Управление мёртвыми. Дело № п/п 1

      — …вот, что произошло в 1983-м году.       Я блокирую телефон в кармане куртки и подаюсь вперёд:       — Н-да-а-а…       — Нравится?       — Не так я представлял.       — Я тоже.       Ева рассказывала, что застала Кайдановского после аутопсии: он выглядел, мягко скажем, неважно, но чтобы так. У него белое лицо, голубые глаза почернели, опухшие веки и глубокие впадины от очков. Я работал со многими судебными медиками, присутствовал на вскрытиях, видел распиленную грудную клетку, но обратную сторону профессии мне, к счастью, не удалось наблюдать. У Кайдановского до сих пор трясутся руки на столе.       Я встаю со стула и оттягиваю галстук. Хорошо в кабинете без Рубена — тихо и холодно. Большой телефон в маленьком кармане утяжеляет куртку. Сказанная правда повторно прокручивается в голове. Логично, до жути логично. Почему меня привлекают кости и черепа возле стола Рубена? Второй раз они приковывают мой взор.       — Эдуард Карлович, на страницах же были подсказки…       — Да, особенно по Вашей части, — он говорит мне в затылок. — На моём месте перед Сакиевым должны были быть Вы. Я услышал подтверждения причин смерти, а мотивы и ход действий убийц меня не интересовали. Поэтому я спокойно отнёсся к раскрытому секрету.       — Переохлаждение… — вырывается нервный смешок.       — Вы про последнюю? Жаль. Слишком просто. Запутать следствие просто.       — А Вам подавай «Ясинских»? — я оборачиваюсь, двигаю головой и шеей, руки на поясе.       — Его смерть интересна.       Фотография обычного трупа. Молодой парень на снегу, а под майкой растянутый позвоночник.       — Существует ли в мире идеальное убийство, преступление? — смотрю на проезжающие автомобили за окном.       — Если бы существовало, я бы остался без работы. Меня учили, и я до сих учусь управлять мёртвыми. Меня учили не бояться смерти. Мне вдолбили в голову, что каждая смерть и каждый мертвец не оставляют тайн и недосказанности.       — Как Вы относитесь к эвтаназии?       — Крайне отрицательно.       — Почему? — жизнь улицы не привлекает, волнует мнение эксперта.       — Низкий поступок. Решение не умирающего, а человека, который пообещал ухаживать за нуждающимся — например, родственник. Когда нам что-то надоедает, мы бросаем это. Аналогичный принцип: не больной устал болеть, а ты устал караулить его.       — Даже лейкемия?       — Она лечится, Ян Андреевич.       — Она не лечится… Меня уверяли, что лейкемию возможно вылечить… её лечили, а потом отправили человека домой умирать.       — У Вас онкология?       Я вновь смотрю на кости. Они не гниют в земле, показывают себя за стеклом. «Кремация. Не хочу, чтобы черви сжирали меня».       — Ян Андреевич, я знаю случаи, когда люди на последней стадии рака, со множеством метастаз выздоравливали, и они не заикались об эвтаназии.       — Всё, что у Вас есть — знания и много практики. Ни одна смерть Вас не удивит, ни одна смерть Вас не страшит. В реальности же, Эдуард Карлович, жизнь невыносимо несправедлива, — я вытираю текущую вдоль носа слезу и поворачиваюсь лицом к Кайдановскому. — Спасибо за проделанную работу, — кладу пачку денег на стол. — Столько хватит?       Сорок тысяч крупными и мелкими купюрами. Половина моей зарплаты и часть пособия онкобольного. Подавитесь своей десяткой!       — Нет, — Кайдановский качает головой, глядя на деньги.       — Ещё столько же? — паршивец! Жадный.       — Я взялся за дело не из-за денег. Помнится, Вы предлагали тридцать тысяч.       Убираю в карман две пятёрки:       — Лучше?       — Ян Андреевич, у меня был тяжёлый день. Простите. По вторникам я не работаю в институте. Полагаю, наша встреча подошла к концу. Благодарю за возможность поучаствовать в столь старом деле, и отдельное спасибо за уикенд в Мурманске.       Он ждёт, когда я заберу деньги. Благородный рыцарь в синей форме. Я бы не выдержал поездки с тобой в Мурманск. Бедная Ева.       — У Евы Александровны всё хорошо? — спрашивает неуверенно перед моим выходом из кабинета.       — Она на больничном. Лежит дома с температурой тридцать девять. Отлично съездили в Мурманск, Эдуард Карлович, замечательно! Нужно много раз подумать, прежде чем отпускать с Вами напарницу.       — Нужно тщательно подбирать напарников, — высокомерно. — Молодая девушка на эту роль явно не подходит.       — А она возлагала на Вас надежды… — его глаза превращаются в человеческие, голубые. — Всего наилучшего, Эдуард Карлович.       В коридоре со мной прощаются медсестра и Рубен, но я их не замечаю, потому что кручу на пальце обручальное кольцо.       