Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      Он уходит, чтобы умыться. У меня пятнадцать минут. Футболка и спортивные штаны вместо водолазки и джинсов. Придётся спать в лифчике! Я понимаю, размер не огромный — уверенная двоечка, но грудь есть грудь. Сниму лифчик, когда Кайдановский заснёт. А утром как? Он, наверное, рано встаёт, поэтому в одиночестве переодеться удастся.       Напыщенный старый индюк! Фу, как можно быть одновременно ужасным и милым? Да, порой он именно такой. Я, конечно, пыталась фокусировать внимание на чём-то другом, например, на твёрдых сосках! Рубен не соврал. Поэтому Кайдановский носит две футболки на работе? Чтобы спрятать во… ну да, возбуждение. Куртка у него хорошая: плотная, тёплая и водоотталкивающая. А я шапку с перчатками не взяла! Спешила.       Меня накрывает. Дурные мысли лезут в голову. Поезд, купе, одинокий мужчина и одинокая женщина. Я видела порно с таким сюжетом. Мелина, успокойся! Какое, нахрен, порно? Ну там, где парень всунул девушке. Угу. Они ехали в одном купе, он трахнул её на её же спальном месте в позе рака. Супер! И как мне теперь вести себя в присутствии Кайдановского? Да ну, бред. Кому я нужна? «Эдику»? Смотрю на подушку и одеяло — буду спать на спине, чтобы сразу увидеть, как он залезает на меня. Не переворачиваться на живот.       Звонит мой телефон. «Ян».       — Привет, как ты? — голос уставший, Ян дома.       — Еду. Не слышишь шум поезда?       — Слышу, — смеётся. — Ужилась с попутчиком?       — Ну-у… да нет, всё пока в норме.       — Пока? Чего ты опасаешься?       — Ян, я его не знаю, как тебя. Вдруг он…       — Храпит по ночам? Не переживай, это нормально в его возрасте. И спасибо за комплимент, — курит. — Со мной ты чувствуешь себя в безопасности.       — Есть новости?       — Всё подтвердилось. С Анны сняли подозрения, психиатры поддерживают её состояние. Лев очухался после ранения и выслушал обвинения. Дело близится к концу.       — Он не отрицает вину?       — Похоже, лучший в стране адвокат гордится своими похождениями.       Не желаю его видеть. Не хочу ни защищать, ни обвинять. Ноги моей не будет на суде против Льва Вайнера.       — Почему мне кажется, ты что-то сделала с попутчиком?       — Не знаю. Потому что ты его не слышишь, наверное? Кайдановский ушёл чистить зубы и переодеваться.       — О-о, смотри, он научит тебя уму разуму.       В позе рака.              — Как дома дела? Как Илюха и Люда?       — Спят. Они рано ложатся, а я засыпаю после полуночи.       Не знаю, что сейчас будет делать Ян, на часах нет и десяти. На столе лежит телефон Кайдановского. Отличный айфон, один из последних. Судебные медики хорошо зарабатывают. Какая заставка? Нажимаю верхнюю кнопку — стандартная абстракция. А ты ждала голых баб? Очки не померю, выглядят хрупкими. Мелина, тебе — восемь лет, раз тянет потрогать чужие вещи?       Телевизор. Где пульт? Понятно, по старинке. Картинка хорошая, помех нет. Все нужные каналы на месте. А мой канал?       Дверь открывается в сторону. Чтоб тебя! Чуть не зашиб огромным лбом.       — Не против телевизора? — а если скажет «нет»? Вот ещё — подстраиваться под него.       — При условии, что Вы не смотрите музыкальный канал, — закрывает за собой дверь, кладёт на верхнюю полку вещи. Ровненько кладёт кофту и штаны с подтяжками.       — Не любите музыку?       — Не в десять вечера.       Запретите мужикам носить серые спортивки! Пожалуйста! В позе рака. Кайдановский в серых спортивных штанах, мать твою! Бицепсы хорошие. Футболочка беленькая в горизонтальную красную полоску. Да, ручки привлекательные. Без физической силы трудно возиться с трупами. М-м, попа обтягива… Какая, нахрен, попа?! Почему я вижу в нём исключительно сексуальный объект? Это началось после воспоминаний о дебильном порно, но я не досмотрела его, выключила, потому что съёмка была от первого лица. Кайдановский снимает наручные часы, кладёт на стол. Разувается. Что за клоунские носки: полоска жёлтая, полоска белая, полоска чёрная, полоска розовая. Это проблема мужчин — вечно мёрзнуть? Почему мне не холодно с босыми стопами? Как-то подозрительно отставляет ботинки: сначала накрывает ноги одеялом, а потом ставит мартинсы напротив тимберлендов. Странный тип.       