Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      Глоток чая и отставленная кружка. Папка раскрыта на первом студенте.       — Я не стану углубляться целиком в дело и рассказывать своими словами, что, где и когда произошло. Наверняка Вы читали его не раз. С меня травмы и комментарии к ним. Договорились? Опустим душераздирающие теории и будем основываться на фактах. Медицина — это наука со своей базой знаний и практики. Выдумывать незачем, логически поразмыслим.       — Карочэ, бэз воды! — бурчит в кружку Рубен.       — Да, давайте говорить начистоту, — соглашаюсь с Кайдановским и Рахмановым, беру без спроса стопку белой бумаги из принтера и ручку из стаканчика.       Кайдановский достаёт очки из футляра, склоняет лицо к папке. От него пахнет мылом.       — Стоит отметить погодные условия. Мурманск не Москва. Там холодно. Если брать зиму, в среднем минус десять градусов, а то и меньше. Много снега и сугробы по колено. Это 80-е годы, раньше зимы были в разы холоднее, чем сейчас, и более… м-м… однообразные, скажем так. Не наблюдалось резких переходов температур.       — День идёт снег, а на следующий слякоть, как у нас.       — Да, это я и имею в виду. К тому же лес, в лесистой местности всегда заснеженно. Дует ли там ветер? В городе препятствием служат высокие здания и жилые дома, а в лесу деревья, но голые стволы не спрячут от ветродуя. Я склоняюсь к тому, что после Нового года, то есть, ещё зимой, было холодно. А потом начинается весна, температура увеличивается. Да, снег не растаял, но воздух потихоньку прогревается.       — Переохлаждение? Вы ведёте к нему? — основаная причина смерти.       — Громко сказано, — усмехается. — Мы подойдём к этому попозже. Я уверен на девяносто девять процентов, что студенты умерли не от переохлаждения.       — Алиса Баровская, — записываю имя на листе. Кайдановский водит указательным пальцем по строкам и переводит взгляд с бумаг на окно сбоку.       — Её нашли первой, в феврале, почти месяц спустя после пропажи. Она маленькая, худенькая, у неё разбито лицо, — прерывается и смотрит на окно возле Рубена, — разбито достаточно сильно. Скулы, — трогает под правым глазом, — лоб, — касается своего, — надбровные кости черепа, челюсти, — проводит пальцами по бороде. — Любой перелом болезненный. Любая травма лица очень опасна. Достаточно одного точного удара, и человек моментально умрёт. У умершей нет зубов, — обращается к документу, — двадцать два зуба сломано, — смотрит на меня, — это практически все. Слово «сломано», не вырвано. Их сломали. Зубы не легко сломать, они твёрдые, особенно задние, так называемые «бабки». И что ещё важно, — опускает глаза к экспертизе, — корни остались в дёснах, а в ротовой полости много крови, — удивительно, как ты рассказываешь, объясняешь, не используя сложную терминологию. Спокойно, обрисовывая страшную картину, не опираясь на кровавую реальность. — Всё остальное, а именно отсутствие носа и глаз — это посмертные травмы.       — Белка?       — Зимой всем хочется кушать. Открытые части тела, выпирающие, очень притягивают животных. Хрящи, кожа, мякоть. Если были бы волки, то от девушки ни осталось и конечностей. Крупных животных не пугают тяжёлые кости, — взгляд на окно. — Она хорошо одета, вполне неплохо, за исключением обуви. В одних носках сложно ходить по сугробам, а в феврале они были. У неё стёрты ступни, — трёт ладонь о ладонь, — то есть подошвы. Когда мы опускаем ногу в снег, она проваливается, но до крови не стирается.       — Шла басыко-о-м, нэ жалэя… — напевает Рубен сзади, — проститэ, чьто-то вспомнылос. У мэнья Наирка слушаэт всякый плаксивый пэсэнкы.       Шла босиком? Кайдановский задумчивый.       — Потёртости неравномерные и старые. Образовались корки, как на царапинах, когда они заживают. Умершую обнаружили спустя месяц после исчезновения, но раны за это время затянутся. Здесь идёт наслоение. Где она могла ходить столько времени? Босиком, напоминаю.       — Погодите, — хочу уловить смысл, — она ходит, стирает ноги, проходит время, и затем она снова ходит? Сама себе причиняет боль?       — Мазахыстка! — кричит Рубен.       — Вопрос в том, по чему она ходит? Это неровная поверхность, грубая. Так называемые «чёрточки» на пятках — длинные. Значит, происходит воздействие на кожу. Мы же как ходим? Прямо ставит стопу. А здесь будто эффект «лыж», — он ведёт ладонью вверх по столешнице ко мне.       — Она бежала?       — Нет, — качает головой. — Сначала я думал, что она бежала, по крайней мере, раны так описаны в деле, что человек бежал, однако на фотографии из морга следы совсем иные: описывают одно, а на трупе другое.       — А если не бежать, а карабкаться? Например, по дереву.       — Тогда бы и на руках были отметки, характерные захвату веток, но у неё обломаны ногти.       — Как раз! Хваталась за ветку!       — Ладони чистые. Мы же хватаемся не только пальцами, задействованы полностью фаланги. А у неё сломаны ногти, — он показывает свои немного отросшие. — Вот, у неё были такие же, чуть-чуть побольше. В то время девушки не носили длинные ногти. Твёрдые пластинки отогнулись вверх, — приподнимает ноготь, мне хочется отвернуться, потому что подобные пытки ужасны, — и треснулись. Она действительно за что-то хваталась, впивалась ногтями. Мы могли бы понять за что, ведь материал остался на погибшей, но экспертиза не проводилась, а теперь это невозможно узнать.       — А картина в целом?       — Её подвесили над землёй, привязали к дереву. Белка сделала дупло в трупе. В принципе, ничего необычного.       — Как умерла Алиса Баровская?       Кайдановский обращается к делу, переворачивая страницы многочисленных описаний травм, и находит абзацы с ответами.       — «Переохлаждение», — пишет проводивший вскрытие судмедэксперт.       — Она замёрзла?       — Меня больше привлекает версия «Перелом лобной кости черепа». Это удар тяжёлым предметом вот сюда, — показывает на морщинистый лоб.       — Этот удар есть у Алисы?       — Да, и множество других ударов по лицу. «Потеря крови»? Она потеряла её не так много, причём даже не чувствовала и не понимала. Когда Вы порежетесь, осознаёте, как силы Вас покидают вместе с жидкостью?       — Нет, я думаю, как её остановить.       — «Кровоизлияние в гортань». Опять же, да, кровь текла, когда ломались зубы, да, это жутко неприятно, но это не то, Ева Александровна.       — Удар по голове?       — Её ударили, она не упала. Если бы был один перелом лобной кости, можно с натяжкой сказать, что девушка упала на что-то тяжёлое, что проломило череп. А другие переломы куда деть? Произошёл обвал камней? Камнепад? Она оступилась и упала в яму с камнями? Почему тогда только голова и в частности лицо? У неё нет на теле ссадин и синяков.       — Хорошо, а зачем дерево?       — Антураж.       — Опишите поэтапно смерть Алисы?       — Я считаю, её убивали в двух местах. Большую часть ударов нанесли не у дерева, не у оврага. Разбили лицо, выбили зубы, потом привезли на непосредственное место происшествия. Привязали к дереву живую, привязали высоко — специально, чтобы не было возможности отвязаться. А в конце удар в лобную кость.       — Она умерла сразу?       — Нет. От перелома пострадал мозг, который не вытащили при вскрытии. Она жила до тех пор, пока работала центральная нервная система. Десять-пятнадцать минут.       Она могла видеть, как уходят убийцы. На листке пишу: «Причина смерти: удар (перелом лобной кости)». Медленный и очень болезненный уход из жизни. Сломанные ногти? Стёртые ступни? Остаются под вопросом.       — Пётр Ясинский, — диктует Кайдановский и смотрит на экспонаты за спиной Рубена, — найден в марте, почти через месяц после обнаружения первой погибшей. Лежит на спине в овраге. Одет хуже Алисы, много оголённых частей тела. Ему очень холодно. Явное трупное окоченение. Руки символично застыли в определённых положениях. Он мёртв не первый день, смерть наступила раньше марта. Вот здесь, — прикусывает ноготь передними зубами, — что-то не так, в этой смерти что-то не так. Меня смущает отделение головы от туловища. Поедание, определённое. Не белки, не мелкие грызуны, потому что отсутствуют шейные позвонки, кости.       — Глаза, нос? — если честно, я не помню подробных травм.       — Глаз нет, но нет ещё пальцев на ногах. Не отрезаны — давно съедены, потому что успели зажить.       — Сколько примерно требуется времени для такого заживления?       — Месяца достаточно. Пальцы на ногах откушены за месяц до смерти. Что происходило в это время? Вопрос не ко мне. Здесь явное сокрытие истинной причины смерти.       — Отделение головы от туловища?       — Пётр Ясинский умер от асфиксии.       — Задушили?       — Было иное воздействие. Падение. Тело резко упало, из-за чего разорвались межпозвонковые диски, повредился спинной мозг.       — Павэсылы парэнка, — Рубен успел навести порядок на столе, убрав сладости и пустую кружку.       — Это повешение, Эдуард Карлович?       — Да.       — Его повесили.       — А какая разница: сам или не сам? Спина не ответит на вопрос. Убийство или самоубийство? — поджимает губы и вскидывает брови. — Механизм одинаковый.       — Парня причислят к суициднику или назовут убиенным? Это разные вещи, Эдуард Карлович.       Кайдановский пропускает мимо ушей моё замечание и отворачивается, приковывает взгляд к шкафу:       — Его правая рука указывает на горло, левая — на пах. На нижнем белье обнаружены классические следы эротического удушения. У него были эрекция и эякуляция. В деле, — стучит по раскрытой странице, — не зафиксировано подробное описание этого процесса. Судмедэксперт написал, что найдены белые пятна. Возможно, не хотел порочить мёртвого или оговаривать.       — Мат видэла в моргэ сына со стояком?       — У девушек половые органы описаны, у парней — нет.       — От удушения возбуждаются? — я далека от темы сомнительных сексуальных практик.       — Да, но обильное семяизвержение не происходит.       — Он залыл трусы спэрмой?       — Что-то иное его провоцировало, возбудило, — быстрый взгляд на окно, не останавливаясь на мне. Всячески обходит тему секса. — Вероятнее всего, Ясинский был девственником.       — А Алиса?       — Девственная плева не повреждена.       Секс был иным в те времена. Люди влюблялись и занимались любовью. Девушка мечтала о парне, за которого в последствии выйдет замуж, а парни искали целомудрие.       — Петра били?       — М-м, — Кайдановский листает страницы: — «В области левой щеки дефект мягких тканей неправильной формы». Возможно, удар чем-то не очень тяжёлым и травмирующим.       — Не тем, чем били Алису?       — Нет, гораздо легче. Это свежая рана, предсмертная.       — Петра тоже убивали в двух местах?       — Снег не успел опуститься под телом. Нет, Петра перенесли, положили специально в овраг. Он умер от асфиксии, о чём говорит одна из причин — мозг увеличился в размере из-за углекислого газа.       — Это тоже долгая смерть?       — Боль в спине, шее. Да. Руки и ноги не связаны, но невозможно снять петлю и убежать. Человек болтается на верёвке и умирает. Не более пятнадцати минут.       «Причина смерти — асфиксия». Повешение? Сильное возбуждение. От кого? Почему? Удар в щёку — кулак? Зачем откусили пальцы?       — Багир Мохов, — Кайдановский снимает очки и трёт глаза. Противный хлюпающий звук. — Апрель. Снова месяц. Хорошо одет. Уже не так холодно. Костюмированный. Складывается ощущение театральщины. Спортивный костюм, кеды, свисток, часы. Почему летняя одежда? Зимой в тонком спортивном костюме не проведёшь занятие или зарядку.       — В лагере был спортивный зал. Не каждое утро на улице проводилась зарядка. Игры, лыжи — да, но маленьким детям нельзя постоянно заниматься физкультурой на морозе.       — Физически он очень сильный: высокий, крепкий. У него сбиты костяшки на обеих руках. Точно дрался и получал удары или удар. Голова разбита. Вот тут, — дотрагивается до виска над правым ухом, — и с другой стороны. Могли бить попеременно по правой и левой части, а могли ударить по левой лобной доли, а Багир упало на правую.       — Он мог ударить Ясинского?       — У того одиночный удар, у Багира костяшки стёрты от многочисленных ударов. По времени не совпадает. Раны Багира свежие, он бился перед смертью. В это время Ясинского нет в живых примерно месяц.       — А глаз?       — Правый не тронут, левый болтается. Почему так? Где животные после зимней спячки? Багира не убили возле оврага. Перетащили и специально положили лицом вниз.       — А порванная одежда? У него были переломы, — я несколько раз перечитывала травмы Багира, потому что именно с него всё и началось.       — У него сломаны рёбра, — Кайдановский ищет в деле нужный фрагмент: — «…справа со второе по пятое по средней ключичной…» — по этой линии, — показывает на ключицы, — «…и средней подмышечной линии…» — это тут, — поднимает правую руку и показывает пальцами вниз от подмышки до поясницы. — Слева перелом такой же, но по седьмое ребро, чуть-чуть съехало, и без подмышечной линии.       — Чьто-о-о?       — Что смущает, Рубик?       — Заэхала, проэхала, а как съэхала?       — О чём вы? — перевожу взгляд с Рахманова на Кайдановского.       — «На наружной и передней поверхностях правого бедра в средней трети разлитой кровоподтёк с кровоизлиянием в туловище кожных покровов».       — Опят нэ съэхала.       Парни, я вам не мешаю?       — А руки? — я отодвигаюсь, чтобы им было удобнее болтать.       — Подньял ввэрх или в стороны.       — Его не держали, следов связывания нет. Он лежал на спине.       — Он нэ просто лэжал, он лэжал рьядом с чэм-то, раз съэзда на рьобра и второэ бэдро нэ было.       Кайдановский откидывает голову на подголовник:       — Это переезд. Багир лежал на спине, когда на него с правой стороны заезжала машина. Колесо, — проводит вдоль груди, — второе колесо, — опускает взгляд на ноги.       — Смертельный?       — Да. Причина смерти: закрытая травма груди с кровоизлиянием в сердечную мышцу. Все судмедэксперты согласны.       — А голова?       — Сначала была травма головы, по всей видимости, из-за которой Багир и не убежал от надвигающейся машины. У него повредился мозг, в такие моменты уже ни о чём не думаешь, кроме как о наступлении смерти. Он бы умер от полученных травм через несколько минут, но тут появляется автомобиль.       — Автомобы-ы-ы-л! — орёт Рубен. — Я жэ говорыл, чьто буду мэсшат тэбэ.       — Расстояние между колёсами такое маленькое? Сколько тут? — прикладываю руку к груди и бедру. — Полметра?       — Небольшая машинка, не грузовик, легковушка. Утрировано, конечно, — машет кистью, — но что-то из этого рода.       — А снегоход?       — Он легче машины, к тому же на лыжах. Стоит ли для убийства перестраивать транспорт?       — «Запорожец»?..       Кайдановский пристально смотрит на меня. Ну давай же. Ты знаешь, чем и какие травмы можно нанести.       — Я сказал, что это, вероятно, небольшая машина. Догадки будут высказывать полицейские, если возьмутся за дело. Более утверждать я не имею права.       Багир Мохов. «Причина смерти — травма груди». Что с глазом? Ты дрался? Тебя били? Неужели тебя переехала машина?       — Ирина Корабельщикова, — Кайдановский чешет носовую пазуху, — последняя. Найдена через пять дней после Багира. Самая раздетая, — трогает бороду, — в нижнем белье. Странность заключается в положении тела: почему перевернули?       — Что?       — Труп нашли лежащим на спине, а медики — лицом вниз. Зачем переворачивать? Я понимаю, когда наоборот. Человек лежит лицом в снег, и, чтобы опознать, переворачивают. Кто перевернул? Поисковики? Следственные органы? Это действие нарушает целостность происшествия. Более того: ни один труп не покрыт снегом.       Их убивали грязно и жестоко, а потом аккуратно положили, чтобы найти. Чтобы найти.       — Что у Ирины по травмам?       — Лицо чистое, в отличие от других. Я забыл сказать, что у Багира нет губ — это тоже посмертное, как у первой девушки. У Ирины на пояснице осаднение кожи ярко-красного цвета в виде полосы. След от удара каким-то гибким предметом, многочисленные удары. Били с силой, кожа не порвалась, но в одном месте произошёл перелом рёбер, каких именно — не описано. На фотографии не особо виден перелом. Зато появляется гистология, а гистологии следует верить. Далее, — он надевает очки и опускает взгляд к экспертизе: — «В задних, боковых и передних областях лодыжек и запястий ссадины буро-красного цвета, вдавленные над поверхностью кожи», — ставит локоть на стол и показывает на ремешок часов. — Вот это, на обеих руках и ногах. А также растяжения под мышками и вывихнутые плечевые суставы, — поднимает руки, — так, — скрещивает запястья, — или так.       — Подвешена?       — Что-то заставляло её держать руки в поднятом положении. Это «что-то» было и на ногах.       — Вэрьовка? — Рубен, оказывается, не в кресле, а стоит у стола лицом к нам.       — Что-то, чем можно зафиксировать запястья и лодыжки.       — Э-ео билы в таком положэнии, — Рубен отрывается от стола и поднимает руки. — Запьястья пэрэвьязаны свисающэй с потолка вэрьовкой, а ноги, — скрещивает лодыжки, — тожэ пэрэвьязаны. Ты сказал, слэд на поисницэ? В э-ео положэнии очэн просто нанэсти удар, — кружится. — Дэвушка нэ споротивляэца, тэло открыто. Вывихи могут произойти из-за того, чьто она дьоргаэца от боли, — двигает руками назад, выгибая плечевые суставы.       — А чем били? — вопрос к Кайдановскому.       — Гибкий предмет, опоясывает, как змея. Удар пришёлся на спину, — подставляет тыльную сторону ладони к пояснице, — предмет пошёл дальше, — обводит бок и останавливается на животе.       — Не доска? Не палка?       — Нет. Закругляется.       — Ветка?       — Сломается быстро. Нечто прочнее.       — Хлыст, — Рубен стоит возле меня, руки в карманах. Кайдановский покачивается в кресле.       — Гибкое, прочное, не тяжёлое. Не мне подбирать предмет.       Не строй из себя козла! Говори, как есть. Мы не будем гадать на кофейной гуще! Почему Рубен не боится высказывать предположения, а ты следишь за каждым произнесённым словом?       — Что-то ещё?       — Половые губы зашиты, — прикладывает пальцы ко рту, — девушка изнасилована.       — Вах! Кошмар-кошмар!       — Это немного иное насилие.       — Прэдмэтом? — а Рубен-то как включился в разговор!       — Предмет оставляет грубые следы, разрывы, обильное кровотечение. Клитор чёрного цвета, внешние половые губы опухшие, девственная плева порвана.       — Членом? — спрашиваю, как думаю.       — М-м, размер неподходящий, — стучит пальцами по столу. — Половой орган в среднем достигает десяти сантиметров в состоянии эрекции, в девушку входило нечто короче.       Я не отрываю взгляда от коротких пальцев с отросшими ногтями.       — Стимуляция? А клитор тогда почему чёрного цвета?       — Половые органы не точно описаны. Может, кровь на клиторе или синяк?       — А можэт, угольок? — подожгли?       — Я уверен, все студенты были девственниками, и Ирина в их числе, но изнасиловали только её одну, а затем зашили половые губы, спрятав тем самым или наоборот указав на факт сексуального воздействия.       