Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      — Эдик… — горячие губы сплетаются с моими. Запускаю руки под футболку — мокрые живот и грудь, отменная единичка и ощутимые мышцы. Сжимаю пылающую плоть. — Эдик!..       — М? — доносится слева без придыхания. Почему ты сбоку, если стоишь передо мной?       Верхняя полка и яркий солнечный свет. Дверь купе. Какого хрена во мне нет хера? Кайдановский, укутавшись в одеяло, жуёт глазированный сырок. Нет царапин на шее и засосов на лице. Жутко мокро в трусах. Бля-я-я-я-ть…       — Вам что-то снилось? У Вас глаза бегали под веками. Я думал, что разбудил вибрацией, — телефон лежит рядом.       — Н-да, кошмар, — протираю глаза. Спортивки на мне, под футболкой нет лифчика, мокрых пятен на простыне не наблюдаю.       — С моим участием? Вы неоднократно кричали моё имя.       А что ты подслушивал? Я кричала, чтобы ты успел вытащить! Хрен знает, чем закончился наш офигенный секс.       — Я прогоняла кота. У мамы кот по имени Эд, но мы часто называем его Эдиком. К Вам никакого отношения не имеет.       — Людям свойственно называть животных русскими именами, но Эдика я никогда не слышал.       И не услышишь.       Полосатая футболка сухая, одеяло скрывает плечи и нижнюю часть туловища, волосы на висках торчат. Отлично спал? Кайдановский отодвигает телефон и переводит взгляд на меня: глаза опухшие.       — Как спалось?       — Всю ночь ворочался. Места маловато. Приснился кошмар.       — Тоже кота гоняли? — или меня трахал?       — Коллега… с университета… преподаватель и студентка, знаете ли.       — Вы завуалированно говорите о себе?       — Не грешу таким, да и эротические сны с моим участием мне не снятся.       А какого хрена мне приснился? Который час? Десять утра. Я не пойму: мы трахались всю ночь или под утро сплелись?       — Чего чайник не поставили?       — Я не знаю, когда Вы встаёте. Потом будете меня обвинять, что не даю спать в так называемый выходной.       Ты, блять, мне всю ночь не давал спать!       — Ставьте чайник. Я пошла умываться.       Нажимает на кнопку. А, то есть, воду налил, но кипятить не стал. Достаю щётку с пастой, залезаю в ботинки и выхожу из купе. Почему так-то? Почему он, а не Генри Кавилл? У меня больше общего с Кавиллом, чем с Кайдановским! Мы с Генри любим накаченное тело Кавилла! Захотелось постарше, Мелина? Почему не Джордж Клуни или, на худой конец, Брэд Питт? Я понимаю, он симпатичный только в «Истории Бенджамина Баттона», но всё же. Эти мужчины хотя бы с волосами на голове! От злости чуть не стираю зубы щёткой. Блять, я хуею! Эротический сон с судебным медиком. А почему не с гробовщиком? Ютились бы в одном гробу. Сука, да как хорошо было с «Эдиком»! Проверь трусы: сажусь на унитаз, и охуеть, потоп выделений! Пиздец…       Пока меня не было, Кайдановский вскипятил чайник и включил телевизор. «Москва 24»? Ты кроме новостей что-то ещё смотришь?       — Вы будете чай или заваривать лапшу? — пьёт чай. А меня нельзя дождаться?       — Я сама налью. Можно переодеться?       — Понял.       Кайдановский освобождает купе. Он весь день проходит в спортивках и детской футболке? Первым делом — поменять трусы и надеть лифчик. Похуй, что он видел, как мои сиськи болтаются в свободном падении! Не понимаю, почему я злюсь на него… Кайдановский же не виноват, что меня переклинило. Джинсы, носки, тёплая футболка. Завариваю кофе из пакетика и зову Кайдановского, подпирающего дверь туалета.       — А Вы так и будете ходить в домашнем? — и мотать членом в серых спортивках?       — Буду спать, — он забирает с подоконника глазированный сырок и укутывается в одеяло.       — Вы в отпуске, что ли?       Начало одиннадцатого. Переключаю телевизор на тот канал, где выключала перед сном.       — Что? — Кайдановский поднимает голову на телевизор. — Вы серьёзно? Эта фигня и по утрам идёт?       — Раньше шла три раза в день, когда я была ребёнком.       — Да Вы и сейчас не особо выросли, — бубнит в стакан.       — Что Вы сказали, Эдуард Карлович?       — А? Нет, ничего.       — Опять за своё? Лучше бы предложили мне бутерброд.       С выпученными глазами Кайдановский ставит на стол контейнеры с колбасой и хлебом:       — Сегодня Вы меня… как это? Душите? — принюхивается. — Душнилой от Вас пахнет. Только я не понимаю, что сделал ночью, из-за чего Вы разговариваете со мной в подобном тоне.       Ты меня трахал ночью! А я не знаю, куда ты кончил! Соберись, Мелина, ты сейчас реально перегибаешь палку. Кайдановский выглядит в твоих глазах так, словно что-то тебе должен. Забыли про секс, как это было прекрасно, как он целовался, мял сиськи с жопой и жрал шоколадку. Ты — профайлер, он — судмедэксперт с тёплыми руками. Между вами ничего не было.       — Простите, я не выспалась. Если я не высыпаюсь, утро у меня не задаётся. Хотите шоколадку? — протягиваю открытую упаковку. Кайдановский вроде бы смягчается и понимает мою тревожность, поэтому из уважения принимает угощение.       — Вас, наверное, разбудил мой телефон.       — А что такое?       — Студент заболел, закидал сообщениями с семи утра.       — Из Вашей группы?       — Да, хотел открыть больничный, но я разрешил прогулять. Впереди выходные, за два дня можно вылечиться без врача.       — Строите из себя хорошего куратора? — следует остановиться на втором бутерброде, иначе я сожру всю еду Кайдановского.       — Хороший попутчик из меня не получается, — он отвлекается на телевизор, проблемы других его волнуют больше. — Что такое «волшебство», о котором они постоянно говорят?       — Секс.       — А-а-а… понятно… — прячет глаза в стакан с чаем. Ясненько, тему секса не поднимаем. — «Малыш-малыш», — гундосит, — у людей нет имён? Сейчас все избегают называть любимых по именам? — «телячьи нежности» не воспринимает. А ночью тебе нравилось, когда я целовала щёки и губы. Ты пришёл за моей лаской.       — Эдуард Карлович, Вы страдаете бессонницей?       — Нет, но иногда долго не получается заснуть. А Вы?       — М-нет. А по ночам не ходите?       — Даже в туалет.       Позавтракав, Кайдановский лезет на верхнюю полку за второй подушкой и укладывается спать. Я в ахере. Он периодически приоткрывает глаза и смотрит телевизор. Громко «ы-кает», показывая, как ему не нравится передача, и «цыкает» от неправильной речи участников. А спонсором моего эротического кошмара и внезапной биполярки является неделя до месячных. Удобно вести календарь в телефоне. Ебаная овуляция и сексуальный мужик напротив.       Кайдановский кимарит до конца передачи: иногда громко дышит, редко прячется под одеялом, подглядывая за выпуском. Он забавный. Внерабочее время старается быть человеком, как может, как умеет. Почему он развёлся? Возможно, я надумала, и «Эдик» не такой уж прям любовник, но мне бы не хотелось отпускать мужчину, способного удовлетворить меня. А его работа? Каждый зарабатывает, как может, как умеет.       По столу идёт вибрация. На телефоне Кайдановского высвечивается «Рубик». О-о, сейчас будет интересно.       — М-м, это Рубик…       Я показываю, чтобы он ответил на звонок и не покидал купе. Кайдановский поднимает трубку, поворачивается ко мне спиной и прячется под одеялом.       — Да? Что тебе нужно? Да, я сплю, Рубик, завидуй молча, — голос Кайдановского приглушён. — Всё нормально. Что? Не говори фигню, — отдалённо слышу, как Рубен на другом конце орёт. — Ты звонишь, чтобы учить меня жизни? Иди работай, Рубик! Я сказал, всё хорошо! — смолкает. Звонок завершён.       — Проблемы?       — У Рубика с головой проблемы.       Интересно. Рубен за минуту вывел на нервы Кайдановского. А теперь звонит мне.       — Это мама, — выдумываю и выхожу, чтобы Кайдановский не подслушал разговор. — Рубен Иванович?       — Мая харошая! Как у Вас дэла? Как ноч? Как утро?       — Порядок. Что Вы сказали Кайдановскому?       — Сказал, чьтобы нэ смэл обизжат малэнкий дэвочка! Сказал, чьтобы засунул свой дур-р-ацкый характэр глубоко в задныцу! Он э-едэт с джэнщиной, маладой дэвушка, которой нэприятны э-его старчэский заморочки и з-зудэниэ!       — Честно сказать, сегодня я его немного с утра душу.       — Правылно! Пускай поймьот, какаво это, когда тэбья вэчно утыкают носом в свои нэдостатки! Он э-ещо тот чорт! Мучайтэ э-его, Эва Алэксандровна. Разрэсшаю.       — Личные счёты, Рубен Иванович?       — Э-э, старово пэнька должна удэлат дэвушка, а нэ красивый армянин.       В купе я застаю его врасплох. Переодевается. Футболка приподнята до груди. Пузико выпирает — больше возрастное, чем наеденное.       — Рассчитывал, что на разговор с матерью Вам потребуется больше времени, — опускает футболку. Стесняешься?       — О-о, собираетесь начать день? Отлежали спинку?       — Пять минут? Позволите?       Пользуясь случаем, набираю маму. Разговоры ни о чём. Кайдановский выходит во вчерашних штанах с манжетами и кофте с закатанными рукавами. Щётка, паста — умываться.       — Благодарю.       — Как твой мужчинка? — спрашивает мама в купе.       — Подсаживается на «Дом 2».       — О-о, ну точно мужик не от мира сего.       — Да, мам, он другой.       Мы сидим в полной тишине полчаса. Телевизор выключен. Заняты своими телефонами. Ян продолжает работать со Львом. Вайнер даёт чистосердечное признание, оставаясь при этом счастливым и загадочным. Ты обманул всех. Возможно, Вайнер тоже стал причиной моей вспыхнувшей сексуальности. Лев нравился мне, я безумно расстроилась, когда узнала, что рыжеволосый красавец — гомосексуал. Лучше бы ты остался «по мальчикам».       — Опишите наши завтрашние действия, — Кайдановский снимает очки и отодвигает телефон.       — Мы прибываем на вокзал и оттуда едем в дом для престарелых.       — Девяносто лет. На что Вы надеетесь?       — У него семь детей, тринадцать внуков и четыре правнука. Жена умерла двадцать один год назад. В доме для престарелых Сакиев находится больше десяти лет. Яна бесят его молчание и трясущиеся кисти.       — Почему вы решили докопаться до него?       — Потому что он лжёт, Эдуард Карлович. Молодые ребята умерли, а директор лагеря до сих пор живёт и скрывает правду, прикидываясь беспомощным стариком. Это очень удобно. Так и уходят от правосудия.       — Допустим, он как-то причастен. Ева Александровна, его не посадят за решётку.       — Значит, пускай доживает свой век, осознавая, что правда известна. Тридцать лет молчания. Я бы сошла с ума, меня бы сожрала совесть.       — Почему Вы считаете его виновным?       — А у Вас не возникли подозрения?       — Подозрения падают на многих людей. Любой из персонала лагеря может быть замешан. Мне важен ответ на вопрос: как умерла последняя девушка. Вы даёте гарантию, что Сакиев ответит на него?       — Они все замешаны, — отрываюсь от пейзажа за окном и перевожу взгляд на Кайдановского напротив. — После смерти старого директора с приходом Сакиева персонал пионерского лагеря почти полностью поменялся. До этого там работали люди прямиком из Мурманска — они приезжали на летние и зимние смены. Как только Сакиев занял пост директора, уволил охранников, старых вожатых, уборщиков и работников кухни. Он поставил на их места своих людей, проживающих неподалёку от лагеря.       — Деревенька?       — Ага, та самая. Знаете, кто там проживает? Больше половины населения цыганской национальности. Он окружил себя своими людьми.       — Пионерские лагеря на дают огромную власть.       — Они дают деньги, весьма хорошие. А на деньги покупается многое, покупаются многие.       — Город? Следственные органы?       — Эдуард Карлович, — кручу сложенную обёртку от шоколадки, — Вы же по трупам. Сложилось впечатление, что, кроме мёртвых, судебный медик ничем не интересуется.       Он обкусывает нижнюю губу, смотря сквозь меня. Я задела его. Неловко.       — Считайте так. Считайте меня таким. Согласиться с этим гораздо легче, чем объяснять, что Ваше впечатление ложное.       — Вы со мной разговариваете — уже хорошо.       — Я замолчу, если Вам не нравится мой голос.       Нравится. Когда ты не зудишь!       — Расскажите про переохлаждение, — необходимо вернуть его интерес к разговору. — Вы обещали в институте.       — Принцип переохлаждения другой. Организм замерзает в целом. Человек чувствует холод по всему телу. От переохлаждения умирают и весной, и осенью. От холода мозг работает иначе. Возникают галлюцинации, человек переносится в другое место, ощущает обманчивые температуры. Ему становится жарко, поэтому очень часто умерших от переохлаждения находят обнажёнными. Они раздеваются. Однако понимание происходящего возвращается, холод вновь настигает. Что Вы делаете, чтобы согреться?       — Одеваюсь теплее.       — А если в округе нет ничего? Ни зданий, ни одежды, ни предметов. Человек один в лесу. Он ложится или садится и сворачивается, а потом умирает. Это полноценный и длительный процесс. Смерть не приходит за минуту.       — Все студенты лежали, за исключением Алисы, но и её тело было распрямлено. Хорошо, — подставляю ладонь под щёку, мне становится интересно, — а кроме позы что ещё указывает на причину «не переохлаждение»?       — Пятна Вишневского. Они не описаны, не упоминаются.       — Это на коже?       — В желудке, на слизистой. Желудок вытаскивают, промывают слизистую оболочку и смотрят на складки. Часть отправляют на гистологию, и, как правило, гистологи подтверждают наличие пятен, потому что они видны, — Кайдановский вынимает из стакана чайный пакетик. — Плохой пример, но пятна Вишневского схожи с чаинками. Факт в том, что нет описаний исследований. Да, кое-какие органы и кости отправлялись на гистологию, но результаты не зафиксировали. Судмедэксперт настаивает на причине смерти «переохлаждение», но в экспертизе ничего не указывает на переохлаждение. Высосано из пальца, написано от балды. Было холодно. Почему бы не умереть от холода?       — Эту версию никак нельзя проверить?       — Органы сгнили за тридцать лет, пятна пропали. Выкиньте её из головы.       Пора поговорить о том, что не выходит у меня из головы. Достаю из рюкзака сделанные в институте записи. Вдруг поезд по-другому повлияет на Кайдановского и развяжет язык?       — Эдуард Карлович, что самое странное в смертях студентов?       — Всё. Думаю, была подготовка. Их не убивали на месте, готовили к смерти.       — Рубен прав? Это пытки и казни?       — Хм, пытки громко сказано. Зачем людей пытают? Чтобы что-то узнать, развязать язык с помощью причинения боли. Разве студенты педагогического университета хранят великую тайну? Скажу проще: это мучение, ребят мучили. Некий способ удовлетворения. Я про убийц.       — Убийц было много?       — Это сделал не один человек. Два парня не остановят одного ненормального? Багир был хорошо сложен, спортсмен. Самого Багира держало несколько человек, чтобы сломить.       Кайдановский вынимает из рюкзака пакет с мандаринами. Новый год? Плохое сравнение, потому что студентов убили после Нового года. С Кайдановского фрукты, с меня печенье.       — С января по апрель, — кладу на середину стола открытую пачку «Тук’а».       — Да, — сок от мандарина течёт по ногтям. — Они умирали в той последовательности, в какой их нашли.       — Почему такая уверенность?       — Разложение. Допустим, их всех убили в январе. Февраль, — загибает мизинец, — март, — безымянный, — апрель, — средний. — За три месяца тело хорошо разлагается. А находили студентов практически свежими.       — Но они не умирали в тот день, когда их находили?       — Нет, — белые жилки отделяются от мякоти, — через пару дней, меньше недели после наступления смерти. Это тоже странно, — кладёт напротив меня очищенный мандарин. Как женщине — приятно. — Почему именно так?       — Что так?       — Как проходили поиски? На протяжении трёх месяцев? Если зимняя смена закончилась двенадцатого или какого там января, о пропаже заявят в течение нескольких дней. Начинаются поиски, но находят труп только через месяц. Всё это время поисковики ищут? Местность не очень большая, труп виден сразу, особенно, привязанный к дереву. Собаки, поисковики с щупами. Щупы — это длинные острые палки, их вонзают в снег, в среднем на полметра. Как не заметить труп в овраге и на склоне? Максимум — тела были припорошены.       — Их разложили.       Мандарин сладкий. Сырный «Тук» хрустит на зубах Кайдановского.       — Что-то не то… Кто-то докладывал поисковикам или следственным органам, что пора возобновлять поиски. Эдуард Карлович, деньги.       — Но зачем? Убивать, чтобы найти трупы? Совесть замучила убийц? Это не классический маньяк. Кстати, Вам что-то известно о маньяке, которым пугали студентов?       — Им оказался бомж, ну, алкоголик, пропивший дом. Он вечно попрошайничал и вечно получал люлей. Ничего серьёзного. Ошивался на овраге, ни к кому не приставал.       — Когда о нём стало известно? После случая со студентами?       — Ближе к лету.       — А появился он когда?       Я смотрю в голубые глаза Кайдановского и делаю пометку на листке, не опуская взгляд на бумагу: «Бомж/маньяк связан с убийствами». Кайдановский ест очередную печеньку, я — последнюю дольку мандарина.       — Они все могут быть связаны, — картинка вырисовывается перед глазами. — Следственные органы вызывают поисковиков, судебных медиков, криминалистов. Возможно, не самых лучших и титулованных, но хороших, профессиональных. Находят первого… а вместе с ним и деньги.       — Сакиев?       — Он покупает всех. Эдуард Карлович, Вы верите, что аутопсию можно так безобразно провести?       Он откидывается назад, держа в руке две печеньки. Ты тоже считаешь, что судмедэкспертов подкупили.       — Ян Андреевич говорил, что пропали вещи студентов. Вам известно? Я помню, летом находили одежду — в деле написано несколько строк.       — У Иры был фотоаппарат, у Алисы — фляжка. Студенты вели записи в тетрадях: об отрядах, о детях, о мероприятиях. Багир привёз футбольный мяч с автографом какой-то знаменитости. Эти вещи так и не нашли.       — Понимаете, цыганам не нужны тетради. Фотоаппарат, фляжка — да, мяч — с натяжкой. У Багира были наручные часы. Вы знаете, что за часы?       — Электронные.       — «Электроника». Для тех времён недешёвые и крутые. О них мечтали многие дети и подростки. Часы оставили на трупе. Чтобы было понятно: фляжка стоит гораздо дешевле. У ребят были с собой деньги?       — Крайне мало копеек обнаружено в карманах верхней одежды.       — Одежды? Почему не в кошельках? — разводит кисти. — Студентам было где тратить деньги? Ближайший магазин где-нибудь есть?       — Палатка возле деревушки.       — Что с «Запорожцем»? Что за история со свидетелем, который не видел вожатых в автобусе?       — Она спала. Оранжевый «Запорожец» не нашли. У отца Иры синий «Запорожец». Мужчину допрашивали, хотели приобщить к делу в качестве подозреваемого. Краска, Эдуард Карлович. «Запорожец» не перекрашивали. Мы с Яном повторно допрашивали родителей убитых, никто из друзей студентов не приезжал в лагерь, никто их не забирал из лагеря.       — Они могли с кем-то познакомиться. Люди доверчивые. Никогда не знаешь, с кем поведёшься.       К двум часам дня у меня разогрелся аппетит. Я ставлю чайник и лазаю по рюкзаку в поисках нужной упаковки. Кайдановский сидит в телефоне, но подсматривает за мной. Ага, с курицей.       — Вы снова есть? — лежит и гундосит.       Подыграю. Он не настолько правильный, каким кажется.       — Имею право. Время обеда. У Вас ещё остались бутерброды?       — Не хотите оставить часть еды на завтра? Не забывайте, нам обратно ехать. Я боюсь представить, что Вы будете делать, когда припасы закончатся.       — Каннибализм. А Вы на вид нехуденький.       — Вам мало крови, которую Вы медленно высасываете из меня.       — Будете? — кидаю в него коробку «со вкусом говядины» и попадаю по носу. Случайно!       — Пожалуй, откажусь, — надув губы, ставит «Доширак» на стол.       — Напомните, у Вас был сыр в «платочках»?       — Завтрак давно прошёл.       — Вам сложно одолжить мне два сырка?       — Одолжить? — выпучивает глаза. — С возвратом?       — Один. Можно?       «Для сэндвичей» — написано на упаковке. Заливаю кипятком будущий обед, кидаю сыр, который впоследствии размешаю с лапшой, и с довольным лицом сажусь на полку. Наблюдаю, как обволакивающий запах заваривающейся лапши попадает в огромный нос обидчивого мужчины.       — Из-за одного «Доширака» не заработаете язву желудка.       — А Вас уже ничего не убьёт, — принципиально не смотрит на меня, увлечён телефоном.       Туловище на полке, стопы в ботинках свешены. Боковой карман на штанах выпирает. Живот надулся — подтяжки еле удерживают.       — Огурчиком не угостите даму? — ужасно звучит.       — Вода осталась в чайнике?       Я выиграла. Кайдановский уходит в туалет с двумя огурцами. «Доширак» со вкусом говядины заваривается.       — Вы покрошили лапшу? — спрашивает так, будто от моего ответа зависит его судьба.       — Нет. Я давно перестала крошить. Так вкуснее.       — Кому? Вам? — на последнем слове вскидывает бровь.       — Если Вам принципиально, порежьте вилкой.       Снова границы. Когда мы говорим не о его работе, он превращается в зазноба, когда обсуждаем трупы — расцветает. Я же не могу постоянно слушать о внутреннем строении мертвеца и о способах покинуть этот мир. Не спорю, Кайдановского слушать интересно, но с тобой можно общаться по-человечески? Есть в тебе что-то живое, или твоё тело целиком состоит из мёртвого?       Между нами два огурца. Я беру один и отгрызаю конец. Кайдановский смотрит на меня, как на дуру. Он вытаскивает складной нож, всё это время у него было оружие, и разрезает огурец на длинные дольки.       — Соль не взяли? — подкалываю.       — Приятного аппетита.       Пластмассовая вилка накручивает длинную лапшу. Пробует — загорается рот. Я захерачила всю приправу. Кашляет, задыхается.       — Про каннибализм Вы не врали. Перчите меня заранее.       — Люблю остренькое мясцо.       — О-о-о, хо-хо-хо… — он закрывает глаза и проводит пальцами от скул до подбородка, — такой порции достаточно для язвы, — снова кашляет и запивает пожар остатками утреннего чая. — Вы и обыкновенную еду готовите настолько остро?       — Приправы и специи служат для того, чтобы их использовать.       — Не знаю, для чего они служат, я даже не солю.       Кашляет, как перед смертью. Ой, да не выделывайся ты. Заглатывает воздух. Сейчас кони двинет. Тяжёлый вздох, и Кайдановский откидывается к стенке. Клёво. Я поверила. Продолжаю есть. Сиськи двигаются — дышит, а значит живой.       — Эдуард Карлович? — не отвечает. — Эдуард Карлович!       Ты серьёзно? Подхожу к нему: да дышит! Что ещё нужно для жизни? Шея потная, на грудь течёт пот, круглый воротничок кофты мокрый. Так это от горячей еды!       — Эдуард Карлович… — встряхиваю за плечо.       Что делать в данной ситуации?! Пульс? На месте. Пальцы влажные от его шеи. Кайдановский дышит, сердцебиение есть. Заснул? Он же вечно не высыпается. Первая помощь при потере сознания, обмороке и… всякой подобной чуши, вспоминай, Мелина! Рот в рот… Ну на хер. Лишь бы пососаться с «Эдиком»! Обмахиваю Кайдановского своими записями. Я тебе вентилятор или кондиционер? Ладно, подую вдобавок.       — Эдуард Карлович, Вы тут? — похую.       Поднимаю верхнее веко — левый глаз закатился. Это плохо? Наверное, да.       — Эй, — слегка бью по щеке, — подъём, — пощёчина по второй. Приглаживаю бороду: мокрая и мягкая, кончики немного колются.       Рот в рот?.. Тянусь губами.       — Что Вы делаете? — ощутив моё дыхание возле рта, Кайдановский открывает глаза и поворачивает голову.       — Искусственное дыхание.       — Но я дышу, немного правда, но дышу. У меня кислородное голодание, обморок, потеря сознания из-за жары.       — А что мне нужно было делать?!       — Открыть окно, положить меня так, чтобы ноги были выше головы, смочить тряпочку и протереть лицо. Мне жарко и душно. Вы хлопали по щекам — это хорошо, правильно. Как вариант, расстегнуть одежду. Вам было бы достаточно приподнять на мне кофту до груди, но Вы с какого-то перепугу решили сделать искусственное дыхание. При обмороке человека тошнит. Имейте это в виду.       Смотрит с насмешкой. На губах ухмылка, в глазах колючки. Красный, как помидор. Так напрягся, что пот утёк в морщины на лбу, под усами блестит.       — Случись что со мной, Вы, Ева Александровна, меня не спасёте.       — А Вы с такими проверками когда-нибудь помрёте от «Доширака».       Психанув, сажусь на своё место и в привычной позе продолжаю обедать.       — Я при любых обстоятельствах спасу Вас, — Кайдановский вытирает мокрую бороду. — Сейчас все сидят за столом с поднятой коленкой?       Выбесил. Реально выбесил. Назло ему хлюпаю бульоном и носом.       — Оби-и-делись? — специально спрашивает протяжно моим любимым тембром.       — А Вам, я смотрю, нравится, когда девка молодая бегает, как ошпаренная, с листочками и приводит Вас в чувства.       — Не привлекаю женщин. Интерес женщин мне уж точно не нужен. А Ваше внимание, — подставляет к горлу кисть ребром, — вот здесь.       — На этом и закончим.       Громко грызу огурец и залпом, подставляя коробку ко рту, выпиваю бульон. Вот и пообедали.       — Мне кажется, двое студентов связаны. Одного из парней убили из-за девушки, — Кайдановский отвлекается от еды. Голос спокойный и сосредоточенный, без сарказма, как был до обеда.       — Поясните, — откидываюсь к стене, залезая на полку с ногами.       — Второй и последняя. В обоих случаях сексуальный подтекст.       — Вы же сказали, все студенты были девственниками.       — Я не про секс, — по-моему, я впервые слышу от него это слово. — Вероятно, любовь или неозвученные чувства. Почему изнасиловали только последнюю? Почему следы спермы только у второго?       — Пётр и Ирина были связаны? Влюблены?       — Её изнасиловали и оставили жить, а его убили. Она пережила Багира, Петра и свою подругу. Странно. Вам нужна помощь следствия, а не судебного медика. Разгадать смерти проще, чем мотивы.       — И Вы едете исключительно из-за Иры Корабельщиковой.       — Если бы была разрешена эксгумация, я бы лично выкопал её труп.       Последующие часы проходят неожиданно для меня. Мы изучаем дело: Кайдановский во второй раз, я — в очередной. Не сидя за столом, а лёжа поперёк на его полке. Съедаем «Твикс» и пачку «Тук’а» с луком, выпиваем два пакетика чая. Оба в восторге от «Милки» с воздушными пузырьками. Толстая папка лежит у Кайдановского на коленях. Сидим плечом к плечу, чтобы мне были видны записи. Без сексуального подтекста. Секса не было и быть не могло. Порой мы делаем перерывы для того, чтобы размять спины и сходить в туалет. Кайдановский перестал быть мужчиной и выглядит в моих глазах исключительно судебным медиком.       «За 26 километров» — ложь, описанная на пятистах страницах. Правда скрыта, она известна тому, кто был непосредственным лицом истории. К такому выводу мы приходим с Кайдановским.       — Не хотите поужинать? — сижу на его полке.       — Семь вечера, — он снимает очки. — Не рано ли?       — А потом доедим «Милку».       — Ева Александровна, не поймите меня неправильно, но мы очень много едим в поездке. Нам не хватит на обратный путь.       — Хватит, у меня полно «заварушек».       — А у меня детское питание.       — Я угощаю.       Пока заваривается картошка, Кайдановский разговаривает по телефону в коридоре. К вечеру пятницы попутчик перестал быть душнилой. Мы ужинаем, не задавая вопросов о личном. Не друзья и не коллеги по работе.       — Поезд прибывает в семь, — Кайдановский ставит телефон на подзарядку. — Сколько по времени ехать до дома для престарелых?       — Примерно два часа. У Вас есть билетик на автобус?       — Я не пользуюсь общественным транспортом. У меня машина.       — А я частенько катаюсь с Яном.       В девять вечера спальные места разобраны. На столе стаканы и сладости.       — Вы заведёте будильник? — Кайдановский пьёт детское питание.       — На шесть?       — На половину седьмого.       В 21:30 я переодеваюсь в одиночестве, в это время Кайдановский умывается. Замечаю, что он не взял спальную одежду, хочет переодеться в купе. Разговор с Рубеном приподнимает настроение. Он говорит, что некоего парня «из половинок» сегодня забрала семья, и спрашивает про Кайдановского. «Гораздо-гораздо лучше, чем вчера и утром, хотя мы оба долго к этому шли», — докладываю я. «Э-его сэрдцэ таэт, и всэму виной — Вы, Эва Алэксандровна». Нет, Рубен, у твоего друга нет сердца.       Мне захотелось побродить по коридору, поэтому с мамой я говорю не в купе.       — Я переоденусь? — выйдя из туалета, шепчет Кайдановский и показывает на дверь.       — Конечно.       — Ты с кем? — воодушевляется мама.       — С попутчиком, мам. Ему нужно переодеться на ночь.       — Надеюсь, он не видел тебя голой?       Он-то меня видел, а я его — нет.       — Мам, мы не преступаем границы.       Пользуясь случаем, иду в туалет, а, вернувшись в купе, наблюдаю удивительную картину. Кайдановский переключает каналы.       — Сейчас Ваше шоу начнётся, — отговорка.       Кайдановский в полосатой футболке угощает меня лимонным кексом с изюмом и детским питанием. Этим вечером его не передёргивает от пресловутой заставки шоу о любви.       — Сколько лет оно идёт?       Мы под одеялами. По примеру Кайдановского я положила себе вторую подушку. Шум поезда неслышим, свет настольной лампы падает на сладости. Жизнь двоих разных людей, очередной день подходит к концу.       — С 2004-о года.       — Пятнадцать лет! А где Собчак?       — Её давно нет. В смысле, в роли ведущей.       — А вторая? Как её зовут?       — Бородина? Ксения Бородина?       — Да-да!       — Она появляется периодически. Вы когда-нибудь до поездки смотрели «Дом 2»?       — Нет, я всегда переключал канал.       А твоя жена? Каждая вторая женщина России смотрит «Дом 2». Пятнадцать лет назад, ладно, десять — в то время ты был женат. Не хочу знать, как ты вёл себя в браке. Муж любил жену, она тебя не любила. Почему? Какой изъян ей не нравился в тебе?       Он допивает банку и дожидается меня, уходит выкинуть мусор.       — Свет оставить? — указывает на лампу.       — Вам нужен?       — Мне — нет.       — Выключайте.       В 22:40 Кайдановский кладёт подушки ниже и прячет лицо за столом.       — Вы спать?       — Не знаю… может, засну. Когда рано встаёшь, не получается рано заснуть.       Я отворачиваюсь к стенке, но смотрю под потолок на телевизор.       — Спокойной ночи, Ева Александровна.       — Спокойной ночи.       В эту ночь ты мне не приснишься. Когда я захочу, ты не придёшь. Когда я накричу — не ответишь. Мы сблизились и одновременно отдалились. Почему мне не хватает старого душнилы?