В личном кабинете прослушиваю запись, подлинную историю, и в семь вечера еду домой. Она ещё передвигается и делает вид, что болезнь не тревожит. Илья разогревает ужин, сын в десять лет стоит у газовой плиты. Семейная трапеза давно перестала быть особенной. Чаще мы говорим о хорошем, потому что плохого в нашей жизни достаточно. Прошлой весной ей поставили диагноз, летом — приговор. Как сказать сыну, что его мама умирает? Ужасно просто. «Твоя мама умирает». Раньше Илья после школы гулял с друзьями, перекидывал ответственность за подаренную ему собаку на родителей. Сын начал взрослеть прошлой весной.       — Па, я погуляю с Топиком? — он в проёме между коридором и кухней, на нём джинсы и водолазка, в руке ошейник.       — Конечно. Будь, пожалуйста, осторожен.       Вест-хайленд-терьер не приучен к комбинезонам, но Илья каким-то образом сумел изменить Топика. Я гуляю по утрам, сын — днём и вечером, хотя вестик привык к двухразовому выгулу. Ты бежишь из дома, чтобы выплакаться.       — Хочешь, пойдём вместе? — она выходит из ванной, где только что освободила желудок от ужина и раковых частичек.       — Не, мам. Иди отдыхай. Мы бегаем, а тебе трудно быстро ходить.       С улыбкой на лице и белой собакой в разноцветном комбинезоне Илья уходит на прогулку.       — Совсем плохо? — я тушу сигарету в пепельнице. Люда садится ко мне за стол.       — Сделаешь укол? Пока Илюши нет. Не хочу, чтобы он чувствовал вонь.       Лекарство для раковых больных. Кто знает, что ожидающих смерть лечат мёртвыми? У соседа с десятого этажа болела собака — рак гортани, врачи прописали лекарство. На удивление, собака прожила несколько лет с раком. Мою жену спасает ветеринар, а не онколог. Препарат изготовлен из переработанных костей и пахнет соответствующе. Укол. Через пару минут Люде станет немного полегче.       — Ты задумчивый, — она берёт меня за руку. — Раньше всегда рассказывал о происшествиях на работе.       Я перестал рассказывать, чтобы не травмировать тебя. Твоё состояние ухудшается день ото дня.       — «За 26 километров» окончательно закрыто. Судмедэксперт дал «показания».       — Что он сказал?       Я беру с тумбы телефон и включаю запись. Под страшные слова Кайдановского лицо Люды искажается. Она хватается за меня, как за последнюю надежду.       — …вот, что произошло в 1983-м году, — признание кончается.       Люда закрывает лицо руками, я слышу её плач:       — Тридцать шесть лет… Ян, неужели так всё и было?       — Кайдановский не станет врать.       — Ты заплатил ему?       — Он отказался. Скажи, что нам делать? Нельзя обнародовать признание. Обнародуем — подставим Кайдановского, а с ним лучше не шутить.       — Позвоним тёте Свете и свяжемся с Алей в доме для престарелых.       Год назад, когда Люда общалась по телефону с родственниками из Мурманска, её тётя Светлана Корабельщикова сообщила об Альцгеймере Алевтины Моховой. До женитьбы я знал, что в семье Люды в 1983-м произошла трагедия. Она говорила, что это тайна, с которой им придётся смириться на всю оставшуюся жизнь. Внезапная болезнь матери Багира меня насторожила, я нехотя взялся за расследование давнего дела. Два месяца назад Светлана Корабельщикова связалась со мной и сказала, что ей приснилась дочь Ира, двоюродная сестра моей Люды. Когда Иры не стало, Людмиле Корабельщиковой было три года. Моя жена не доживёт до сорока лет. Могу я исполнить долг криминалиста, прибегнув к подручным средствам? Могу я поступить как любящий муж?       — Позвоним завтра? Я отвезу Илью в школу, а на работу поеду попозже. Мы вместе сообщим твоей тёте об Ире и остальных.       — Да, — соглашается Люда, — так и сделаем.       Илья с Топиком отряхиваются в коридоре — надо идти мыть грязные лапы.       — Хорошо погуляли?       — Да, мам.       Белая «клякса» бежит за Ильёй в его комнату. Илья обнимет Топика и снова заплачет.       Я несу на руках Люду в спальню. Ты сильная, раз передвигаешься дома на одной ноге. «Не нужен протез. Вот ещё, тратиться, чтобы после моей смерти выкинуть деревянную ногу». Лейкемия поразила нижние конечности: левая не выдержала первой, правая работает за двоих.       — Полегчало после укола? — я укладываю её в кровать и накрываю одеялом культю.       — Да. Надеюсь, ночью буду спать.       — А на душе стало получше?       — Почему Сакиев рассказал правду именно судмедэксперту?       В порыве ненависти я признался Сакиеву на первой встрече, кем являюсь убитой студентке. Он посмеялся и процедил: «Корабельщикова заслужила смерть». Как оказалось, были на то причины.       — Почуял в нём что-то неладное.       — Голос у судмедэксперта не как у маньяка.       — Ты не знаешь его наверняка, да и я тоже.       — Ян, — она кладёт руку на щеку, — как же глупо получилось. Этого можно было избежать.       — Страшно, когда люди не понимают друг друга. Поговорить — не судьба. Сразу берутся за оружие.       — Глупо. Как же глупо получилось.       — Думаешь, современность сильно отличается от того времени? Если бы подобное произошло сейчас, преступление ничем бы не отличалось.       — Знаешь, что самое отвратительное? Сакиева тоже можно понять.       Я же сказал, что это личное дело.