Не нравится, что я ем шоколадку. Не нравится, что я смотрю телешоу. Вечно недовольный. Голос противный — занудный. Растянутый, молодой, бархатный — совершенно не подходит к его роже! Взгляд бесконечно пренебрежительный. Ну прости, что я такая! Да, неуч, и что с того? Потерпи меня, как я терплю тебя. И футболка у него дурацкая, такие носят маленькие мальчики. Чувак, тебе — пятьдесят лет или десять? Пахнет вкусным мылом. Его запах смешивается с шоколадками и Колой.       Спина широкая. Нет, пожалуй, откажусь. Со мной явно что-то происходит. Громкий телефонный звонок пугает. Что ты «ы-каешь»? Что ты вздыхаешь? Двенадцатый час ночи — многие не спят, многие не как ты. Убавляю громкость и выхожу из купе в ботинках.       — Да, мам?       — Не спишь?       — Нет, я сплю, мой голос тебе снится.       — Ладно-ладно. Как ты? Как дорога?       — Слишком медленно едем, хотелось побыстрее.       — А попутчик? — почему всем интересно про него?       — Спит, но твой звонок, кажется, его потревожил.       — Нормально себя ведёт?       — Не хулиганит, по вагонам не бегает, истерики не устраивает.       — Я не про это, — она многострадальчески вздыхает.       — Мам, перестань, пожалуйста, он старый, старые не пристают.       — Если что, ты знаешь, как защититься, — обороняться я умею. Какая оборона против деда?       Снимаю ботинки и залезаю под одеяло. Что за привычка у мужчин спать с поднятой рукой? Футболка обтягивает живот: складок нет, бока не свисают, кажется упругим и твёрдым. Сисечки такие… какие, сука, сисечки? Ах! Мои! Лифчик!       На телефон приходит смс.       «Мая харошая, у Вас всьо харашо?»       «Он всегда такой душный?»       «Старый пэн! Ужэ показал свой характэр! Вы далэко отъэхалы? Я приэду и спасу Вас.       «Рубен Иванович, Вам завтра работать за двоих. Не буду отвлекать».       «Всэго харошэво. Нэ расстраивайтэс. Я завтра позвонью э-ему и вставлью шампур в мозг! Нэлзья обизжат малэнкий дэвачка. Спокойной ночы, газпажа профайлэр».       «Спокойной ночи».       А ты, старый пень, не пожелал мне спокойной ночи. Сиськи… Кайдановский не храпит, по ровному дыханию понимаю, что заснул. Свободу сиськам — прячу лифчик под подушку. Последняя полоска шоколадки и ночной выпуск «Дома 2». В позе рака. Завязывай с порно, Мелина.       Меня слегка двигают к стенке. Лёжа на спине открываю глаза для того, чтобы понять: какого хрена меня двигают на моей же полке?!       — Ева Александровна, — ближе и громче: — Ева Александровна.       Кайдановский собственной персоной сидит на краю полки в дурацкой полосатой футболке.       — Что Вам нужно? Который час?       — Не знаю, сколько времени, но я не могу уснуть.       Ты за колыбельной пришёл?       — А я тут при чём? Если у Вас бессонница, не мучайте ею и меня. Выпейте таблетку, — накрываюсь с головой и переворачиваюсь на бок, — целую аптечку вывезли из дома.       — Я подумал, разговор с Вами поможет мне.       — Давайте завтра поговорим? В смысле, утром или днём, а не сейчас. Разбирает «потрещать» в поздний час? Хотите, чтобы я байку или сказку рассказала?       — Хочу побыть с Вами.       Он нависает надо мной, меня словно сковывают руки. Прохладно из-за приоткрытой форточки, но вдруг становится теплее. Что происходит в конце-то концов? Почему ты мне не даёшь спать?!       — Послушайте, Эдуард Карлович, — вылезаю из-под одеяла и чуть не утыкаюсь носом в его лицо.       