Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      Срабатывает человеческий будильник, а не механический. Я просыпаюсь в шесть утра, Кайдановский сопит ко мне лицом. Полчаса очень мало на сборы. Ставлю чайник и иду умываться. Обратный поезд через двенадцать часов, двенадцать часов на поиски ответов. Успеваю до оглушительного кипения. Кайдановский не слышит, как я завариваю кофе, как переодеваюсь и складываю вещи в рюкзак, как завтракаю, глядя на него.       В 6:30 звенит будильник. Перед Кайдановским я — одетая и готовая.       — Лучше, чем вчера ночью? — выглядит помятым.       — Сегодня мы поменялись местами. Сегодня Вы проснулись раньше меня.       — Ага, и такой обдолбанной не выгляжу.       — Обдолбанной? В смысле, я обдолбанный?       Футболка перевёрнута, волосы на висках стоят дыбом, борода справа топорщится, носок на левой стопе сползает. Не говоря уже об упавшей на пол подушке.       — Полчаса, Эдуард Карлович. Наведите красоту на лице и… в общем, везде.       Пока он умывается, я навожу ему чай. Он возвращается — я оставляю его одного купе. В коридоре проводница предупреждает о скором прибытии.       — Мне неловко, что Вы одна в коридоре, — лысая голова торчит из приоткрытой двери. — Я переоделся.       — Очень рада, Эдуард Карлович. В осеннюю погоду лучше ходить одетым.       — Вы зайдёте?       Последние десять минут мы сидим в тишине, иногда обмениваемся быстрыми взглядами.       — Я полностью Вам доверяю, поэтому надеюсь, Вы не заведёте меня в тёмный уголок Мурманска.       — Боюсь, Рубен Иванович огорчится, как бы он Вас ненавидел.       Шерстяная рубашка в светлую клетку очень симпатичная — такие обычно носят мужчины помоложе вместо курток осенью и весной. Тёмно-серые штаны заправлены в чёрные мартинсы. Очки надевает, непосредственно когда читает. Не похож он на судебного медика! Может, на профессора или преподавателя. Последние шаги поезда заглушают секундную стрелку на часах.       «Манерами обделён», — думаю я, когда Кайдановский первым надевает куртку, но тут же меняю мнение, потому что он накрывает мои плечи кожаной курткой. Поправляет на мне воротник и разглаживает ткань на спине.       — Что-то потеплее не могли надеть?       А когда-то ты хотел меня раздеть.       — Я не боюсь морозов.       Кайдановский помогает надеть рюкзак. Я младше его, ниже его, слабее его. Чувствую себя девочкой рядом со взрослым мужчиной. Гадким мужиком, который нацепил на себя шапку с перчатками! А мне-то холодно, в Мурманске ветрено. Дура, потому что оставила вещи на верхней полке в прихожей. Ладно, к морозам следует привыкать.       До автобусной остановки идти полчаса. Кайдановский не бежит, шагает сбоку. Я кое-что ему не сказала… Время в пути составляет примерно два часа — это непосредственно дорога, а пересадки и продолжительные ожидания автобусов прибавят ещё полтора часа.       На экране телефона 7:45. Мы окажемся в тепле в 8:20.       — Тут не пишут прибытие автобусов? — Кайдановский в зелёной куртке рассматривает табло. — Какой нам нужен?       — Одиннадцатый, — еле скрываю дрожь в голосе.       — И когда он прибудет?       — Скоро, Эд-д-уард Карлович.       — А на такси нельзя доехать? — он подходит так близко, что холод сложно скрывать. — Каршеринг как вариант?       — Местные не ездят в то направление, а если к-кто и согласится, сдерёт с Вас приличную сумму. Давайте, Эдуард Карлович, — подпрыгиваю, как дура, потому что уши горят страшно, — привыкайте к общественному транспорту.       Народ подходит к остановке, конечно, вам осталось подождать чуть-чуть! Я сажусь на лавочку, как бы караулю свой рюкзак, который не такой уж и тяжёлый, но стоять с ним надоедает. Понимаю, что могу отморозить задницу с тем самым местом, но немного согреваюсь. Достаточно свернуться и умереть от переохлаждения.       Автобус приезжает в назначенное время. Сорок рублей за проезд, но я настаиваю, чтобы Кайдановский купил побольше. Приходится выдать правду.       — И сколько нам предстоит кататься? — он сидит справа. Глядя на его укутанное лицо и руки, я представляю себя в одежде. Обманем погоду.       — Много, Эдуард Карлович, — прячу кисти между ляжками, — это практически другой конец города.       Двадцать минут и запад Мурманска. До следующей остановки километр пешком. Сверяюсь с маршрутом в телефоне, который составил для меня Ян. Начало пути. Забываю, что иду не одна. Шагаю вперёд, пряча руки в карманах куртки, поднятый воротник не спасает горло от раздражения, распущенные волосы летят под натиском сильного ветра, подставляя выбритые виски стихии.       — Стойте! — еле доносится голос Кайдановского. Я прилично от него отдалилась. — Ева Александровна, стойте!       — Эдуард Карлович, не отставайте! — из уважения жду его. — Я не собираюсь идти Вашими маленькими шажочками. Поднажмите!       — Я не об этом, — задыхается, через вздох приходит в чувства. Облизывает обветренные губы. — Так больше не может продолжаться, — снимает кожаные перчатки.       — Не надо… — вытаскиваю кисть из его руки.       — Надо, — засовывает пальцы в перчатку, туго натягивает и прикрывает манжетом куртки. Надевает на меня чёрную шапку, убирает кончики волос под воротник и до подбородка застёгивает куртку. — Так гораздо лучше.       — У Вас лысина покрылась мурашками.       Он поднимает капюшон и прячет руки в карманы:       — Где там Ваша автобусная остановка? — кожа белая, немного обветренная — отличное сочетание с голубыми глазами и тяжёлыми веками. Тебе тепло с бородой.       Второй автобус мы ждём не так долго, но ехать предстоит намного дольше — больше часа.       — Эдуард Карлович, мне правда неудобно, — он, как и в прошлый раз, сидит справа.       — Извините, у меня короткие пальцы, и выпирает лоб. Других перчаток и шапки при себе не имею.       — Вы из-за меня мёрзнете.       — Вы главное, — натягивает шапку на мочку уха, — не раздевайтесь. Должно быть тепло, а не жарко. Увы, куртку свою не отдам, потому что не влезу в Вашу, но две футболки одолжу без проблем.       — У меня и так одна под водолазкой.       Он показательно вздыхает, обдавая тёплым дыханием, и переводит взгляд на впередистоящие сиденья. Спустя пятнадцать минут мне становится гораздо теплее. Хорошее настроение улетучивается, когда оказывается, что мы опоздали на третий автобус, а ко всему прочему дождь заливает Мурманск.       — Да чтоб тебя! — кричу вслед отъехавшему от остановки автобусу. Кайдановский позади меня оглядывает округу. — Столько пи… — «пиздюхали» хотела сказать, — пи-ришлось идти, чтобы увидеть, как ты уезжаешь! Эдуард Карлович, всё из-за Вас!       — Простите?! — кричит поверх ливня.       — Вы слишком медленно идёте от остановки до остановки!       — А зачем бежать по лужам? Гляньте, — показывает на мои стопы, — у Вас ботинки промокли от шлёпанья!       Половина двенадцатого. По моим расчётам мы должны были прибыть в дом для престарелых к полудню, а в итоге проехали только половину пути. В чужом городе с лысым чуваком. Появление Кайдановского заставляет меня отойти от бетонной стены остановки. Заставляет кое-что другое.       — Зам-ё-ё-ё-рзли, — водит ладонями по плечам, растирает руки под футболкой, водолазкой и курткой. — Лучше? — киваю в ответ. — Прячетесь от меня, жмурите глаза, — быстрее и сильнее. — Ради кого геройствуете? М? — слишком привлекательный, мелодичный голос трогает за сердце. — Почему меня это не удивляет?       — Молодая девчонка, жаждущая приключений на одно место и чувства справедливости.       — Нет, Вы не такая, — опускается на предплечья. Я не ощущаю твоих тёплых рук. — Молодая девчонка? Да. Глупая? Вовсе нет.       — Я не называла себя глупой.       — В поезде. Вы предполагаете, что я считаю Вас глупой, но это не так. Рвётесь вперёд меня, не оглядываясь назад, прёте, как танк. Темпераментная, — говорит в губы, — и такая молодая. У нас всё получится, — о чём ты? — Через сколько придёт нужный автобус?       — Сорок минут.       — Достаточно. Пойдёмте, — кивает в сторону и отходит. — Я тоже замерзаю, но Вы меня не согреете.       Отель? Ресторан? Кафешка? Где согреться, как не в столовой! Последний раз я была в подобном заведении, учась в университете. Цены низкие, еда не выглядит жалкой.       — Полноценный обед, — предлагает Кайдановский.       — Не для меня. Достаточно кофе, — отсчитываю деньги и передаю. — Отойду на пару минут.       Терпеть в холод — вредить себе. Одного раза хватит, чтобы потом бегать каждые десять минут. Ладно, в доме для престарелых тоже есть туалет. Выгляжу, как дура в чёрной шапке. Кайдановский ждёт меня за столиком. На удивление, посетителей в столовой много. Кофе-то Кайдановский взял, а в придачу к нему три тарелки.       — Я же просила, — вешаю куртку на спинку стула и ставлю рядом рюкзак, кладу на него шапку и перчатки.       — Можете не есть, я всё съем.       — Мы же вчера ели картошку.       — Картошку едят все. Было бы лучше взять гречку?       Ненавижу гречку. Глубокая тарелка с прозрачным супом: по виду щи, куски белого и чёрного хлеба, порция картофельного пюре и варёной грудки, овощной салат красного цвета: винегрет «на минималках», стакан компота, чашка кофе и посыпанная сахаром булка.       — Деньги впустую, — к супу не притронусь, в картошке поковыряюсь.       — Вам нужно поесть горячее, согреть желудок, — Кайдановский за обе щеки хлебает щи, закусывая белым хлебом.       Верх шерстяной рубашки расстёгнут. Кайдановский старается не смотреть на меня, водит глазами по сторонам. В его обществе спокойно, ест он не противно. Как будто первый раз видишь, как Кайдановский жрёт! Другая обстановка, другая пища, другой повод.       — Это вполне съедобно, Ева Александровна, даже я порой готовлю хуже, — он отставляет пустую тарелку и двигает к себе «второе». Не ест морковку? Горсть варёных кубиков на дне.       — Вы готовите? — картошка безвкусная.       — Всегда себе готовил, — замечает, что я не ем грудку. — Чем Вам не нравится курица?       — Это сухая отварная грудка, — не понимает, куда я клоню. — Её лучше обжаривать, запекать или делать из неё салат, обильно поливая майонезом.       — А так почему нельзя есть?       — Потому что она сухая, Эдуард Карлович.       — Ешьте с картошкой и салатом, запивая компотом — не будет сухо.       Сухарь здесь ты. Я внаглую перекладываю в его тарелку кусок курицы. Жри, если так нравится.       — Темпераментная, — трёт глаза двумя пальцами. — Почему же Вы тогда такая холодная-то?       — Не холоднее Вас.       — Ваш суп остывает.       — Я не ем супы!       — Бульон, — подаёт чистую ложку ручкой. — Я не прошу есть гущу. Тёплый бульон.       — Не надо меня ни о чём просить.       С необъяснимой печалью взирают голубые глаза. Мужчин легко обидеть. Мужчины обижаются гораздо чаще женщин. Ради него я притрагиваюсь к супу и переношусь в школьные годы, когда пища имела совершенно иной вкус.       — Как мне вести себя с Сакиевым? Сказать в открытую, кто я? — седые усы окрашиваются в красный из-за свёклы. Кайдановский стыдливо и поспешно вытирает рот, замечая, как я посматриваю на него.       — Скажите, что знаете правду. Вы — достойный противник Сакиеву.       — Сказать то, чего не знаю? Тыкнуть пальцем в небо?       — Моё дело было привезти Вас сюда, а за Ваш язык я не отвечаю.       — То есть, мы порознь? Жаль, — последнее слово произнесено с огорчением.       Кофе не из пакетиков, из зёрен. Булочка приготовлена собственными руками. Десерт отличный, да и остальное на должном уровне, просто я «зажралась» в столице.       Пока Кайдановский в туалете, я покупаю еду: несколько «заварушек», печенье, чипсы и шоколадки. Банка горошка? Банка корнишонов — вот это тема. Нарезанные колбаса и хлеб — бутерброды с меня. Обратно домой можно ехать с чистой совестью. Шапка на голове, перчатки на руках, рюкзак за спиной, воротник куртки застёгнут под горло. Пять минут на остановке, и автобус забирает нас на ближайшие полчаса. По дороге дождь усиливается, начинается гроза. Горло чешется. Отличное время, чтобы заболеть.       — Что сейчас с лагерем? — спрашивает Кайдановский справа.       — Сакиев отдал власть в конце 90-х. До 00-х в лагере работали другие люди, но не долго. Нового директора обвинили в мошенничестве, он с подопечными продавал «своим» путёвки в лагерь дешевле, чем обычным гражданам, а в свободное время от летних и зимних смен сдавал домики, как отели.       — А при Сакиеве такого не было?       — На него не жаловались. С 2002-о «Звёздочка» закрыта. Гниёт и умирает.       В 13:00 прибудет последний четвёртый автобус. Я сижу на остановке, перед глазами пролетает крыша гаража. Руки в перчатках с толстой подкладкой в карманах, ноги трясутся от холода. Кайдановский тоже замёрз: прячет нос в высокий воротник куртки. Холодно из-за ветра. Лужи разливаются в реки. Отличная погодка в октябре.       Кайдановский подаёт мне руку перед автобусом, чтобы я перепрыгнула лужу, но я не могу принять помощь… кисти не двигаются, трясутся в карманах. Кое-как зайдя в автобус и расположившись в конце салона — не особо тепло, несмотря на закрытые форточки — я молюсь о том, чтобы ветер не снёс дряхлую «буханку».       — Дайте руку, — просит сидящий справа Кайдановский с протянутой ладонью. — Я ничего плохого не сделаю.       У меня не шевелятся пальцы, сопли в носу хлюпают не к месту. Кайдановский понимает мою беспомощность, поэтому сам вытаскивает руку из кармана и медленно снимает перчатку. Он горячий, обжигающий, но его мягкая кожи не ощутима. Мои кисти покрыты тонкой коркой, словно снегом, на запястьях вены фиолетового оттенка, ногти твёрже льда, тыльная сторона ладони частично красная. Мне больно и неприятно от касаний. Кайдановский разминает пальцы, стирает холод, прощупывает ногти. Костяшки особо ноют, кожа постарела. Дыхание. Он настолько близко, что обожжёт губами.       — Обморожение — страшная штука. Наша с Вами задача — избежать его.       Пальцы от его растираний обретают чувствительность и ложатся на бороду. Кайдановский дышит в ладонь через рот и вдыхает носом мой запах. Своими пальцами Кайдановский топит мои в бороде. Теплее, почти горячо. Щекотно, мягко и в некоторых местах колит. Он разрешает трогать и гладить его лицо. Я думала, ты всячески избегаешь тактильность.       — Почему Вы не стрижёте ногти до конца?       — Они болят. Если подстричь до конца, линии улыбок и точки вроста воспалятся и заболят. Не хочу так. Руки постоянно потеют в толстых перчатках во время аутопсии. Представляете, что будет со мной, когда пот попадёт на раздражённую кожу?       Я ощущаю растительность на мужском лице и тёплые пальцы на своих. Мне больше не холодно.       — Вы успеете в понедельник на пары?       — Успею, — Кайдановский кладёт мою ладонь на щёку. Почему нельзя дотронуться до твоих бровей, лба и носа? Почему нельзя изучить твоё лицо?        — Приеду домой, переоденусь и поеду учить студентов.       — Хотелось бы посетить пару судебной медицины у Эдуарда Карловича.       — Лекцию. На аутопсию Вас не пущу.       Ты облизываешь губы перед лицом, в голове произносится слово «Эдик». Ты не флиртуешь и не заигрываешь, но сексуальное волнение появляется. Во мне, не в тебе. Молодая девчонка рядом со взрослым мужчиной. Вздох ложится на мои губы. Ты не приблизишься, так и останешься с ладонью на щеке.       — Вторую руку дадите?       Тактильность, которой не хватает мне и тебе. Не хочу, чтобы автобус останавливался. Не хочу, чтобы тёплое чувство покидало меня.       От остановки до дома для престарелых я не смотрю ему в глаза. Что-то произошло между нами, что-то запретное — чего нельзя испытывать. На ресепшене я говорю, что мы пришли к Сакиеву. Медсестра меня узнаёт и запрещает видеть «пациента», пожилой джентльмен приходится ей по душе. Таинственная аура исходит от судмедэксперта.       Я на скамейке в коридоре третьего этажа с верхней одеждой и рюкзаками. Кайдановский ходит рядом, ждёт, когда санитары приведут Сакиева в комнату отдыха.       — Волнуетесь? — у него резкие морщины на лбу.       — Нет, я спокоен.       Ничто не выдаёт в нём судебного медика. Ничто не говорит о том, что мужчина в мартинсах вскрывает трупы. Санитар выходит в коридор и сообщает о готовности проводить посетителя к Сакиеву. Кайдановский оглядывает меня перед тем, как скрыться в комнате отдыха, я киваю ему в ответ, отпуская.       Последний шанс. Кайдановский — единственный, у кого получится узнать правду.