Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      Их разговор продлился пятнадцать минут. Быстро или долго? Когда я впервые побывала в доме для престарелых, Ян десять минут пытал Сакиева, но всё было тщетно.       Кайдановский поджимает губы, взгляд не изменился после разговора с потенциальным виновником.       — Ну?! — я встаю со скамейки и близко подхожу к нему.       — М? — смотрит с непониманием.       — Вы просто так там посидели? Что сказал Сакиев?!       — Ничего. Я ему рассказывал, а он изредка кивал. Сакиев — старый человек, Ева Александровна, я Вас предупреждал.       — Подождите-подождите, — не даю отойти, держу за бицепсы. — Так это он или нет?       — Я не знаю. Чистосердечного признания не было.       — Кто их убил?!       — Они сами себя убили, — я отпускаю его, не веря в услышанное. Кайдановский надевает куртку и поспешно собирается. Пахнет сигаретами. Ты же не куришь.       — Самоубийство?! Они не могли совершить групповой суицид.       — Откуда Вы знаете? Вы свято верите в страшное преступление, не понимая, что приводит к смерти.       — Пётр завёл таинственный «Запорожец» и проехался по Багиру?       — Ева Александровна, — Кайдановский держит мою куртку, чтобы я залезла в рукава, — автомобиль легко разобрать на части.       Машина была — её не выдумали. После преступления необходимо от неё избавиться. Я застёгиваю куртку, Кайдановский отряхивает мокрую шапку.       — Петра повесили?       — Всё указывает на это.       Что ты как не свой?! Что случилось? Ты не развязал язык Сакиеву и себе решил завязать? Не смотрит мне в глаза. Тебя окрашенные стены волнуют?!       — А Ира?       — Переохлаждение.       Какое, блять, переохлаждение?!       — И кто же её изнасиловал?       — Тот, кому она нравилась.       Кайдановский надевает свой рюкзак и берёт мой, хочет скорее убежать из дома для престарелых. Несколько шагов, и он у лестницы.       — Что говорить матери Иры? «Ваша дочь замёрзла»? — поправляю шапку на голове, спускаясь по ступенькам.       — Что хотите, то и говорите. Причина смерти установлена. Ничем опровергнуть её нельзя.       — А остальные?       — Как я и предполагал.       Лестничный пролёт. Ливень за окном сбавляет обороты. Накал между мной и Кайдановским нарастает.       — Нужно сообщить родителям или сначала подключить хорошего следователя? Если у нас есть причины смерти, можем ли мы восстановить следствие и наконец закрыть дело?       — Оно закрыто, Ева Александровна, — Кайдановский резко оборачивается, я чуть не ударяюсь носом о молнию на его куртке, — убийцы упомянуты в документах.       — Суицидники! Бред! По какому асфальту ходила Алиса, и откуда взялась верёвка?! Пётр повесился на дереве? Они дубасили друг друга кулаками и ветками?!       — Зачем дела засекречивают? Чтобы больше никогда не возвращаться к ним, чтобы не ворошить прошлое. Оставьте их в покое, оставьте мёртвых в покое. Они перестанут трогать живых.       — В каждом засекреченном деле хранится тайна. Мы были так близки, а Вы всё перерезаете.       Он слышит что-то иное: в глазах удивление. Сверкает ускользающая надежда.       — Мы не были близки, — говорит с огорчением, будто сожалея, — мы даже не приблизились. К некоторым тайнам лучше не притрагиваться, потому что очень просто в них разочаровываешься.       Кайдановский отпускает меня голосом и продолжает спускаться по лестнице.       — Вы ставите клеймо «суицидников» на четверых студентов?.. — догоняю его, чуть не подворачиваю ногу.       — Моё имя вообще не фигурирует в деле. Меня никогда не было, Ева Александровна. Я не знаю, кто такой Сакиев, кто Вы и некто Ян Андреевич. Вы получили мою консультацию, но имена Мелиной и Закаржецкого я не запомнил. Возраст и загруженная работа наслаиваются в голове. Я перестал запоминать людей и разбираться в них.       — Вы бесчеловечный! Для Вас люди — это трупы. Вам по фигу, кто и кем был до смерти, — меня не смущают люди на первом этаже, я продолжаю покрывать Кайдановского не матом, но доступными словами. — Вы сами стали покойником. Вас ничего не отличает от мёртвого, за исключением возможности ходить и говорить. Не удивлюсь, если Ваш грудак уже разрезан! — он останавливается, стоит спиной ко мне. — Есть медики, которые фальсифицируют, а Вы… Вы не несёте ответственность за сказанную ложь! Правда Вам ненавистна, Вы убегаете от неё! Скрываетесь, будто бы и никогда не было Эдуарда Кайдановского… — от обиды, от несбывшихся ожиданий льются слёзы.       Я не желала в одиночку раскрыть дело. Я хотела быть причастной. Я хотела знать человека, который сорвётся благодаря мне и проедет полторы тысячи километров, чтобы мёртвые успокоились, чтобы родители перестали горевать по детям. Я хотела пожать ему руку, когда мы вернёмся домой.       — Всё сказали? — оборачивается. — Поезд в семь вечера, а нам ещё как минимум четыре часа добираться до вокзала.       Я — маленькая девочка, потому что кидаю ему в рожу шапку с перчатками.       — Да пошли Вы… — как бы ударить тебя плечом, но поступаю мудро — молча обхожу.       — Ева Александровна, — громко говорит вслед, приторный голос раздражает, — Ева Александровна, Вы хотите заболеть? — как бы стукнуть тебя по лысой башке чем-нибудь тяжёлым.       Передо мной стена дождя. Шум ливня сменяется дыханием стоящего рядом Кайдановского.       — Нам до утра понедельника ехать в одном купе.       Билеты обратно куплены заранее. У меня в кошельке есть «лишние» десять тысяч. Задница не высидит плацкарт, ехать с незнакомцем или незнакомцами в купе — страшно.       — Меня нет. Не подходите ко мне, не разговаривайте со мной, — в голове повторно крутятся обидные слова Кайдановского. — Мы поедем в одном купе, но я не буду Вас замечать, потому что Вы не запоминаете людей.       Шаг с крыльца дома для престарелых. Ветер не дует, дождь не льёт. Непогода прошла, но першение в горле не забрала.       Больше четырёх часов в пути. Мы не говорим друг другу ни слова. Я жду автобус на остановке, он бродит поблизости, разговаривает по телефону. Рубену на меня не пожалуется. В салоне Кайдановский сидит сзади, я не думаю о том, что он сверлит взглядом мою спину. На вокзал мы приезжаем в 18:30, и первое, что я хочу — это туалет. Потому что так надо, ведь четыре часа воздержания — не очень хорошо, а не по естественной необходимости. Кайдановский выходит из магазина, я жду его в вестибюле. Купленные мной хлеб с колбасой ты не отведаешь.       Новое купе не отличается от предыдущего. Моё место слева, его — справа. Не откажусь от других попутчиков для разнообразия. Проводница по привычке одалживает чайник и стаканы. Организм не замёрз, но внутри трещит холод. Я завариваю кофе, пока Кайдановский освобождает рюкзак от пресловутой папки. Не предлагаю присоединиться, игнорирую. Промокшую от дождя водолазку кладу на верхнюю полку, то же самое Кайдановский делает с перчатками, шапкой и шерстяной рубашкой. Мокрые и вонючие носки убираю подальше в рюкзак. Не знаю, сколько дней потребуется, чтобы высохли ботинки.       Поезд отправляется. Я включаю телевизор, чтобы заглушить тишину. Завариваю лапшу, достаю упаковку колбасы и батон хлеба. Кайдановский лежит на полке, свесив ноги в ботинках. Раздражение в горле нарастает. Нельзя заболевать. Пока готовится ужин, выхожу в коридор с телефоном.       — Возвращаюсь домой, — оповещаю маму.       — Отлично. Как поездка?       — Нормально. Я устала и хочу домой.       — Ложись пораньше, отдохни и выспись.       — Да, наверное, так и сделаю: поужинаю и лягу спать.       — Больше не поедешь в Мурманск?       — Нет.       Я открываю дверь в купе, Кайдановский опускает взгляд с телевизора на меня — секунда — и возвращает обратно. Зачем мы встретились взглядами? Вместо новостного канала смотрит «Битву экстрасенсов». Ты так грезил ею. Занятно, местами забавно и немного правдоподобно. Созвониться после финала с победителем? В рекламу Кайдановский собирает вещи: спортивные штаны, ночные носки и светлую футболку с синими полосками, уходит с телефоном в туалет. Ужинать, вероятно, не планирует. Пользуясь одиночеством, меняю джинсы на спортивки, толстую футболку на ночную. Не помешало бы принять ванну. Кайдановского долго нет, и я не переживаю. Хотел посмотреть на шарлатанов, а в итоге пропускает.       — Алло? Не отвлекаю?       — Вытираю со стола крошки, мы только поужинали с Ильёй. И тебе приятного аппетита, — хлюпанье бульоном выдаёт меня.       — Спасибо. Я еду обратно.       — Сейчас расскажешь, или встретимся на работе?       — Ян, ничего не вышло.       — Как так? — в голосе недоумение.       — Кайдановский не оправдал наших надежд. Сакиев ему не раскололся.       — Чёрт… хм-м… что, совсем ничего?       — Я не присутствовала при их разговоре. Из слов Кайдановского я поняла, что от «Запорожца» убийцы избавились, а непосредственно убийцами были погибшие.       — Самоубийство? Коллективное? А откуда они взяли машину?       — Не знаю, Ян. У всех подтвердились причины смерти: голова, голова, грудь и переохлаждение.       — Мне позвонить Кайдановскому? Поговорить с ним?       — Не надо, он догадается, что мы с тобой созвонились и обсудили.       — Ладно, я тебя понял. Будет время — набирай.       — Не стану отвлекать тебя в выходные. Ты нужен семье.       Кайдановского нет сорок минут. Экстрасенсы проходят второе испытание. Я поужинала, объелась и окончательно захотела спать. На сон грядущий следует сходить в туалет. Через приоткрытую дверь вижу: Кайдановский смотрит в окно, положив ладони на поручень, там же висят кофта и штаны с подтяжками. Стоит и смотрит в окно. И сколько это продолжается? Полчаса? Двадцать минут? Готов и ночь провести в коридоре? Я громко распахиваю дверь, чтобы он обратил на меня внимание, и ухожу в туалет.       Кроме чая и пирожка с повидлом Кайдановский ничего не ест. Тебе было бы не лишним похудеть. Я собираюсь лечь спать в девять часов, как звонит… Рубен.       — Мая харошая! — оглушает меня в коридоре. — Как дэла? Как здоровьэ? Нэужэли Вы эдэтэ обратно! Как я рад!       — Я бы с удовольствием заехала к Вам в понедельник, но боюсь, весь день буду отходить от поездки.       — Приэзжайтэ в любой врэмя! Мы с Заничкой Вас ждом! Нэ в понэдэлнык, так во вторнык. Старого пьня всо равно нэ будэт, — старого пня.       — У меня тоже есть работа, Рубен Иванович.       — Вы устали, мая харошая, по голосу слышу. Эдь тожэ элэ-элэ говорит, — да ладно! — элэ ворочаэт своим протывным языком. Всьо удашно прошло?       — Да, более-менее.       Мне тяжело говорить не из-за сложившейся ситуации, а потому что горло начинает сильнее болеть, и порывы кашля труднее скрыть. Сейчас бы чая с мёдом и укутаться пуховым одеялом.       — Спокойной ночи, Эва Алэксандровна.       — Спокойной ночи, Рубен Иванович.       В купе я выключаю большой свет и ложусь с головой под одеяло. Пусть делает, что хочет. Кайдановский лежит на спине и пялится под потолок. Прочитаю в интернете, про что был вечерний выпуск «Дома 2», а ты сам выключай телевизор.