Лунный свет за окном — белый. Голубые глаза красиво подсвечены. Безумия нет, нет опасности от Кайдановского. Голова наклонена вбок. Сейчас ты такой же, каким сидел возле секционной.       — Не хочу спать.       — Не разделяю Ваши желания.       — Почему? — прикусывает нижнюю губу. Мне показалось?       — Покиньте мою полку, Эдуард Карлович. Это место для одного. Ваша простыня остывает и ждёт, — твою задницу! — Вас.       — Жаль, что для одного.       Что, блять, происходит?! Я сплю? Это сон? Нет, я отчётливо чувствую Кайдановского рядом. Я отчётливо чувствую… руку под одеялом — проводит вверх по спине. Какого?.. А я без лифчика.       — Вы что-то перепутали? Вас переклинило? — резко встаю, но моё телодвижение его не смущает. Одеяло спадает на ноги, голубые глаза на секунду опускаются под горло и поднимаются к лицу.       — Хочу побыть с Вами. Хочу, чтобы мы оба не спали.       Надвигается. Подаётся вперёд верхней частью туловища, а я опускаюсь, ложусь головой на подушку и тяну на себя одеяло. Отойди от меня! Самооборона! Стукнуть тебя по яйцам?       — Эдуард Карлович, я последний раз прошу по-хорошему…       — А если мне нравится по-плохому? — он убирает одеяло и ложится сверху. — Нравится так сильно, как и твои губы.       Щекотно на шее — усы. Поцеловать задумал? Я вцепляюсь в крепкие бицепсы и со всей силы отталкиваю Кайдановского. Где тут кнопка «остановить поезд»?! Блин, темно!       — Пылкая? — он полностью садится задницей на полку, да какой полку — мне на ноги! — Страстная? Такой я тебя и представлял.       Держит за запястья. А он тяжёлый — не могу пошевелиться. Забрался, блять, как орангутан. Большой нос, большой лоб — сейчас я тебе врежу. Тянусь головой, словно бык рогами, и замираю, потому что он приближается губами. А-а-а-а-а… назад к подушке. И Кайдановский туда же. Он неудобно сидит — так бы коленками ударить по яйцам, а в его положении мои ляжки создадут волну под промежностью.       — Не надо… Эдуард Карлович, не надо, пожалуйста, — да я пешком пойду до Москвы! Нужно было раньше стукнуть его по голове.       — Сдалась? — прижимает к матрасу сильнее. — Настолько слабая? Был о тебе лучшего мнения.       Я делаю попытку привстать, Кайдановский забирается выше, на живот, и поднимает за голову мои руки. Отличный момент для удара — коленками по спине. Нет, ужасный! Потому что Кайдановский наваливается на меня и склоняется к лицу.       — Хочешь грубо или страстно? М? Тебе выбирать. Я могу по-разному, — пока он болтает, я царапаю ногтями его пальцы. — Хм, надеешься порезать меня? — кулаки разжимаются, ладони в ладонях. Это выглядело бы романтично: сплетённые пальцы, если бы не было столь насильственно. — Почему ты сопротивляешься? Я хочу сделать тебе приятно.       Мелина, ори.       — Помо…       Я замолкаю из-за лёгкого поцелуя в правый уголок рта и колючих усов! Он ненастырный, губы мягкие. Перемещается на шею — подключает язык. Хочется выгнуться от удовольствия. Жарко и мокро на коже. Его дыхание огненное. Ниже — проводит носом между грудей. Хорошо, что я в футболке. Не надолго. Зубами поднимает за нижний край, оголяя живот. Кайдановский ставит засосы под рёбрами справа. Не больно — губы аккуратно оттягивают кожу. Ведёт языком параллельно резинки штанов и переходит на левую сторону. Засосы горячие. Я наполняюсь ощущением предвкушения. Борода колет и щекочет, мягкие губы зацеловывают раздражённую кожу. Он изворотлив и хорошо сложен: сидит на бёдрах и продолжает меня удерживать. Чёрт, у него встаёт. Губы на рёбрах, ещё немного, и носом приподнимет футболку, а я без лифчика.       Достаточно.       — По-мо…       Кайдановский замирает в сантиметре от моих губ, мне ничего не остаётся, как замолчать. Голубые глаза вблизи невероятные.       — Сейчас я отпущу тебя, и ты меня ударишь, — ты — извращенец? — Знаешь почему? Потому что я тебе не нравлюсь, потому что я тебе противен, — очень грубо, не соглашусь, — потому что тебе не нравятся мои действия, — относительно. Что значит «относительно»? Он удерживает меня, пристаёт и хочет большего. — Ева, я отпускаю тебя.       Ладони разжимаются — я свободна. Кайдановский продолжает сидеть на мне и ждёт град ударов. А хер тебе! Я сильно толкаю его в плечи — наконец-то на ногах нет чужой задницы. Свобода! Почти… Босиком к двери, не добегаю, потому что меня поднимают: мускулистая рука обхватывает талию, томное дыхание разжигает ухо.       — Разве я сказал убегать? М? — вонзаюсь ногтями в его кисти, царапаю. — М-угу.       — Извращенец херов. Я пожалуюсь на тебя!       Член упирается в ягодицы. Блядские серые спортивки на мужиках.       — Успокойся и не убегай от меня, — другой рукой проводит по низу живота, бородатым рту кусает за мочку.       Странный подход к женщине, но чем дольше игра продолжается, тем быстрее Кайдановский сокращает дистанцию между отвращением и желанием.       — Я не причиню тебе боль, лишь удовольствие.       Кинуть меня со всей дури на полку — удовольствие? Он очень сильный, возраст и борода — обман.       — Ева, Ева, — ставит левую ногу в угол полки, нависает промежностью над лицом. Вот сейчас я точно садану по яйцам. — Тебе нравится такое обращение? Хочешь быть моей шлюхой? Хочешь, чтобы с тобой обращались, как со шлюхой? — член выпирает. Давай снимай штаны и затолкай мне яйца в глотку!       А что насчёт бездействия? Ты не услышишь от меня ни слова, не почувствуешь ни одного удара. Пошёл ты на хер, Кайдановский.       — Ева, почему ты молчишь? А? — поправляет член, оттягивая штаны. — Я же не прошу тебя отсосать или подрочить. Почему ты смотришь на меня и молчишь? — проводит пальцами по щеке и убирает волосы за ухо с заботой и лаской. — Мне так нравится твоя причёска, так возбуждает твоя попа в обтягивающих джинсах, твоя… дурацкая кожаная куртка, которая ни черта не греет в мороз.       Он выглядит одновременно щеночком и ненормальным. Пошёл ты…       — Ева, — садится на край полки, — ты мне нужна, — запускает руку под футболку и стремительно нащупывает левую грудь, сжимает сосок, — очень нужна.       — Ненавижу Вас. Вы ужасны!       — Ошибаешься. Не говори чушь. Ты меня бесишь словами и бездействием! — он пересаживается с криком, занимая излюбленное место на мне, и засовывает вторую руку под футболку: горячо, от его касаний становится горячо на коже.       — Не трогай меня. Этими руками ты ковыряешься в задницах мертвецов. Не смей трогать меня руками, которыми копошишься в тухлой, мертвецкой крови.       — Сука! — шипит, но хуже всего то, что задирает футболку и сильно бьёт по груди. Больно. Перебор. — Уважай меня и мой труд! Моя профессия не заслуживает таких…       Пощёчина? Мягко сказано. Я херачу по левой щеке — Кайдановский плывёт от боли и неожиданности. Нравится, мразь? Он склоняется и целует в губы. Приятно, но сейчас не об этом.       — Как ты достал меня! Тебя клинит по ночам? — бью кулаком в грудь, а он снова накрывает поцелуем. Приятно. — Да чтоб тебя! — удары по плечам — Кайдановский открыт для битья. Он отпускает, дарит свободу, и только кроткие поцелуи обжигают губы всякий раз после очередного удара.       Это становится делом принципа — избить его, не до смерти, но наставить синяков и ссадин. Кайдановский сидит передо мной на сложенных ногах. Когда я отвлекаюсь — трогает за талию под футболкой, за что получает удар. Похуй на возраст, не помрёт. А садисткой меня сделает: чем дольше я его бью, тем сильнее хочу как мужчину.       — Ева? Ева?       — Заткнись! — удар в живот. — Как хорошо было, когда ты молчал! Лучше тишина, чем слащаво-приторный голос!       — Но тебе он нравится, — приближается лицом, за что получает оплеуху. — Ты заслушиваешься, когда я говорю с тобой, твои глаза блестят, когда я заговариваю с тобой.       — Это слёзы, кретин! — щупает за ягодицу. Козёл старый! — Меня тянет плакать, глядя на тебя! — три удара по плечам и груди. — Кого ты возомнил? Старый! С залысиной! Толстый! Носатый! Рубен был прав насчёт подтяжек — они скрывают твои стоячие соски! — бью по лицу и вспоминаю о его студентах. Побитый препод. С одной стороны, дико неудобно, а с другой, сам виноват. — Эдик, блять! Эдик! И имя у тебя дебильное!       Мы слишком близко друг к другу. Я не заметила, в какой момент Кайдановский притянул меня. Двое на коленях. Его руки на пояснице — не убирай их, пожалуйста. Кайдановский закрывает глаза на каждый удар и открывает, сокращает расстояние между лицами. Я не перестаю его бить даже в тот момент, когда он меня целует: медленно, без языка. Кривовато, потому что я напряжена, а у него наклонена голова.       — Расслабь губы, — я повинуюсь, обхватываю широкую шею руками. Его небольшие ладони ползут по спине вверх под футболкой.       Вкус мяты: не насыщенный, разбавленный. Касается попеременно кончиком языка и длинной стороной. От бороды мягко, от губ жарко. Рот не раскрывает широко, но страсти мне хватает. Целует щёки, оставляет частичку мяты на коже. Губы на подбородке — я запрокидываю голову и запускаю пальцы в его волосы на висках и затылке.       — Эдуард Карлович…       — Тебе не нравится моё имя, — он окольцовывает спину, дотягивается кончиками пальцев до груди.       — Я Вас побила… а в понедельник пары.       — Потому что я тебе настолько не нравлюсь.       Больше нет его губ на лице и рук на спине. Нет тепла, мне холодно из-за приоткрытой форточки. Поникший Кайдановский падает на сложенные ноги.       — А хотели нравиться?       — Ты же нравишься мне, — он смотрит снизу вверх. Облизывая нижнюю губу, отворачивает в сторону лицо.       Я застаю его врасплох поцелуем, втягиваю высунутый кончик языка. Почему ты перестал меня трогать? Верни, как было. Поцелуй разжигает Кайдановского.       — Подними руки, — ладони ползут по… как называется линия? по бокам, задевая большими пальцами грудь, подмышки и внутренние части плечей, освобождают от футболки.       Я перед ним топлес. А ты улыбаешься.       — Маленькая, — стесняюсь.       — А может, мне нравится маленькая грудь?       Тяну его за воротник. Займи верхнюю позицию. На первый взгляд небольшие, но, как оказалось, сильные ладони сжимают грудь. Останутся синяки — всё равно.       — У тебя давно стоит, — подцепляю пальцем верёвочки на штанах.       — А ты? — он залегает, как хищник, выгибая плечевые суставы, и опускает лицо. Волна возбуждения накатывает внизу живота от многочисленных поцелуев, оставляющих мокрые дорожки.       Ну, тут такое дело… Близится зима, я понимаю, пора доставать колготки, но надену их только к декабрю. Нет, это отговорки, мне лениво брить ляжки! Кто знал-то, что в поездке дойдёт до секса?       Стыдно. Кайдановский спускает с меня штаны с трусами, не отрываясь губами. Буду надеяться, что борода помешает ощутить мою волосатость.       — Отлично заскользит, — опирается на кулаки.       — Ты же не проверил.       — Я знаю, ты уже возбудилась.       — Самонадеянный?       Кайдановский наклоняется и целует. Мокро, как внизу. Слюна натягивается между нижними губами и обрывается.       — Повернись на бок.       — По-простому не хочешь? Типа я полежу, а ты сверху поелозишь на мне.       Он опускает мои штаны до колен:       — Поеложу на тебе? — смеётся. — Это не про меня, — кусает за грудь. — Ты полежишь, а я всё сделаю сам. Будь уверена, тебе понравится.       — Направо или налево?       — Как удобнее? Стучать макушкой в стенку или ударяться лбом о ножку стола?       — Без участия моей головы никак?       