Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      Ночью она кашляет в подушку. Я не двигаюсь на полке, потому что мне запрещено её замечать.       Подогреваю чайник. Мелина откажется от лекарств, ведь гордость для неё дороже здоровья. Я выключаю чайник до громкого звука, беру штаны с кофтой и гигиенические принадлежности. Две сигареты ударяют в голову — слишком много для утра. Почистить зубы, вымыть бороду и руки в жидком мыле — избавиться от резкого запаха табака. Я задерживаю внимание на отражении, лицо не интересует, оттягиваю воротник футболки и провожу по груди. Шрама нет, кожа холодная, как у трупа.       Когда я возвращаюсь, она делает вид, что спит. Думала, не замечу открытые глаза? Десять утра. Включаю телевизор и убираю звук: новостные строки и безмолвные картинки. Делаю себе чай и бутерброды, вместо колбасы творожный сыр. Мелина продолжает изображать вид, что спит, но я знаю, как кашель по утрам раздирает горло. Тебе нужно пить чай и отказаться от кофе, но обида. Мелина одаряет меня пренебрежительным взглядом. Моё существование, мой сон на соседней полке и завтрак за столом убивает Мелину. Она покидает купе, чтобы умыться. Глаза опухшие и болезненные. Нельзя, чтобы у тебя поднялась температура. Кладу на её сторону стола чайный пакетик и сделанный бутерброд на салфетке. Подогреваю чайник.       Умывание ей не помогает, а моя «псевдозабота» больше усугубляет ситуацию. Мелина кидает на полку пасту с щёткой, ясно-понятно, я засовываю в рот половину бутерброда и не успеваю запить чаем, как звонит Рубен. Спасибо, как ты вовремя! Со стаканом и телефоном выбегаю в коридор.       — Эдь, у мэнья плахой прэдчуствий. Я нэ спал всью ноч и думал, дажэ заставил думат Ваанку. Мы вмэстэ думали.       — Что? — я прожёвываю и запиваю. — О каком предчувствии ты говоришь?       — Ты вчэра э-елэ говорыл, Эва Алэксандровна вчэра э-елэ говорыл, вы, — о, нет, армянская сваха, не смей… — вы поругалыс.       О-о, аж от души отлегло. Рубен горит желанием скорее меня женить, чем старшего сына.       — Ты говоришь ерунду! Я вчера себе задницу отбил на кочках, сидя в дряхлых автобусах! А ещё непогода…       — Нэт! Нэт! Я знай, когда джэнщина обизжэна, а музжчына винит сэбья в э-ео обизжэний.       — Это не ты знаешь, а Ваан тебя надоумила на такие мысли! — стоп, что? — Ты созваниваешься за моей спиной с Евой Александровной?       Пауза.       — Это к дэлу нэ относица! Всэм джэнщинам нравяца армянэ! Чьто ты э-ей наговорил, старый хрэн?!       — И давно вы контактируете?       — Хм-м, с Москвы…       — И молчал! И она молчала!       — Ты оставил э-ео с армянином! Промэньял дэвушку на труп! Чьто я мог прэдложыт э-ей, как нэ свой номэр и пахлаву?! Хотья она сама взьяла мой номэр, — задумчиво произносит Рубен. — Это к дэлу нэ относица! Чьто мэжду вами произошло?       — Это… касается Мурманска, — ставлю пустой стакан на пол, — и студентов, это относится к тому, зачем мы затеяли поездку. Рубик, я не могу сказать ей правду.       — О своих чюствах?       — Каких чувствах?! Людям нельзя просто ехать в одном купе?! Мы работаем вместе! — и больше не поработаем.       — Э-э! Нэ оры на мэнья! Ты бэзчуствэнный, как брэвно! О какой правда ты говорыш?       — О студентах, Рубик, о том, как их убивали.       — Это всьо жэ казны?       — В каждое действие вложен смысл. Я не скажу Мелиной правду, не уничтожу её чувство справедливости. Убитые студенты останутся невиновными.       — Вот чорт…       — Только попробуй проболтаться ей!       — Я слэжу за своим языком! Это ты нэ слэдыш за своэй лопатой! Как мозжно был обидэт малодуй дэвушку?! Дословно, поджалуста!       — Я сказал, что не запомнил её, сказал, что не знаю её. Я не разбираюсь в людях. Я имел в виду дело студентов! Я не участвую в нём! Я имел в виду… сказал это, чтобы нас ничего не связывало — для её же блага!       — Идыот! Старый идыот! Как мозжно такой говорыт в лицо дамэ?       — Она — ребёнок, Рубик. Она обиделась, как маленькая девочка…       — Она и эст малэнкой дэвачка! Э-ей нэ сорок лэт! Нэлзья говорыт такой вэщи джэнщинам! Ваанка бы тэбэ дала по рожэ! Эти слова обыдный.       — Я виноват, что она не поняла меня? Я виноват, что она услышала другое?       — У джэнщин музжчына всэгда виноват! Прыми и смырис. Она послала тэбья на хэр?       — Она сказала, что я не принимаю правду. Убегаю от неё, будто бы меня вовсе не существует в мире. А потом… да, она послала меня.       — Мая красавыца! Эсли бы нэ Ваанка, — шёпотом, — я бы жэнылсья на профайлэрэ. Иды, — громко, — и просы у нэо прощэний.       — За что?!       — За то, чьто Кайдановский — идыот!       — Не стану! Я ничего не сделал…       — Вот имэнно! Утро воскрэсэнья, а ты ничэго нэ сдэлал! Пошол просыт прощэний у дэвочки!       — Рубик, я не буду…       — Пошол!..       В тишине шум поезда. Скинул? Нет, телефон разрядился. Хорошо, что закончился разговор, который ни к чему не привёл. Надеюсь, тебе хватило времени поесть и переодеться.       Она водит пальцем по экрану телефона. Сделанный мной бутерброд демонстративно отодвинут, чайный пакетик не использован. Какое прощение? На ней джинсы, яркие носки и футболка. Форточка закрыта. Ей холодно, её знобит. Я ставлю телефон на подзарядку и ложусь на полку. Что ещё делать? Остаётся смотреть телевизор.       В полдень Мелина выбегает из купе, прихватив с собой телефон. Скорее всего, звонит матери. Не успевает отойди от двери, кашляет: сухой и очень сильный кашель. Глупая девчонка снова геройствует.       «Э.К., у нас завтра первая консультация. В силе?» — Женя пишет насчёт диплома.       Завтра? Я планировал быстро провести три пары и уехать домой, чтобы помыться наконец-то! Перенести на вторник? Послезавтра у меня одна пара.       «На сколько мы договаривались?» — пишу я.       «В пн на 4 паре Вы своруете меня с «эпидемки».       «Ладно, так и поступим. Скинешь завтра номер аудитории, чтобы я знал, откуда тебя забирать. Ты определился с темой?»       «Я хочу писать про сиамских близнецов. Про разделение и смерть в результате операции или при других обстоятельствах. Хочу посмотреть, связаны ли их смерти, когда они разделены. Это не тупо, Э.К.?»       А это интересно. Захватим много аспектов.       «Не тупо. Я одобряю».       Появилось занятие до вечера. Наговорившись по телефону, между прочим, больным горлом, она возвращается в купе, окидывает меня туманным взглядом. Пускай мы не существуем друг для друга, не замечать меня, как и я тебя, ты не можешь. Блокнот, ручка, интернет. Несколько лет я не писал дипломы, в основном студенты выбирают Стаса научным руководителем, а меня… наверное, боятся или считают, что Кайдановский не уделит должного внимания выпускной работе и студенту.       Она глотает кашель, чтобы не выдать себя. Считаешь меня дураком? Она засыпает под громкий телевизор. Я дожидаюсь, пока сон накроет её полностью, и трогаю лоб — теплее, чем следует, больше тридцати семи точно. Сделанный мной бутерброд заветрился. Не хочешь — не надо, сам съем. Она просыпается к обеду и выглядит хуже. Запивает таблетку колой — наверняка голова болит. У меня написана первая глава диплома. Каждый проведённый час в купе больше напоминает пребывание в дурдоме.       — Ты помэрылсья?       Я в коридоре, пока Мелина обедает. Снова заварила острую лапшу. У тебя горло отваливается! Я злюсь, её повеление хуже, чем у ребёнка. Мелина губит себя, заставляя «идиота-Кайдановского» наблюдать и ничего не делать с происходящим.       — А ты у неё не узнал? Она же твоя подружка.       — Я нэ ссорылсья с нэй! Чьто ты дэлаэш половину днья?       Пишу диплом, а что мне делать?       — Эдь?!       — Что? Я… я наблюдаю за ней.       — Ты — дурак? Подсэл к нэй на койку и извынылсья!       Зачем подсаживаться? Стоя нельзя?       — Рубик, она что-то говорит тебе про меня? Интересуется?       — Я заставльяй э-ео улыбаца в трубку, говорья о тэбэ гадосты. Она нэ сказала, чьто вы в ссорэ. Нэт, она нэ спрашывай: «Мой лубымый Рубэн Ивановыч, собираэца ли Кайдановский просыт у мэнья прощэний?!» Потому чьто мы оба пониэм, чьто ты во всом виноват.       — Ладно, я…       Она выбегает из купе в туалет. Я подхожу чуть ближе и слышу рвотные позывы. Не отравление, слизь скопилась в горле. Отлично пообедала. Поздравляю!       — Рубик, не могу говорить, — отключаюсь.       Вода в чайнике осталась, делаю Мелиной горячий чай. Кожа белая, красные круги под глазами. Она не обращает внимания на стакан с паром и таблетку. Назло мне залезает под одеяло и отворачивается. Когда ты повзрослеешь?       Она так и лежит до вечера. Телевизор работает без перерыва. Я трижды сбрасываю Рубена — не хочу. Ничего не изменилось. Поскорей бы завтра. Поскорей бы выйти из поезда. Ты просила не замечать тебя, а я только и слушаю, как кашель камнем падает в желудок.       Никто не ужинает. Мне ничего не хочется. В 20:00 она ест огурцы из банки. Я выкуриваю в туалете три сигареты. Из-за появляющегося насморка ты не почувствуешь запах табака. Зубы, борода, руки — не усугубляю ситуацию. Впервые за день я слышу её голос — она говорит по телефону с матерью. Я пожалуюсь ей на тебя! Собираю рюкзак, достаю на утро вещи, проверяю телефон — зарядки хватит. Завтракать не буду, в университете что-нибудь перехвачу. Как дожить до семи утра?       «Помэрылыс?»       Рубик, иди в…       Она засыпает под телевизор, вновь пропускает своё шоу. Спустя время трогаю лоб — горячий. Только попробуй оставить всё как есть, когда приедем в Москву.       Меня будит её кашель: продолжительный и стучащий. Она задыхается, перестаёт прятаться, кашляет в стену. Я так больше не могу. Нажимаю на чайник и включаю лампу. Мелина с головой накрывается одеялом. О-о, я тебе мешаю спать или кашлять? Маленький бутылёк и пакетик. Пока завариваются травы, я иду на отчаянные меры.       — Сделайте глоток, — не реагирует на мой голос. Опускаю одеяло и вижу лицо с полуоткрытыми глазами. — Хотите задохнуться? Антисептик, — показываю открытый бутылёк, — один маленький глоток.       Плохое самочувствие побеждает гордость. Мелина выпивает антисептик и щурится от неприятного вкуса. Лоб — кипяток. На удивление, когда я трогаю её, не убирает мою руку. Смягчилась?       — Жаропонижающее, — отрываю таблетку, — травы, — держу наполненный стакан. — Не помрёте, если не запьёте лекарство водой.       Она отказывается. Я осознаю, что хожу по полу в носках — левая стопа. Ладно, не слишком заметно. Кладу на плечо Мелиной два пальца и вспоминаю, как её пальцы лежали на щеке.       — Иначе утром Вы не покинете поезд, — ты очень хочешь выбраться из заточения.       Мелина выпивает таблетку, я достаю из рюкзака другую банку.       — Надо растереть спину и грудь. Согревающая мазь, — ставлю «Доктор Мом» перед носом. — Сами справитесь.       Мне не сложно сделать это, нет проблем. Сейчас я — врач, а не её обидчик. Приходится отступить, лечь и повернуться спиной. Если она примет мою помощь — поступит правильно. Свет выключается. Скрипит полка. Мелина сделала выбор.       Утром банка на столе стоит на прежнем месте. Я выбрал мёртвых, потому что с ними не разговаривают. Живые всегда обижаются и не понимают меня. Она не умывается, быстро переодевается, кладёт в рюкзак пресловутую толстую папку. Последние километры до Москвы: вызвать такси, переодеться в костюм и поехать на Фольксвагене на работу. За восемь часов я написал диплом, но Жене дам план и набросок.       Вагоны открываются. Девушка с распущенными волосами обходит меня на перроне и устремляется вперёд, оставляя идиота позади. Навсегда забывает.       — До свиданья. Хорошо добраться до дома. Было приятно провести с Вами выходные.       Кого я обманываю? Зачем говорю вслух с собой? Поездка была замечательной до той поры, пока мне не пришлось скрывать правду. Ты больше не приедешь в институт, больше мне не позвонишь. Я не сотру твой номер, потому что… не хочу так поступать. Знаешь, а ты права. Моя грудная клетка не разрезана, но органов внутри нет. Возможно, никогда не было.