки, притягательный взгляд карих глаз. Бесподобен, но меня посадят за совращение малолетних, а я женским нутром чую, что красавчик маленький по возрасту. — Мой старшэнкий, Барсэг. Скажу по сэкрэту, — Рубен двигает густыми бровями, — наша Зиначка по нэму сохнэт, — громкая музыка, вспотевший барабанщик и быстрые накаченные руки. Рубен, давайте следующего, потому что я не могу устоять! — Это моя малышка Лусишка, — маленькая девочка обнимает Рубена, полная копия папы. — А это наш алабайчик Понпон, сэмдэсьят кило вэсит, прэдставляэтэ! А э-ему годик! Лусишка привэзла из Армэнии этим лэтом. Утащила у дэда, моэго отца, — следующее видео. — Моя жэна, — Рубен танцует под армянскую музыку с высокой женщиной: волосы чернющие, талия, грудь — всё при ней, на голову выше мужа. — Лубов всэй моэй жизни! Обоз-жаю! И нэ скажэш, чьто э-ей сорок шэст лэт. Украла моьо сэрдцэ сэмнацат лэт назад и хранит э-его в свой сумачкэ. Вах! Как лублу э-ео.       Здорово. У Рубена большая семья: жена, четверо детей. В их доме играет музыка, пахнет сладостями. Никто не поверит, что мужчина передо мной — судебно-медицинский эксперт. В теле Рубена кипит кровь, в то время как…       В кабинет заходит Кайдановский: синяя форма, кроксы, белая футболка, волосы на висках не торчат, борода приглажена. Он открывает шкаф и надевает белый халат.       — Представляэтэ, — Рубен трогает меня за плечо и указывает на Кайдановского, — этот пэн сэгоднья пришьол в подтяжках. Соскы свои пригладил двумья рэзынками и ходыл по кабинэту как началнык!       — Удивительно, что тебя волнуют мои соски, — Кайдановский садится за стол и отпивает чай.       — Я ношу рэмны или штаны на рэзынкэ! И вообшэ, молчы! Достатошно сэгоднья наговорыл!       — Ты достаточно наговорил Еве Александровне? Будь здесь Ян Андреевич, твой армянский пыл помалкивал бы.       — Э! Я нэ боюс джэнщин в присутствии музжчын! Чьто такоэ говориш? Я всэм рад в кабинэтэ! Кромэ тебья.       — Значит, хорошо, что теперь я работаю меньше в институте? Тебе же не нравится второе имя на табличке. Со спокойной душой убирай «Эдика», — надменная ухмылка. Кайдановский вытаскивает из сумки толстую папку — знак, чтобы я пересела к нему.       Рубен берёт очередную пахлаву из целлофанового пакетика и кивает мне. Всё, что происходило в кабинете до появления Кайдановского, — тайна, наш секрет. Я покидаю территорию Рахманова и пересаживаюсь за стол к Кайдановскому.       — Ты долго нэ распоясывайся. Тэбэ эшо писать отчоты об отравлэнных и моьом трупэ.       — Стесняюсь спросить, что будет делать доктор медицинских наук Рахманов?       — Свэрлыт тэбья взгльядом и мэсшат работат-т!