Кайдановский переворачивает меня на левый бок — выбирает стол — двигает ближе к себе и сгибает ноги в коленях.       — Удобно? — поправляет подушку. Не залезай под неё! — Хорошо?       — Футболку не снимешь? — рука между бёдер, большой палец водит по лобку.       — Я толстый, старый и страшный. Извини, у меня нет кубиков на животе и накаченной груди. Тебе важно моё тело или… — и он входит. Раскрываю рот. Зубы заговаривал, скотина, чтобы застать меня врасплох. Удивительно хорошо. Любое вхождение — это, как минимум, неожиданно и «не очень»: в тебя пихают хрень странной формы. А тут Кайдановский, а с ним максимально круто.       — Или это? — тяну за футболку для поцелуя. Его штаны спущены, я ничего не вижу из-за своих охуенных бёдер!       Пока он входит аккуратно и осторожно, не на полную длину. Там, конечно, не труба, но ощущения незабываемые. Зачем двадцать сантиметров, когда и небольшим членом реально доставлять такое удовольствие? Хочу чувствовать, как напрягаются его ягодицы, но дотянуться не могу, далековато.       — У тебя такая, — он сильно сжимает кожу, ближе пододвигая к себе и плотнее насаживая, — попа! — шлепок. — Да, классная, — усиливает темп, через раз входит до конца.       Эйфория поднимается от ног до головы. Кайдановский мнёт ягодицы и поочерёдно сжимает груди. Смена ритма вперемешку с хлопками. Алё, у меня синяки останутся, хотя Кайдановский полностью побит. Мои стоны — сигналы: ускоряйся. Внутри очень мокро. Кайдановский такой возбуждающий?       — Я же говорил, что хорошо заскользит. Мне нравится, — входит, выгибая спину, — в тебе, — красиво трахаешься. Я бы похлопала, но руки заняты — мнут простыню.       В течение минуты всё происходит очень быстро. Я, если честно, не ожидала от «старого пня» высокой скорости.       — Если ты… — пускай я лежу, устаю наравне Кайдановскому, — так продолжишь и дальше…       — Ты кончишь? — шея блестит от пота, а тебе предлагали снять футболку.       Заинтересовавшись моими кувырканиями по подушке, он не сбрасывает темп, а усиливает, сминая до крови кожу на ягодицах. Я кончаю с криком. Я эмоциональная в такие моменты!       — Прости…       Обессиленный Кайдановский падает на меня. Капля свежего воздуха — мои поцелуи в губы.       — Извиняешься, что кончила? Это же здорово. Имей в виду, я только начал.       — Эдик, не забывай, что ты без презерватива.       — Эдик? — он отрывается от моих губ и оттягивает сосок двумя пальцами. — Я заслужил быть «Эдиком» для тебя?       — Ты отдохнул? — дело в том, что во мне член. — Не пора ли чуть-чуть меня потрахать?       — Чуть-чуть? — заглатывает мой язык. — Вкус шоколада. Кстати, ты оставила мне «Вдохновение»? — встаёт на колени и параллельно входит головкой. Рыщет по столу в поисках шоколадки.       — Эй, я тут! — щипаю его за бок.       — Знаю, — разворачивает пластинку в серебристой обёртке, надкусывает. «Чуть-чуть» сравним с глубоким проникновением. — Будешь? — предлагает шоколадку.       — Кайдановский, тебя ничего не смущает?       Он следит, как член входит во влагалище. Из-за моего положения стенки сужаются, добавляя мне и Кайдановскому наполненные ощущения.       — Во время секса нельзя есть? Ев, я отдыхаю. Мне нужны силы.       Возьми с подоконника глазированный сырок. Ты разложил перед сном своё хозяйство. Нашёл холодильник.       Знаю, что придаст тебе сил. Беру его за руку и с половинкой шоколадки засасываю пальцы. Язык между указательным и средним.       — Что за знаки внимания? На что ты намекаешь?       — Эдик, я устала лежать на боку, может…       Я не договорила! Он переворачивает меня на живот.       — О-хо-хо, теперь твоя попка передо мной во всей красе! — Кайдановский сильно сжимает ягодицы, входит с хлюпающим звуком. — Ева, ты кончаешь?       — Не смей говорить, что ты кончаешь! — я тянусь к нему указательным пальцем, как бы угрожая.       