Рубену тяжело слушать издевательства над девушкой. У его нации особое отношение к женскому полу.       — Причина смерти? — ручка наготове.       — Я не знаю, — самые страшные слова от судебного медика. Кайдановский в растерянности.       — Невозможно.       — Ева Александровна, у меня нет сведений. Что пишут после вскрытия? — тычет пальцем в слово: — «Переохлаждение». Три медика дали такое заключение. Есть вариант кровотечения из-за перелома и изнасилования. Выбирайте, — кладёт ладони на раскрытую папку и приковывает взгляд. — Лично я не согласен ни с одной причиной.       — Э-э, пэрэлом одного рьобрышка от хлыста нэ спровоцируй силный кровотэчэний, изнасилованиэ палцами — тожэ. Э-ео зашывали, когда она была жыва.       — Она была жива, — приговор. — После всех полученных травм она осталась живой, но почему-то умерла. Все вопросы к двум медикам, проводившим аутопсию. Они вскрыли тело, изъяли органы и зашили. Они ничего не зафиксировали. Почему? Потому что что-то обнаружили. Ева Александровна, их находка и есть причина смерти. Где они? Молчат?       — Умерли.       — Почему именно эти судмедэксперты занимались делом студентов? Почему не вызвали из Москвы?       — Лучшие из лучших.       — Нет. Кто они?       — Учитель и ученик.       Кайдановский закрывает лицо ладонями. Он обречённо дышит, словно допустил нелепую ошибку.       — Что мне сказать матери Иры?       — Переохлаждение.       — Это неправда.       — Другого варианта нет. Её дочь умерла, потому что замёрзла.       — Всех убили, и только Корабельщикова умерла сама!       Сволочь, не отступай назад! Дожми до конца! Поставь свою фамилию на «За 26 километров»!       — Пытки, — Рубен перебирает бороду, — это пытки. Их долго пытали. Пэрвой — ступны, второму — палцы на ногах, трэтьэму, — задумывается, — глаз-з, мнэ кажэца, чьто глаз э-ему нарошно вытащили, чэтвьорую лэшили нэвинности. А потом произошлы казны. Пэрвая — удар в лоб, второй — повэшаниэ, треэтьэму — пэрээзд машыной, чэтвьортая — нэизвесно.       Кайдановский не комментирует, трёт щетину. Что тебе мешало подвести итог? Так печёшься о репутации? Вмиг ты стал мне противен. На секунду я увидела в тебе человека, а ты показал истинное «я», дав заднюю, поставив крест на последней жертве.       — Эдуард Карлович, их убили?       — Они умерли от полученных травм.       — Кто их нанёс?       — Всё это дело рук человеческих.       Мы смотрим друг на друга: я нападаю, ты защищаешься. Ты лжёшь — я вижу. У тебя есть версии. Зубы стиснуты, глаза неестественно статичны. Тебя разрывает интерес о смерти Ирины Корабельщиковой. Труп без причины смерти. Ты не отступишь, не узнав правду.       Звонит мой телефон. Он в куртке на вешалке у стола Рубена. «Ян». Неужели эксперимент завершился?       — Да? — разговор будет быстрым, поэтому из кабинета судмедэкспертов я не выхожу. Сейчас скажу Яну, как Кайдановский лоханулся.       — Это… Лев, — медленно и волнительно.       — В смысле? Я слышу тебя.       — Ева, на Анну напал Лев.       Не хватает воздуха, я задыхаюсь. Падаю на стул. Рубен бежит наливать мне остывшую воду из чайника.       — Подожди… ещё раз. Я не понимаю.       — Он проводил допрос с Анной и выдал себя. Допросную оформили, как его кабинет. Он сам, — выделяет голосом, — привёз весь интерьер. Ева, коврик, шерстяной коврик с… с женскими волосами. Анна пролила на него чай, и Лев на секунду занервничал. Чёртов коврик забрали на экспертизу, уверен, там обнаружат волосы убитых женщин.       Рубен обмахивает меня тоненькой папочкой и подаёт кружку с водой. Я отказываюсь.       — Он изнасиловал её полгода назад?       — Да.       — Но он же…       — Гей? Я огорчу тебя, если скажу, что это ложь? Гомосексуалы не насилуют женщин.       — Что сейчас с Анной и с ним?       — Лечащий врач ранен, Лев выстрелил. Ты знала, что у него пистолет? — нет, чёрт побери! — А я ранил Льва. С Анной всё хорошо, относительно. Её кошмар закончился.       — А мой начинается…       — Поэтому поехал я, а не ты. Потому что Лев — твой друг.       Рубен сидит передо мной на коленях и обдувает. Кайдановский даже задницу не поднял из кресла.       — Как дела со студентами?       — Ян, я… я потом тебе перезвоню, — трясущейся рукой кладу телефон на стол.       — Мая харошая, чьто случилос? — Рубен так и сидит на коленях передо мной.       Семь лет я была знакома с убийцей. На протяжении нашего знакомства он насиловал и убивал женщин. Я бы не стала очередной жертвой, потому что не подхожу под типаж. Какой из меня профайлер, если я спокойно позволила обвести себя вокруг пальца?       — Поехали в Мурманск? — смотрю на Кайдановского.       — Для чего?       — Чтобы Вы узнали правду.       — Чтобы я увидел овраг? Реконструкция ничего не даст, Ева Александровна. Эксгумация запрещена. Разговор с родителями погибших? Они мечтают услышать имя убийцы, но его им никто не скажет, тем более, судебно-медицинский эксперт.       — Один человек поведает правду.       — Повариха, которая пугала студентов маньяком? Водитель автобуса, который дал наводку на несуществующий оранжевый «Запорожец»? Заместитель директора, которая не проследила, чтобы вожатые доехали до пункта прибытия? Тридцать шесть лет прошло. «За 26 километров» нельзя рассекретить.       Я залпом выпиваю остывший кипяток и поднимаюсь со стула:       — Ему — девяносто два года, он болен Паркинсоном. Детям и внукам он оказался не нужен, они сдали его в дом для престарелых. Глаза потеряли цвет, суставы поражены артрозом. Ян нашёл его, он не покидал Мурманск.       — Цыган, — нижняя челюсть выдвигается, кожа на шее трясётся.       — Он видел меня и Яна. Он знает, что мы ведём дело студентов. Вас он не знает.       — Чьто? — Рубен подбегает к столу Кайдановского. — О чом вы? Я нэ панымай! Эдь, ты е-эдэш в Мурманск?! А как жэ я?!       — Нужно ехать, пока не наступила зима. Там очень холодно. Сколько лететь на самолёте? — берёт телефон.       — Я… я боюсь летать…       Никогда не летала и не собираюсь. Тем более в местность, где круглогодичная зима.       — День и двенадцать часов на поезде, — читает в интернете. — В понедельник и во вторник у меня пары, их нельзя пропустить.       — Э-езжайтэ на выходных! На то они и выходныэ!       — Мы должны приехать обратно максимум в понедельник утром. Сколько времени мы пробудем в Мурманске?       — Полдня — с запасом.       — Значит, выезд в четверг вечером.       — А патница?! Ты работаэш со мной в патницу!       — Ты же прикроешь меня?       — Клирисглох! Нэнавизжу тэбья! — Рубен водит армянский хоровод, бормоча под нос родные слова и выдирая густые волосы с головы. — Казьол лысый! Эва Алэксандровна, на чьто Вы подписываэтэс! Два днья с этим пэньком в одном кюпэ! Поджалуста, одевайтэс тэпло, в Мурманскэ ошэн холодно. И помнитэ, чьто Эдь надэваэт подтяжки и облэпльяэт двумя рэзынками соскы! Божэ! Божэ!       — С меня билеты — я пригласила.       — Пополам — нас двое.       — Не расценивайте поездку, как свидание, Эдуард Карлович.       — И не думал. Мы едем работать? Я умею вести себя в обществе женщины, надеюсь, и Вы не купите копчёную курицу и не сварите яйца в дорогу.       Я бегу в другой город от убийцы. Я не готова смотреть в глаза Льву. Одного голубоглазого меняю на другого: адвоката на судмедэксперта. Еду в холод к потенциальному преступнику, спасаюсь от маньяка и иду на встречу к сумасшедшему. Три дня в компании не особо знакомого и дружелюбного мужчины. Будь у меня муж или парень, он бы не позволил мне поступать, как дура.