Он перехватывает руку и перекладывает меня на спину. Выходит. Дрочит. Кулак эстетично двигается по стволу. Много… нет, не спермы, много смазки. Здравствуй, дружок, заставляющий меня кончать.       — Эдик, ты кончаешь?       — И не думал.       Мать твою… Серые спортивки и трусы идут на хер. Чьи? Мои. Подаюсь промежностью к Кайдановскому, широко раздвигая ноги, он перестаёт дрочить. Перехватываю инициативу. Очень влажный и скользкий. Наверняка гордится собой.       — Перестань улыбаться, душнила, — лучше бы сверлил злобным взглядом, честное слово.       — А ты говорила, что я тебе не нравлюсь.       — Опять душишь зудятиной.       Он входит резко и безболезненно из-за обилия смазки, и сажает меня на бёдра. Мокрая футболка прилипла в области груди, шея исцарапана, простите. Солёный на вкус из-за пота. Кайдановский поддерживает меня за ягодицы, я двигаюсь на нём.       — Мы не договорились, куда кончаем.       — Не внутрь, Эдик. Ты, конечно, привлекательный, но детей я пока не хочу.       — Конкретно от меня?       — Нет, в принципе.       — Ев, обещай, что не убьёшь.       — Что ты задумал? В задницу вставить? — член сменяется пальцами. — С ума сошёл?! Я залью постельное бельё выделениями! — а я на пике практически.       — Поменяем, возьмём с верхней полки, а грязное спрячем под подушками.       Я прижимаюсь к Кайдановскому, вцепляюсь в спину и зажмуриваю глаза. Вот-вот. Ты успокаиваешь меня, целуя и жадно всасывая верхнюю губу, толкаешься языком.       — Расслабься. Ева, ты восхитительна.       Сквирт. Мне стыдно от крика и реакции организма. Мокрая ладонь втирает жидкость в лобок. Я отпускаю широкую спину и падаю на подушку с поднятыми за голову руками. Один из нас кончил, другой устал. Кайдановский ложится сверху, берёт за затылок и покрывает поцелуями лицо. Мне нравится. Мне всё нравится.       — Жаль, места мало. Я не прочь остаться с тобой.       — Эдик, — обнимаю и прижимаюсь щекой к бороде, — я не буду спрашивать, откуда у тебя такой сексуальный опыт…       — Его нет. Ты красивая, а у меня давно не было. Я внаглую пришёл к тебе на полку и взял то, чего желал с момента, как увидел твою попу в обтягивающих джинсах.       — Пора заканчивать, лысик, — глажу по макушке, — и перестань душить меня заумной зудятиной, — смыкаю руки на мокрой шее.       — Я не обижаю тебя, — чмокает в губы, — я прикалываюсь!       Бесконечный секс. Кайдановский стаскивает меня с полки и высоко поднимает, закидывая ноги на сгибы локтей. Мы в центре «пятизвёздочного номера». Я крепко держусь за Кайдановского, чтобы не упасть, но понимаю: он не уронит. После струйного оргазма член глубже проникает. Не хочу, чтобы секс прекращался. «Я — шлюха!» — кричит внутренняя личность. В каком месте? Я отбивалась, как могла, но не устояла. Кайдановский превосходно целуется, и это свело меня с ума. Секс? Ни одному парню я не дарила сквирт. Кайдановский целуется, выгибая спину — безупречные мышцы на руках.       — Эдик, ты не успеешь, — темп замедляется, ему тяжело держать меня.       — Успею, — задыхается. — Я выполню твою просьбу.       Натирает, дискомфорт. Не больно, но неприятно.       — Стой-стой, — слезаю с него и тянусь к члену. Додрочим и быстро кончим.       — Нет, я начал — я и закончу.       Заходит спереди. Я не широко расставляю ноги, Кайдановский обхватывает ягодицы, насаживает на член. Дискомфорт ушёл, ощущения прежние — наслаждение. Мы много целуемся, мои губы частично стёрты, его борода вокруг рта приглажена. Обещай, что это не в последний раз.       — Эдик, — он тихо стонет в ухо, — ты сейчас кончишь.       — Нет, Ев, я же чувствую.       — Хватит, — пытаюсь оттолкнуть его, — перестань, — упираюсь ладонями в грудь. — Эдик, я отсосу тебе, на этом закончим, — ногти впиваются в бока. — Эдик… — до упора, снова и снова. — Эдик!..